Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 61 страниц)

Переполненная камера

После прихода 106-й мы пусть со скрипом, но стали приспосабливаться к перенаселенности. Стали потихоньку общаться с новоприбывшими… Узнали, что в 106-й камере начали делать ремонт. И их целиком должны были перевести в уже отремонтированную пустующую камеру. Но в последний момент произошел большой конфликт, практически бунт на корабле: половина людей захотели выбрать в старшие другую девчонку, которая этот бунт и подготовила. А остальные были за Зою Норкину. Начался скандал, дошло даже до драки. К Норкиной полезли с кулаками, та ответила – и понеслось! В дело вмешались сотрудники, и камеру было решено разделить. Людям предложили выбрать, с кем они уходят. Вот так вот приверженцы Норкиной и оказались в нашей камере.

После обеда начали распределять спальные места. Ракият долго совещалась с Маришкой и остальными нашими старосидами. Также призвали на совет и Норкину. Она должна была подсказать, кто из ее людей как себя зарекомендовал, у кого какие заболевания и прочее…

И вот началось глобальное переселение. Эдакая игра в пятнашки. Почти всех пришлось двигать-перемещать. Переместили и меня.

Мне приказали переехать на соседние нары – на верхнее место. А я уже привыкла к этому нижнему, и мне совершенно не хотелось перемещаться. Я попыталась возразить: «А может, не надо?» Может кого-то другого передвинете, а меня, мол, не трогайте. На что Ракият посмотрела на меня ледяным взглядом: «Переезжай!» – и все тут. Это было в первый и последний раз, когда я попыталась спорить с решениями старшей. Я поняла, что слово старшей – действительно закон – по крайней мере, в этой камере. Повздыхала и стала собирать вещи.

Во мне говорила инертность и тяга к чему-то привычному. А может, лень и страх перед всякими переменами. Все вот эти жалкие качества человеческой натуры. Ведь очень скоро я поняла, что наверху, на новом месте, гораздо удобнее! Рядом никто не гоняет «дороги», не мешает спокойно спать. На втором ярусе светлее. Поэтому удобнее и рисовать, и читать, и писать… Никто не видит, чем именно я занимаюсь. Никто не заглядывает в мои записи. Можно сказать, что я – в относительном одиночестве…

Теперь по одну сторону от меня было место Вячеславны. Но в данный момент ее не было – она уехала на «Матроску», чтобы получить справку о хронических пенсионерских заболеваниях. По другую сторону оказалась Поля Митрова, молчаливая девушка с нездоровой полнотой и с грустными голубыми глазами. А внизу подо мной поселили женщину из 106-й камеры. Луизу. Она стала одной из самых пожилых дам в нашей камере. Ей было около 70 лет. Но она совершенно выбивалась из ряда тюремных старух своей неординарностью!

Луизу обвиняли в вымогательстве у партнера по ее собственной фирме. Но по ее словам, ничего такого она не совершила. Партнер написал на нее заявление в полицию, чтобы выдавить из бизнеса и стать его единоличным владельцем. Луиза находилась все следствие под домашним арестом, но на время судов ее посадили в СИЗО, где она жила уже несколько месяцев.

Луиза владела крупным строительным бизнесом и имела неплохой счет в банке. С соответствующими атрибутами роскошной жизни. По крайней мере то, что мы видели, красноречиво об этом свидетельствовало. Ухоженное моложавое лицо, со следами пластических операций. Сухощавая стройная фигура. Хорошая осанка – совершенно не стариковская. Носила она молодежные спортивные костюмы дорогих брендов: Chanel, Louis Vuitton и что-то там еще. Она пользовалась дорогой косметикой, ходила на прогулки и во дворике все время старалась заниматься гимнастикой. Проявляла редкую в этих краях бодрость и деятельность. Читала книги, учила французский язык, чередуя эти занятия с работой над документами. В тот момент у Луизы как раз шли суды. Самый разгар разбирательства. И она настраивала себя очень по-боевому. Луиза уверяла, что непременно выйдет на свободу: «Потому что дело дутое, и у обвинения нет никаких доказательств! Правда на моей стороне!»

Так и вышло. Спустя примерно пару недель Луиза не вернулась с приговора. Болтали, что ей удалось «договориться» с судьей, но что там было на самом деле – конечно же, никто не знал. Главное – она ушла домой, и сизошный кошмар коснулся ее совсем ненадолго.

Луиза тесно общалась со своей сокамерницей по 106-й, девочкой Замирой. Они очень подружились и несмотря на то, что Замира годилась ей во внучки – держались на равных. Помимо того, что они семейничали, то есть вместе ели, делили хозяйство, вещи – Луиза помогала Замире с бумагами. Еще учила французскому. Заставляла вместе заниматься гимнастикой. Иными словами, всячески опекала. И говорила, что после того, как Замира освободится, она возьмет ее к себе на работу. Были ли это просто пустые обещания, которые так часто раздаются в тюрьме?.. Не знаю. Надеюсь, что нет, так как далее освободившаяся Луиза вроде бы помнила о своих посулах. Замира рассказывала, что Луиза приходит к ней на суды. «Такая красивая, в норковой шубе, со своим молодым мужем!..» Также Луиза делала для Замиры заказы в магазине. Значит, она и правда думала о своей любимой подопечной.

Симпатичная, очень искренняя, с приятными манерами – Замира не могла не нравиться. На вид ей было едва за двадцать. Восточная внешность: раскосые глаза, белое анимешное личико, длинные черные волосы. А когда ей «по наследству» перешли все Луизины брендовые костюмы, Замира стала выглядеть во всех этих «гуччи-версаче» настоящей красоткой…

Она побывала замужем здесь, в Москве. Родила ребенка. И уголовное дело ее было совершенно диким! Ее обвиняли в организации вымогательства у собственного бывшего мужа. Но в реальности – она лишь попросила какого-то своего знакомого «серьезно» поговорить с бывшим, чтобы тот выплатил набежавшие алименты. К ее несчастью, муж был сотрудником правоохранительных органов, а тот «знакомый» оказался бандитом со стажем, успевшим засветиться в нескольких преступных эпизодах. Его в тот момент как раз «вели»: прослушивали и записывали. Поэтому и просьба Замиры «разобраться с мужем» тоже оказалась на пленке.

Данный эпизод следствие могло бы и проигнорировать. Их-то не очень интересовала история с алиментами и какая-то девица. Но бывший муж Замиры выжал из ситуации максимум. Написал заявление, поговорил с кем надо – и вот Замира оказалась в тюряге. В итоге ей стали вменять еще и участие в реальной преступной группе. И наказание ей грозило серьезное. Так что когда Замира вернулась с приговора, привезя цифру «четыре года», то была более чем довольна. Ей дали «ниже низшего»! Она говорила, что ей очень повезло! И тут сыграло роль наличие маленького ребенка. А я думала, в чем же «повезло»? Она же по сути не виновата! Ведь очевидно, что ее бывший просто мстит. Он, по ее словам, очень не хотел отдавать ей ребенка. А теперь – воспользовался ситуацией и вовсе посадил в тюрьму… У меня в голове не укладывалось, ведь он когда-то любил эту девушку, а сейчас она к тому же мать его ребенка – и разве можно поступать с ней так жестоко?..

Но Замира упорно твердила: «Мне очень повезло…» А дальше по этой логике – ей повезло еще больше. На слушании апелляционной жалобы – ей скинули целый год! То есть ее срок с четырех лет снизился до трех, что было большой редкостью. На «апелляшке» редко срезали срок, да еще и на целую четверть. Вся камера тогда несколько дней радостно гудела – хоть кто-то отвоевал кусок свободы! Все очень радовались за Замиру, а она – больше всех. Сложилось ли у них дальше с Луизой – я не знаю. В любом случае – она была молодой, красивой, и все у нее и правда было впереди…

Двадцать с лишним человек из 106-й прожили у нас не два дня, как обещали сотрудники, а намного-намного дольше. Поначалу было очень неудобно и очень тесно. Люди роились повсюду: гигантские очереди в туалет, в душ, за кухонные столы. В такой экстренной ситуации разрешили мыться и стирать по ночам. И вода в душевой и постирочной лилась почти круглые сутки. По ночам лишние занимали весь свободный пол: на кухне и даже на «пятачке». Повсюду громоздились матрацы, сумки, баулы. Дежура на утренней проверке закрывали глаза на этот хаос, а мы демонстративно вообще перестали следить за приличным обликом камеры. Жили в состоянии: «Да здравствует бардак!» Так все и попривыкли к этой, казалось бы, невыносимой тесноте.

А к нам все заводили и заводили новых людей. Почти каждый день на пороге камеры появлялся кто-нибудь с матрацем. Ракият пыталась возмущаться: «Ну куда? У нас и так на полу спят!» – но все больше для проформы. Мнение заключенных для дежуров ничего не значило. И тем более то, что кто-то из них спит на полу. Не они же там спят…

И вот, почти под Новый год к нам заводят Ольгу Ивкину. Заходит такая в камеру – все в тех же трениках и футболке, с той же кучей баулов с хламом. Значит ей удалось-таки вернуться на общий корпус! А я и думать уже забыла о ней, и обо всех тех, кто остался на спецах. Удивилась: «Надо же как бывает – снова в одной камере!»

Когда Ивкина сообщила, что она прибыла со спецов, меня подозвала к себе Маришка. Расспросила, как там и что, чем занималась Ивкина на спецблоке, как себя вела… Я рассказала все, что смогла вспомнить. То есть ничего плохого о поведении Ивкиной сказать не могла. Нормальная адекватная тетка. Ну а поскольку Ивкина и правда была крайне адекватной, то приняли ее неплохо. В 107-й она не так уж выделялась из общей толпы своим нелепым расхристанным видом. Публика тут была более разношерстной, в отличии от спецблочной «элиты». Здесь сидели женщины совсем без какой-либо поддержки с воли – без вещей, продуктов, предметов гигиены. Выглядеть расхлябано не возбранялось, главное – быть всегда чистой и хорошо пахнущей, вот за этим следили строго! Здесь ценились не внешность и одежда, а человеческое нутро, которое в тюрьме вылезало на всеобщее обозрение очень быстро.

Ивкиной сразу же выделили спальное место на нарах – с учетом ее возраста, болячек, и того фактора, что она старосид. Практически в день прибытия дали возможность позвонить, да и потом никогда в этом не отказывали. Ивкина осталась довольна и ничего не замышляла. У нее как раз надвигалась очередная серия судов, и единственное, что ее интересовало – это доступная мобильная связь. Было не до интриг и не до «бизнеса». Ей только-только прислали второе обвинительное – не менее объемное, чем когда-то было у Тамары. Ивкина быстренько проштудировала его и объявила: «Ничего не поменяли, вот идиоты! Нас же снова вернут на дослед!..» Так и вышло: и вторая попытка начать ее суды закончилась ровно тем же – она съездила на первое заседание, и дело снова ушло на дослед. Сразу после этого Ивкину повезли на очередной суд по мере пресечения. И она с него… не вернулась. Уехала домой! Ведь к тому моменту Ивкина содержалась в СИЗО более трех лет. То есть все законные сроки содержания под стражей на досудебной стадии уже истекли. Этот фактор, вкупе с горой написанных ею жалоб, ходатайств, заявлений, плюс имеющиеся медицинские заключения – перевесили наконец чашу правосудийных весов в ее сторону. Ивкину отпустили-таки под домашний арест. Железная тюремная челюсть разжалась, и жертва ускользнула…

…А мы продолжили жить дальше. Поначалу люди из 106-й общались, в основном, только друг с другом. Но неизбежно началась диффузия. Слово за слово – и стали возникать новые взаимные симпатии и дружеские союзы.

Очень многим новоприбывшим наша камера пришлась весьма по вкусу. Я даже услышала комментарий, резанувший ухо: «Какая богатенькая, сладенькая камера…» Ну и разбойницы! «Сладкий» – так разводилы обычно говорят о том, от кого хотят поживиться. Я задумалась. В нашей камере, возможно, действительно было относительно «сладко». Все еще полно телефонов, и 106-ю к ним допустили в первый же вечер. Все, кто захотел, смогли позвонить домой и рассказать свои новости. Причем предоставляли эту опцию у нас совершенно бесплатно. А в 106-й, судя по всему, с телефонами был большой напряг… А еще у нас никто ни к кому в принципе не лез, каждый мог делать все, что хочет – лишь бы не мешал другим… Скорее всего, в других местах порядки были гораздо жестче…

К тому моменту, когда сотрудники объявили, что десять человек из 106-й должны приготовиться к переводу, легко нашлись те, кто решил остаться у нас более чем добровольно. Зоя Норкина быстро составила список тех, кто уходит, передала его дежурке, и спустя пару часов в нашей камере остался ровно сорок один человек, столько, сколько и положено…

Благодаря такому вливанию состав нашей камеры изменился невероятно быстро. Да так, что, когда Вячеславна вернулась с «Матроски», измученная и похудевшая, она очень долго не могла опомниться от этих изменений. Сидела, выпучив глаза: «Кто все эти люди? Как будто в другую камеру вернулась!»

Готовимся к Новому году

За два дня до Нового года ко мне подбегает Маришка:

– Людка, есть важно дело! Нужно нарисовать на окнах новогодние картинки. Ну там снежинки, Деда Мороза, елку… В общем, нарисуешь? По-братски?

«По-братски» – любимое Маришкино тюремное выражение, заменяющее «пожалуйста».

– А разве это разрешено? – удивляюсь я.

– На Новый год – да, разрешено… Сможешь?

– Ну конечно, смогу! А чем?

– Зубной пастой. Я тебе все найду.

– Так… А чем рисовать-то? Не пальцами же!

– Ну щеткой зубной. Больше ничего нет. Щетку тоже дам…

– Хм… Да щетки у меня самой есть. А нет случайно кистей? Ну для макияжа. Старые какие-нибудь кисти для румян, для теней?..

– А что, ими можно?

– Конечно! И такой кистью было бы намного лучше, чем зубной щеткой…

– Хорошо, я поищу!

И вот Маришка притаскивает кучу белых тюбиков с зубной пастой – она кликнула клич по камере: «Девочки! Сдайте всю хозовскую пасту!» – и почти все безоговорочно выгребли свои запасы. Нам ежемесячно раздавали бесплатные гигиенические наборы: маленький унылый NoName тюбик с зубной пастой, кусок хозяйственного мыла и пачку прокладок. Той пастой никто почти не пользовался, так как она была жуткого вкуса и разъедала слизистые. Но ее применяли как средство для полировки кранов, чайников, чистки обуви и так далее. И вот теперь она пригодилась как краска. Маришка подсказала, как можно сделать голубой цвет – в зубную пасту нужно выдавить пасту из синей ручки. Я так и сделала. Кто-то выделил пару тюбиков «Colgate» с пастой зеленого цвета. Круто! Значит, можно будет нарисовать все в цвете!

– А сможешь достать красную ручку? – спрашиваю. Красные ручки в СИЗО не разрешались. Опять же – по неведомым мне причинам. Но я знала, что некоторые умудрялись их как-то получать. Я видела, как их использовали для рисования самодельных карт – «бубей» и «червей».

Конечно же, Маришка достала красную ручку! Ей никто не смел отказывать. Также она нашла мне и кисточку для румян, которая выглядела почти как настоящий колонок для акварели – с пластиковой ручкой, длинным ворсом.

Я безусловно обрадовалась этому заданию. Еще бы – наконец-то выпадает возможность порисовать на больших поверхностях! Пусть и зубной пастой! Нужно разукрасить целых шесть огромных окон, и я могу изобразить что захочу! В рамках техзадания конечно. Я рисовала целый день. До окон можно было достать, лишь взобравшись на второй ярус нар, и все, кто жил перед окнами, безоговорочно уступали мне свои постели. К вечеру на стеклах появились изображения Деда Мороза, снеговика, елки, мешка с подарками, надписи из еловых лап – «2017», «С Новым годом!» и… деревянной уютной избушки с табличкой «Милый дом». К этому моменту я уже несколько дней вовсю корпела над новогодними открытками – мне их поназаказывали почти все девчонки. Пришлось нарисовать штук пятьдесят разных рисунков. Поэтому над новогодними сюжетами я даже не задумывалась. Просто взяла и перенесла несколько иллюстраций с открыток на окна. Смасштабировала!

Когда я закончила, Маришка пришла в восторг:

– Очень красиво! Людка, ты молодец! Осталась еще паста?

– Да. Полно…

– Класс! Давай еще дверь разукрась!

Она с остальными девчонками занималась тем, что обклеивала все стены и поверхности камеры вырезанными из бумаги снежинками. Клеили на мыльный раствор. И как раз добрались до входной двери.

Я разрисовала еловыми лапами всю дверь плюс прошлась вдоль проема, по корме, вокруг глазков. В итоге эта жуткая, ненавистная всеми дверь преобразилась, стала нарядной и даже немного сказочной. Да и вся камера узнавалась с трудом. Помимо снежинок – повсюду появилась невесть откуда взявшаяся цветная мишура. Девчонки обмотали ею нары: изголовья, лесенки и прочие железные элементы. И убогие облупленные шконки чудесным образом превратились в ажурные сверкающие конструкции. Со всего потолка свисали серебристые нити дождика. С длинных галогеновых ламп, а еще кто-то придумал намотать дождики на маленькие комочки ваты и облепить ими сам потолок. И теперь возникало ощущение, что мы в пещере, а откуда-то сверху свисают тоненькие сосульки. На тумбочке, стоявшей на «пятачке», появилась миниатюрная пластиковая елка с крошечными игрушками. Это Маришка вытащила ее откуда-то из своих загашников.

Оксана Казакова тоже вытащила елочку. Еще меньшего размера, но украшенную светодиодами на батарейках. И когда ее включали, та начала переливаться веселыми цветными огоньками… И откуда у нее такое сверкающее чудо?.. Хотя, конечно, за столько тюремных лет Оксана чем только тут не обзавелась. У нее был даже собственный холодильник! Да, одним из трех наших холодильников владела Оксана. Она каким-то образом договорилась с тюремным начальством, организовала покупку этого холодильника и его дальнейшую транспортировку. Даже вообразить не могу, каким образом эта белая двухкамерная громадина была доставлена сюда, в СИЗО? В своем холодильнике Оксана пользовалась только одной полочкой. А все остальное было отдано на общак…

Я оглядывалась вокруг и поверить не могла – неужели это наша камера? Когда дежура на следующий день пришли на утреннюю проверку, они тоже, видимо, были поражены получившейся красотой. Потому что после этого к нам в камеру стали вдруг забегать и другие сотрудники. Посмотреть. А перед самим Новым годом зашел и начальник СИЗО. Поздравил с наступающим, пожелал всем здоровья, благополучия и… свободы. И еще добавил, что наша камера украшена лучше всех в изоляторе. Его что, заколдовал добрый волшебник? Но всем стало очень приятно от такого комплимента!

Да и вообще, все эти новогодние «каникулярные» дни оказались неожиданно теплыми, светлыми и очень спокойными. Все расслабились и будто бы выдохнули, так как точно знали, что в ближайшие десять дней не придется ехать ни в суд, ни на допрос или еще как-то мучиться… Не работали почта, спецчасть, медка, спортзал, посылочная… Число вторжений сотрудников в нашу жизнь свелось к минимуму. Остались лишь раздачи еды, проверки и прогулки…

Дежура все это время почти не появлялись, а если кто-то и приходил, то ненадолго и в крайне благодушном состоянии. Маришка сказала, что в эти дни не бывает обысков. Так что мы выдохнули еще и в этом смысле. Хоть ненадолго, но «разжали булки»…

Очень многие наполучали гостинцев для праздничного стола, и в камере образовался катастрофический переизбыток быстропортящейся еды: рыба, нарезки, колбасы, сыры, фрукты, зелень, тортики… Все три холодильника были набиты под завязку. А многое просто не влезло. И тогда лишнее вывесили в пакетах на улицу, на мороз. Из форточек.

Вячеславна решила вывесить за окно свою копченую курицу. А когда стала затаскивать обратно в камеру – то курица не смогла пролезть сквозь прутья решетки. Заморозилась в неподходящей позе, раскорякой. Застряла! Вячеславна дергает ее туда-сюда – ничего не выходит. Подоспела и Доброва на помощь. Ни в какую! И вот они вдвоем, в четыре высунутые из окна руки – пытаются как-то заломать заледенелые растопыренные ноги и крылья этой курицы, чтобы та наконец пролезла. Машут руками, кряхтят, переругиваются. И это зрелище показалось мне таким домашним, таким потешным, что я – неожиданно даже для самой себя – стала вдруг смеяться. И что вы думаете – я наблюдала за Вячеславной, а Маришка, оказывается, наблюдала за мной! Или вернее – за всем на свете. Вот у кого всегда ушки на макушке! Услышав мой смех, она вдруг воскликнула:

– Людка! Да ты оказывается умеешь смеяться! В первый раз вообще вижу, что ты смеешься! Вот так чудеса! – и сама заулыбалась.

А я задумалась. Ничего себе! Выходит, я – незаметно для себя – превратилась в Царевну Несмеяну? В маленького Тима Талера?[14]14
  «Тим Талер, или Проданный смех» – сказочно-философская повесть немецкого писателя Джеймса Крюса.


[Закрыть] Я и правда за этот почти год ни разу не рассмеялась, а улыбалась, пожалуй, лишь пару раз… Почему? Как так вышло? Я словно заморозилась, как эта пресловутая курица, и отложила все свои эмоции на будущее – на то время, когда окажусь на свободе. Можно ли было считать меня живой в таком случае? Жила ли я? Я не знала… Что ж, это все очень грустно, но по-другому я тут не продержалась бы…

Но в новогодние праздники я все же чуток оттаяла. Не могла не оттаять!

Девчонки суетились на кухне, строгали салаты. Под «Голубые огоньки», «Иронию судьбы…», идущие по телеку непрерывным потоком. Хохотали над выученным наизусть «каждое 31 декабря мы ходим в баню…», подпевали Киркорову и Лепсу. На кухонных столах и тумбочках были выставлены миски с конфетами, яблоками, мандаринами – для всех желающих. Новогодние звуки из телевизора, характерный цитрусовый запах, разносившийся по всей камере – все это чуть ли не автоматически вызывало ощущение праздника. По условному рефлексу мы все, как собаки Павлова, вдруг повеселели и приободрились. Заблестели глаза, на лицах появились улыбки. В голосах зазвучала радость.

Ближе к полуночи атмосфера праздника усилилась. Все достали свои лучшие одежки, накрасились. Запахло духами – Маришка, обожающая Chanel № 5, вынула из тайных загашников ароматный «запрет» и щедро обрызгала себя и все вокруг. Раз в год не жалко! Люди в спортивных костюмах и с бесцветными лицами словно бы исчезли. Кто все эти барышни? Какие-то шикарные незнакомки! И я даже в какой-то момент едва узнала Ракият, Томскую, остальных… В ярких приталенных платьях, длинных узких юбках, с вечерним макияжем, со сложными прическами. И это было поразительно! Я словно бы узрела, какими эти девчонки могли бы быть в параллельной реальности, живи они сейчас на свободе…

У меня не было ни платья, ни специальных нарядов. Но я тоже поддалась всеобщей волне. Переоделась в неудобные узкие джинсы и кофту в обтяжку, которые все лежали на дне сумки мертвым грузом. Накрасилась. Очень ярко. Мне тоже захотелось побыть немного другой. Вспомнить себя прежнюю. А Маришка, впервые увидев меня с макияжем, поразилась: «Людка! Круто ты накрасилась! Можешь и меня так же?» – «Да, могу!» Я прихватила свое единственное тутошнее богатство, тени Guerlain, и пошла красить Маришку…

Тем временем, пока все красились и переодевались, Ракият по очереди вызывала народ к себе – «зайти» домой. То есть позвонить. Поздравить с Новым годом. Да и все в этот вечер достали свои трубки чуть ли не с обеда и болтали вовсю, почти не таясь. Ведь наступило негласное «водяное перемирие». По закону этих гребаных джунглей… Я тоже набрала сыну, друзьям, поговорила со всеми от души. И градус моего счастья повысился еще больше…