Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 61 страниц)

Пенсионерки

А наша «холодная война» с Кармой тем временем и не думала прекращаться. Эта сексотка продолжала свое черное дело: телефонов в нашей камере становилось все меньше и меньше. И все жили с постоянной задачей, куда и как спрятать телефон, чтобы уберечь? В этих заботах пришлось поучаствовать и мне, ведь вышло так, что в какой-то момент я тоже стала хозяйкой одного из телефонов. Вернее, одной из хозяек.

…Как-то раз меня пригласила к себе Ракият и сообщила, что внезапно появилась возможность приобрести телефон очень недорого. Купить его можно вскладчину. И не хочу ли я присоединиться?

– Если будешь участвовать, то с тебя пять тысяч.

– Хорошо! Мне нужно поговорить с волей, и тогда я отвечу.

– Ладно. Сегодня вечером поговоришь…

Я уже знала, что с таким предложением к кому попало не обращаются, что это право нужно заслужить, и была очень польщена. Плюс оплатить приобретение телефона означало получить гарантированный доступ к звонкам. А мне этого очень хотелось!

После отбоя Ракият дала мне позвонить. И я, недолго думая, набрала Вите Тимшину, своему бывшему коллеге и верному товарищу еще со вгиковских времен. Объяснила в двух словах ситуацию. Он тут же согласился помочь. Ракият дала номер карты Сбербанка, я скинула его Вите, он сразу же перевел деньги. Так все и произошло. На следующий день телефон уже был в нашей камере – пришел по ночной «дороге». И я звонила Вите уже со «своей» трубки.

Это был какой-то гибрид смартфона и кнопочного телефона. Старинная модель, очень маленького размера, а для тюрьмы это настоящая находка!

И хотя Ракият вела переговоры с участниками сделки со строжайшей секретностью, я вскорости выяснила, что одной из совладелиц телефона стала Вячеславна, другой – Ольга Николаевна, а третьей – моя соседка по нарам, еще одна пенсионерка – Алевтина Николаевна. Я прямо как Сол Гудман какой-то, оказалась в компании пенсионеров! Такой вот у нас образовался секретный клуб.

Алевтину Николаевну поселили ко мне после Розы. Эту бедную женщину взяли под арест после приговора. И трудно было представить более не сочетавшегося с тюрьмой человека. Она походила на героинь советского кино: очень интеллигентная и воспитанная, с безупречными манерами, проявляющимися в каждом слове и жесте. И никому даже не надо было спрашивать по какой статье она заехала – конечно же, по «экономической»! Она работала бухгалтером в какой-то прогоревшей ЖКХ-фирме. Все время судов и следствия Алевтина Николаевна находилась под домашним арестом, и очень надеялась, что ей не дадут реальный срок. Но увы, его дали. Целых шесть лет!

И вот она стоит на пороге нашей камеры – в юбке миди по моде 80-х – до середины икр, в кофточке на пуговках из той же эпохи, в черных капроновых колготках. На голове – шелковый платок. Прямо копия киногероини Ии Савиновой. Глаза – огромные, испуганные, заплаканные.

Ракият поговорила с ней и быстро поняла, что за этой женщиной нужен пригляд, хотя бы в первое время. Слишком в чужеродную среду она попала. Когда она поселила Алевтину Николаевну ко мне, то попросила, если что помочь новенькой. Я согласилась. Но вокруг Алевтины Николаевны и без меня тут же возник круг опекунов – наша православная диаспора во главе с Вячеславной.

Дело в том, что за время своего домашнего ареста Алевтина Николаевна стала страстной прихожанкой и в СИЗО заехала с кучей молитвенников, акафистов и псалтырей. На этой почве они с Вячеславной и сошлись. А еще на той, разумеется, что они все-таки были близки по возрасту и обе имели мужей, дожидающихся жен из тюрьмы, и поэтому могли часами обсуждать своих «Славиков» – их супруги оказались тезками.

После приговора адвокат Алевтины Николаевны написал «апелляшку». И теперь ей предстояло пробыть в изоляторе до самого слушания. Мы ей объяснили, что, скорее всего, ей придется ждать полгода, не меньше. А пока нужно как-то налаживать здесь жизнь. И поскольку у нее имелись родные, то все устроилось довольно-таки неплохо. Ей прислали вещи, домашнее постельное белье. Стали регулярно закупать продукты и товары из интернет-магазина, ежедневно заказывали горячие обеды, кулинарию. Да в таком количестве, что она не успевала все это съедать! Блюда портились, и Алевтина Николаевна их даже частенько выбрасывала. Глядя на это, многие возмущались: «Еду в тюрьме нельзя выбрасывать! Да это же грех! Почему бы не отдать лишнее тому, у кого ничего нет? Ведь большинство сидит тут безо всякой поддержки!»

Я тоже так считала и сама старалась раздавать лишние портящиеся продукты – что, правда, случалось нечасто. И Вячеславна – как бы хорошо ни относилась к Алевтине Николаевне – тоже неодобрительно качала головой, когда поднималась эта тема: «Надо хотя бы сказать родным, пусть перестанут заказывать столько еды! А так выбрасывать – не хорошо это!» Но в глаза Алевтине Николаевне Вячеславна этого не говорила. Да и остальные молчали. Потому что каждый имел право делать со своей едой все, что захочет. Однако это походило на сцену с какой-нибудь помещицей, которая на глазах голодных крестьянских ребятишек кормит пирожными свою пухлую собачку. А те смотрят и глотают слюнки…

Так почему же Алевтина Николаевна, эта чувствительная, возвышенная дама поступала так… не деликатно, что ли? Так гадко? Причем так не по-христиански? Хороший вопрос.

Я видела, что Алевтина Николаевна очень старается быть хорошей. Молится с утра до ночи. Держится со всеми вежливо и доброжелательно. Однажды к нам заехала бабка-транзитница. Восьмидесяти с лишним лет. Эта бабка едва ходила, даже едва двигалась. Ни есть не могла, ни одеваться самостоятельно. Только лежала. Так Алевтина Николаевна вдруг бросилась за ней ухаживать. Стала кормить с ложечки, стала ходить с ней в душ, одевалась в хозовский халат и прямо там под душем мыла эту бабку. Прям самаритянка, не меньше! И длилось это достаточно долго, пока бабку не увезли на «Серпы».

Но тюрьма – это то место, которое подымает из человеческого нутра самое подлинное. И не только самаритянское. А иногда самое неожиданное. И неприятное. И когда это всплывает, то это неизбежно видят все. Вот в чем еще суть… Здесь ничего ни от кого не скрыть. Все твои косяки выставляются на всеобщее обозрение словно под светом софитов. И от этого они кажутся еще более безобразными. И дальше ты должен с этим как-то разбираться. Или что-то менять в себе, в своем поведении. Или делать вид, что ничего не происходит. То есть прятать голову в песок. Алевтина Николаевна выбрала второе.

Это не говорило о том, что она плохая. Вовсе нет! Я убеждена, что на свете нет никого, кто идеален и кто всегда поступает правильно. Тем более в тюрьме. Я, к примеру, уж точно! Просто Алевтина Николаевна прошла это испытание вот таким вот образом. Так, как смогла. Вот и все…

Она просидела на «шестерке» восемь месяцев. До «апелляшки». И чуда, на которое она очень рассчитывала, о котором столько молилась, не случилось. Ее приговор оставили без изменения. Алевтина Николаевна поплакала, погоревала. И принялась подсчитывать. Она просидела под домашним арестом почти два года, значит, их можно вычесть из шести. Плюс СИЗО. В итоге ей остается до конца срока немногим более трех лет. В тот момент еще не приняли закон «день за полтора», и день домашнего ареста приравнивался к одному дню в изоляторе. Алевтине Николаевне, можно сказать, повезло. Так как потом «день» домашнего ареста стал считаться как лишь «половина дня» в СИЗО. И по новым правилам ей осталось бы сидеть не три, а целых четыре года!

А дальше у нее может быть УДО, причем достаточно скоро. Все вокруг старались внушить несчастной женщине эту спасительную мысль, и она за нее уцепилась. И уехала на зону в достаточно бодром настроении. К счастью, ее надежды оправдались. Алевтина Николаевна просидела в колонии год с хвостиком, после чего прошло слушание по УДО, и ее отпустили. Отмолила-таки себе почти два года свободы!

Другая пенсионерка – Ольга Николаевна – находилась в этой камере уже достаточно давно, более двух лет. Очень маленькая, очень худенькая, и при этом обладательница огромнейшего бюста. С испуганной улыбкой, с большими печальными глазами… Ольга Николаевна никогда ни к кому не лезла, тихонько сидела на своем месте и читала – или любовные романчики, или же молитвенники.

Казалось бы, что эта старушка – божий одуванчик – делает в тюрьме? Судя по обвинению, Ольга Николаевна и еще одна бабуля напали на третью бабулю и отняли у той деньги – какую-то чепуховую сумму. В общем, получились разбой и грабеж. Очень серьезные статьи! Ситуация, реально притянутая за уши. Недоразумение! Просто три бабки поругались и вмешали в свое дело полицию. В итоге две из них заехали в тюрягу. Ольга Николаевна имела нормальную обеспеченную семью, жила недалеко от центра Москвы. У нее был любящий взрослый сын, который всячески поддерживал ее в СИЗО. Дома ее ждали две любимые собачки – пекинесы – я не раз рисовала по их фотографиям открыточки. Какой тут мог быть грабеж? Какой разбой?

Наблюдая за Ольгой Николаевной день за днем, я ни за что не могла поверить, что она реально сделала то, за что ее судили. Ну никак в голове не укладывалось! Ольгу Николаевну все в камере очень любили. Да и я, когда с ней познакомилась поближе, тоже полюбила. Она была очень простой и искренней. И на редкость добрейшей душой. Из тех, у кого можно что-то попросить и тебе не будет при этом дискомфортно. Она оказалась единственным в тюрьме человеком, к кому я обращалась пару раз с просьбой «дать взаймы»: бумагу там или сахар. С остальными же старалась придерживаться принципа: «Не верь, не бойся, не проси…»

Лиза Симонова

Именно Ольга Николаевна, ангельская душа, стала первой, кто приветил нашу знаменитую арестантку Лизу Симонову. Лизку.

…На дворе стояло жаркое лето. И вот на пороге камеры возникает маленькая хрупкая девочка. Такая… летняя-летняя. На вид лет… тринадцати. Длинные ровно подстриженные волосы пшеничного цвета. Спокойное открытое лицо без грамма косметики, лучистые голубые глаза, на губах полуулыбка. Как оказалось, это особенность Лизкиного лица – застывшая загадочная полуулыбка. Как у юной Джоконды. В коротенькой синей юбочке воланами. Тонкое бедро – забинтовано. Накануне приговора Лизка сделала большую татуировку на бедре. Как потом рассказывала, она не думала, что ей дадут реальный срок, вот и набила татуху – огромного цветного осьминога.

Все время до приговора она проходила под подпиской о невыезде, то есть фактически на свободе. И вот получила три года реального срока! А судили ее по делу Максима Марцинкевича, того самого знаменитого «Тесака». За участие в группе «Оккупай-педофиляй-наркофиляй». Как Лизка рассказывала, они ловили на «живцов» педофилов и нарколыг, а потом сдавали тех ментам. Но иногда, видимо, случались эксцессы в исполнении – нарколыгам и педофилам раздавались тумаки. Но глядя на Лизку, похожую на миниатюрную девочку-анимешку из японской манги, нипочем не верилось, что она как-то участвовала в этом раздавании тумаков. Я так поняла, что все они даже не задумывались, что нарушают какие-то законы. Для нее и основной массы этих ребят это было типа игры в «робин гудов». Ну по крайней мере, так Лизка рассказывала.

И вот теперь этих юных «мстителей» наказали уже самих. За разбой. Посадив в тюрьму всерьез и некоторых из них надолго. Тесаку дали десять лет. Но для маленькой Лизки – еще вчерашней школьницы, а теперь первокурсницы юрфака, выданные нашим правосудием три года оказались тем еще «обухом по голове». Никто такого не ожидал! Все ее подельники, адвокаты, правозащитники были уверены, что ей дадут условный срок. И точно не посадят в тюрьму. Поэтому Лизка пришла на приговор в таком неподходящем наряде и без заранее приготовленной «тревожной сумки» со всем необходимым.

Теперь ее адвокаты собирались написать на приговор апелляционную жалобу. Рассмотрения которой ей придется ждать на «шестерке». Сколько ждать – неизвестно. Но, скорее всего, очень и очень долго…

Ольга Николаевна, как увидела ее, тут же встрепенулась:

– О! Я ее знаю! Вчера вместе ехали в автозаке! Хорошая такая девочка! И совсем молоденькая еще, бедняжка…

Ольга Николаевна подождала, когда с Лизкой переговорят наши «старшие», а затем позвала ее к себе в «гости»:

– Присаживайся! Можешь сидеть у меня сколько захочешь! Места хватит.

И Лизка пару дней сидела у Ольги Николаевны – с книжкой в руках. Которую взяла в камерной библиотеке. Сидит в своей короткой юбочке, напряженная, прямая как палка. Смотрит в книгу, а страницы не переворачивает. Словно ждет чего-то! Видимо, еще не совсем осознала, что она действительно в тюрьме. По-настоящему. И это вовсе не игра!

Этот добрый жест Ольги Николаевны был как нельзя кстати. Дело в том, в камеру снова заселили слишком много людей. Пусть не под шестьдесят человек, как зимой, но мест на всех все же не хватало. Несколько лишних человек спали на раскладушках, которые по утрам нужно было выносить из камеры. Лизке и пришлось стать одной из таких «лишних». Правда на очень короткое время.

Маришка в тот же вечер рассказала, что ей по поводу Лизки отзвонились еще накануне. Все-таки ее подельник Тесак, сидевший на «Матроске», обладал каким-то там влиянием. «Вежливые люди» попросили принять Лизку как полагается, присмотреть за ней и всячески приветить. В общем, «быть ласковой, одеть, обуть и накормить…» Поэтому Лизке очень скоро выделили хорошее спальное место – в обход всяческих очередей. И никто не задавал вопросы, все принимали существование некоторой тюремной иерархии и исключительных случаев. Лизка была самым настоящим исключительным случаем!

С самого первого дня ей стали приносить горы писем. Их доставляли по понедельникам, средам, пятницам, и почти все письма оказывались для Лизки. Десять-двадцать писем «для Симоновой» очень скоро стали для всех привычными. Ей писали незнакомые люди – фанаты и поклонники. Как поп-звезде какой-нибудь. Но и друзья, и родные с самых первых дней стали оказывать Лизке всю необходимую поддержку. Тут же организовали ей доставку продуктов, передач, книг и всего прочего.

Несколько раз в неделю ее стабильно навещал адвокат. И Лизка выходила на «следку». Просто ради того, чтобы развеяться. Возвращалась с журналами, жвачками и какой-нибудь вкуснятиной из «Макдака». Один визит адвоката в женское СИЗО стоил минимум 20 тысяч рублей. И судя по всему, Лизкины «покровители» ничего для нее не жалели. Очень скоро она получила свой личный мобильник – маленький айфон. И наушники к нему. И стала получать все это регулярно, когда что-то отшманывалось. Несколько трубок она принесла как раз-таки со «следки».

Именно к Лизке стала персонально приходить небезызвестная правозащитница и журналистка Ева Меркачева. Она заходила в камеру в составе других «онкашников», а потом уединялась с Лизкой на кухне. Ева, как оказалось, защищала Лизку на суде как общественный защитник, делала с ней несколько интервью и теперь очень переживала за свою подопечную.

Но все это не спасало. Пребывание в тюрьме давалось Лизке нелегко. Еще бы – ей всего девятнадцать! Самое время гулять, учиться, любить… А тут сиди целый день в каменном мешке! Мне было невероятно жаль эту девочку, так отважно бросившую свою жизнь, свою свободу и свое будущее – под каток госмашины. В надежде эту госмашину вразумить и улучшить. Прям «Александр Матросов» и «Зоя Космодемьянская» в одном лице! Более бесполезного самопожертвования трудно было представить.

Поначалу Лизка, правда, держалась бодро. Ведь она много лет жила в тесной связи с пенитенциарной системой: писала письма, носила передачи, ходила на свидания к своим друзьям по «Оккупаям…» из мужских СИЗО. Она многое уже знала о тюремной жизни. Теоретически. Прекрасно разбиралась во всех тонкостях АУЕ-мира[20]20
  АУЕ – с 17 августа 2020 года признано движением экстремисткой направленности и запрещено на территории России.


[Закрыть], ориентировалась «в понятиях», могла растолковать, кто из обсуждаемых пацанов – «мужик», а кто «бродяга-стремяга». И решетки ее не пугали. А скорее, напротив. Пока впечатления были новыми – было интересно. Какие порядки в женской тюрьме? Что тут творится? Как тут жить?.. Но правила усваиваются практически за неделю. А дальше ничего нового не происходит. И все очень быстро опостылевает. И что же делать дальше?..

Вот Лизка говорит, что напишет книгу о тюрьме. Вернее, о гимнастике в тюрьме. «Чтобы время за решеткой шло не зря», – на что я мысленно аплодирую, ведь сама старалась жить так же. Один из ее друзей-сидельцев выпустил самиздат, посвященный этой теме. Как трениться в тюремных условиях, как качать мускулы с помощью подручных средств в камере и так далее. И Лизка решила выпустить свой – женский вариант тренировок. В камере появляются распечатки того текста. Довольно-таки интересные. Упражнения описаны правильные, подходящие. Но проблема тренировок – хоть в тюрьме, хоть на воле – заставить себя ими заниматься. Регулярно. Каждый день. Вопреки настроению, самочувствию и тому, что происходит вокруг. А вокруг теснота, тоска и беспросветность. Сорок страдающих женщин. Как бы с ума не сойти – какие уж тут тренировки! И я сожалела, что Лизка забросила эту идею, даже к ней не приступив.

Она начала было учиться английскому, обложилась учебниками и грамматикой, но тоже быстро забросила. Разве что стала много читать. Заказывала книги из «Озона». Получала их очень часто и помногу. Советовалась со мной, что заказать? Я писала ей списки. И мы с ней даже стали координировать друг друга: «я заказываю то-то, а ты – то-то», чтобы не дублировать заказы…

Мы с Лизкой разговаривали не очень часто. В основном лишь о книгах. Но я сразу поняла, что она в десятки раз мудрее большинства обитателей 107-й. Еще меня подкупала в Лизке широта ее души и совершенно нетюремная щедрость. Однажды, увидев мои расхристанные кроссовки с вываленными наружу язычками, лишенные шнурков после обыска – она вдруг вручила мне новый набор силиконовых заменителей шнурков. Ранее не виданный мною гаджет! Я с благодарностью взяла. И стала, наконец, ходить в «зашнурованной» обуви. А потом Лизка и вовсе подарила мне свои новые зимние «угги». Ни за что, просто так… Даже когда я нарисовала ей пару картинок «на заказ», Лизка поспешила мне «заплатить» – внезапно вручила коробку «Raffaello», заранее выспросив про мои любимые конфеты. А сколько раз она откликалась на мою просьбу дать позвонить – вне очереди, посреди ночи – и не счесть!

К остальным Лизка была также щедра и справедлива, что ли… Поэтому вряд ли нашелся бы хоть один человек, испытывающий к ней что-то неприязненное, несмотря на ее явную привилегированность. Да, Лизка очень быстро заняла одно из главных мест в камерной иерархии. Маришка поселила Лизку рядом с собой, в своем углу. Она ее очень полюбила. Как младшую сестренку. Или даже дочку…

– Лизка так напоминает меня в прошлом! Я была такой же глупышкой… Меня тоже интересовала вся эта блатная романтика… – говорила Маришка, вздыхая.

– Не говори «Лизка»! Как будто кошку зовешь! Что это за имя такое! – ворчала Вячеславна. Она тоже весьма прикипела к Лизке. И называла ее только «Елизавета». Ее внучку тоже звали Елизавета, и Вячеславне явно нравилось произносить вслух родное имя. Я понимала чувства Вячеславны. Внешне Лизка походила на образцовую Красную шапочку – милую, с ясными чистыми глазами, которая пошла навестить бабушку, но по пути угодила в самую пасть прожорливого волка. Это не могло не трогать.

Но для остальных тюремных обитателей юный возраст Лизки был не важен. Она очень быстро стала настоящим местным «авторитетом». Причем заслуженным. Проявляя, где надо и жесткость, и твердый характер, мало вяжущийся с ее ангельской внешностью. Глядя на все это, до меня потихоньку доходило, почему на воле ее называли «Лютая». Она и тут – на «шестерке» – была реальной «лютой». И во многих вопросах намного опытнее и взрослее большинства тех, кто тут находится. Меня-то уж точно…

Ольга Николаевна тоже души не чаяла в Лизке. Но сама никогда к ней лезла, не обращалась, и тем более никогда не напоминала, что именно она была первой, кто приютил ее на своей постели. Но, думаю, Лизка и сама этого никогда не забывала, она иногда подходила к Ольге Николаевне, предлагая то одно, то другое. При этом милая старушка краснела от смущения как пунцовый мак. И это выглядело очень трогательно. Ольга Николаевна вообще очень сильно стеснялась, когда к ней выказывали внимание…

…Лизкина апелляция состоялась спустя примерно год. Возвращается она из Мосгорсуда и рассказывает, что по одной ее статье приговор отменили и дело направили на новое рассмотрение. А по второй статье – оставили «без изменений».

– И как это понимать? Что теперь будет? – спрашиваем Лизку.

– Понятия не имею, – пожимает она плечами.

А дальше случилось следующее. Через дней десять Лизке вдруг приносят «законку». Самую настоящую бумагу о «вступлении приговора в законную силу». На Лизке – лица нет. И мы тоже в шоке. Это что же – теперь ее на этап отправят? И вообще, разве так бывает? Никто ничего не понимал. Но здесь явно крылось какое-то нарушение регламента.

– Лизка, надо что-то срочно делать! Это же какая-то ошибка! Надо ее исправлять! – говорим.

А Лизка и без наших слов носится как подорванная. Написала заявление на прием к начальнику СИЗО. Попросилась на разговор с Артемом. Но главное – сообщила своей Еве Меркачевой, чтобы и та со стороны воли что-то поделала. Чтобы сходила на прием к кому надо и разобралась. Та и сходила. А потом еще и в СИЗО пришла, поговорить и начальником, и с Лизкой.

Таким образом, или что-то одно, или все меры в совокупности сыграли свою роль – на этап Лизку не забрали. И мы все, но в первую очередь – сама Лизка – выдохнули с огромным облегчением. Так она и продолжила сидеть с нами дальше, дожидаясь следующего своего процесса.