Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 61 страниц)

Выезды, выезды, выезды…

…И вот я снова стала ездить на суды через каждые три-пять дней. Иногда и каждый день. Все мое существование в СИЗО теперь подчинялось этому непрекращающемуся кошмару. Каждый выезд походил на сдирание кожи по живому – сплошная длящаяся больше суток экзекуция. На следующий день после выезда рана слегка затягивается, но вот снова выезд, и опять пытка! И так – нон-стоп. Ты в бесконечном пыточном конвейере, и он пережевывает тебя с равнодушным чавканьем. А ты по-любому несешь существенные потери. Я в первую очередь говорю про физическое здоровье.

Подъем в пять утра, дальше почти сутки на ногах. Организм кричит и вопит от возмущения, ведь он не понимает, что это такое с ним вытворяется? Почему почти сутки не дают спать? Почему заставляют дышать густым сигаретным дымом часами? Почему часами же приходится сидеть в тесноте, в одной позе – без возможности встать и размяться? Почему все эти сутки в тело поступает минимальное количество воды – не более полулитра? А из еды – лишь пара плиток шоколада, орешки или галеты? Почему нужно часами терпеть, когда хочется в туалет? Эта куча стрессовых факторов неизбежно сбивает все нормальные физиологические процессы. И когда ложишься спать около четырех-пяти ночи, и встаешь утром в состоянии зомби, с гудящей головой, с резями в желудке, с ноющей спиной и шеей – организм еще долго пытается прийти в себя. И когда это повторяется снова и снова, в твоем теле что-то ломается окончательно. И невосполнимо…

А еще ты каждый раз получаешь дозу рентгена на аппарате Homo-Scan. Нас, разумеется, уверяли, что облучения на этом аппарате совершенно безопасны. Ага, безопасны! Я своими глазами видела на экране монитора, как сканер с необычайной четкостью показывал все внутренние органы, мышцы, кости, жир сканируемого. Как могло быть такое детальное просвечивание – безопасным?

И чем дольше человек находился в изоляторе, тем больше этих самых просвечиваний он получал! Я, едва оказавшись на общем корпусе, тоже попала под этот рентгеновский каток. Был ли это выезд, или поход в следственные кабинеты – всякий раз получала новую дозу облучения. Но один-два раза в месяц – это еще ладно! Наверное, можно вынести. Но теперь мне приходилось проходить через «аэропорт» по несколько раз в неделю. И я призадумалась… Кто знает, как аукнутся на моем здоровье эти бесконечные рентгены? В дальнейшем будущем?

И я совсем не понимала, как можно вырулить из такой ситуации, пока однажды мне не довелось попасть в один выезд с Фаиной Нихановой. В ту ночь нас как обычно погнали на «аэропорт», и вдруг я слышу, как Ниханова заявляет, что она отказывается от досмотра в Homo-Scan, и сует дежурке какую-то бумагу. Та читает, пожимает плечами, и… Фаина спокойненько проходит дальше, благополучно избежав облучения. Я прифигеваю: «А что, так можно было?..»

Оказывается, у Фаины по данному вопросу уже давно была выработана собственная стратегия. Она, как профессиональный рентгенолог, прекрасно понимала, насколько опасны все эти многочисленные сканирования. Она не раз рассказывала о своей работе, в том числе и о вредности постоянного пребывания рядом с рентгеновским облучением, из-за чего рентгенологи рано выходят на пенсию. Поэтому, изучив официальные тюремные правила, она нашла соответствующие статьи и написала письменное заявление об отказе прохождения сканирования. Да, оказывается, по закону заключенный имел на это право! И если сотрудники все же желали провести «внутренний» досмотр женщины-заключенной, то они должны были отвести ее к гинекологу. Но все это было хорошо в теории! А вот на практике… Оказалось, что все зависело исключительно от сотрудника, руководящего досмотром.

Я взяла Фаинину бумажку и сочинила по ней свое собственное заявление об отказе от сканирования. И в первый раз мне повезло: сотрудница молча прочла и махнула рукой – мол, отказываешься – ладно, тогда иди… Но в следующий раз на «сборке» работала уже другая дежурка. «Наташа-солярий», как ее называли, потому что она круглый год ходила с неестественно коричнево-оранжевым загаром на лице. Едва она увидела мою бумажку, ее буквально перекосило:

– Ага, хочешь гинеколога – тогда жди! Но она придет часа через три! Всех подымут в камеры, а ты будешь сидеть на «сборке»! Поняла?

Ох! Вот об этом я не подумала! Ведь Наташа-солярий славилась своим норовистым характером. Она терпеть не могла, когда заключенные вступали с ней в пререкания. Стоило ей услышать хоть какой-то намек на сопротивление, она просто стервенела. И тогда санкции с ее стороны могли быть самыми суровыми… Я не раз слышала, как заключенные, вступившие с ней в перепалку, застревали в конвойках на многие часы, где они долго бессильно орали, а затем кого-то даже уводили в карцер. Эта сотрудница легко могла довести человека до крайнего предела. И как я вовремя не сообразила не лезть к ней со своей писулькой!

Время около полуночи. А уж Наташа эта точно постарается, чтобы я просидела на «сборке» как можно дольше. Получается, в камере я окажусь почти к четырем утра! А я уже валюсь с ног после выезда. Я не выдержу многочасового сидения на «сборке»!

И я жалобно залепетала:

– Дежур, я передумала! Я пройду через сканер!

– Нет! Нет! Ты хотела гинеколога – сиди и жди!

– Простите меня! Пожалуйста! Ну дежур! Прошу, дайте мне пройти через сканер!..

Наконец мой жалкие мольбы и униженный вид на нее подействовали. И она завела меня в комнату со сканером.

С того дня я махнула рукой на это облучение. Мои суды шли день за днем, я все больше выматывалась. После каждого выезда я так сильно уставала, что мне было плевать – облучают меня или нет. Единственное, чего я хотела, попадая на «сборку», это скорее добраться до камеры и рухнуть на постель!

Но Фаина не переставала гнуть свою линию. Однажды я снова попадаю с ней в один выезд. И вижу, как Фаина предъявляет дежурке свою бумажку. А та «включает стерву» и приказывает Фаине дожидаться гинеколога. Дальше меня со всеми остальными отводят в камеру, а Фаина застревает на «сборке» на несколько часов. Она вернулась, когда я уже спала. И все подробности ее ночных приключений мы услышали только на следующий день. Как же она возмущалась! Просто рвала и метала. Ей пришлось провести на «сборке» в ожидании гинеколога почти целую ночь. А ведь она тоже была после выезда и тоже страшно вымоталась. Фаина ругалась, но понимала, что она в этой ситуации бессильна. И если ты хотел пойти против системы, если хотел проявить свой нрав, свою волю – то за это нужно было платить. Хочешь избежать облучения, то расплачивайся бессонными ночами…

Я старалась облегчить себе эти выезды как могла. В какой-то момент поняла, что мне удобнее ездить в спортивном костюме и кроссовках, и переодеваться в одежду для суда – платье и сапожки – уже в басманной конвойке. Ведь большую часть этих суток я проводила в конвойках и автозаках, а на само судебное заседание выпадало около часа в лучшем случае. Так зачем же весь день мучиться в платье? Так я и стала делать. Да и большинство женщин, ездящих на суды, одевались в максимально удобное и теплое. Хотя бывали и исключения. Причем крайне одиозные. Помню, как я в первый раз увидела Киру Майер – знаменитую инстаграмщицу[23]23
  21 марта 2022 года компания Meta признана экстремистской организацией на территории РФ.


[Закрыть], а позже звезду малаховских ТВ-шоу.

Шесть утра… Заключенных выводят из камер, ведут на «сборку». Почти все в джинсах, кроссовках, теплых пуховиках, кто вообще с одеялами, обмотанными вокруг поясницы, так как зима, а в конвойках и автозаках – погребной холод. С большими спортивными сумками, набитыми всем необходимым для выезда. И тут эта Кира: на высоченных стриптизерских каблуках, в коротенькой норковой жилетке, так что видна голая загорелая поясница. Какая-то кофточка с глубоким декольте. Густые приклеенные ресницы – хлоп-хлоп! Полностью наштукатуренное лицо и нарощенные разглаженные волосы до попы. В наманикюренных руках – крошечная сумочка. Я тогда не знала, кто эта девушка, и первая моя мысль была такой: «Бедняга, да ты чокнулась!» Я-то уже понимала, какой многочасовой ад у нее впереди. Как она залезет в автозак? На этих-то каблуках, ведь ступеньки туда еще круче, чем в вагон поезда! А как она там будет сидеть, ведь отморозит себе все на свете! А как она будет ковылять на этих каблуках с наручниками? Что вообще с ней будет через 20 часов бодрствования, когда и без каблуков к двум ночи начинаешь падать и терять сознание от усталости?

Встречаю эту Киру вечером, а она вполне себе жива, хотя и еле волочит ноги. Так и отъездила эта девица все свои суды в полном «боевом» антураже. Не сломалась! И смешно, и грустно, но женщина, получается, действительно может вынести все. Попросту может все, и даже больше!

Однажды мы ехали в автозаке из Мосгорсуда в «Печатники». Вернее, так мы полагали. Потому что на часах полдвенадцатого ночи, куда как не в «родной» изолятор мы могли еще ехать? Однако ничего подобного! Так вот, едем-едем, а потом тормозим. Мотор глохнет. Стоим. Проходит с полчаса. Женщины начинают интересоваться: «А мы где? Мы у “шестерки”? Почему еще стоим? Очередь на въезд?..»

– Нет. Мы у Люблинского суда, – отвечает конвоир.

– Почему? Зачем? Что мы тут забыли в… уже сколько? Двенадцать ночи?

Конвоир молчит. Проходит еще с полчаса. Автозак все не двигается с места. Крики возмущения становятся все громче и жестче:

– Не, ну вы в конец издеваетесь! Почему мы не едем в СИЗО? Хватит мучить людей! В туалет не ведете! Печка не работает! Кондей не работает!

А когда в автозаке глушился мотор, переставали работать и печка, и кондиционер – становилось холодно и нечем дышать одновременно. И в условиях не прекращающегося курения автозак превращался в настоящий Освенцим.

Конвоир, тоже изрядно подзамученный, огрызается:

– А я что могу сделать? Сказал же, мы у суда. Ждем окончания заседания! Чтоб забрать человека!

– Что? Какого суда! Скоро час ночи! Почему именно мы должны сидеть и ждать? Нас тут сколько?… Двадцать человек! И мы все сидим и ждем кого-то одного? С какой стати? Почему именно мы? Пусть присылают другую машину! Вы хоть понимаете, что нам потом еще сидеть на «сборке»! А завтра кому-то снова ехать в суд? Когда нам спать? Мы встали в пять утра! Мы почти сутки не спим уже!

– Да я тоже почти сутки не сплю! – вяло отбрыкивается конвоир. – Ко мне-то какие претензии?

– Ну все! Баста! Девки! Айда раскачивать! – вскакивает одна самая взвинченная девчонка.

– Айда! Народ, давайте, встаем! Начинаем раскачивать автозак! – подхватывает вторая и тоже вскакивает на ноги.

Все встают, как могут, в этой дикой тесноте, в проходе между лавками. В плотную шеренгу. Одной рукой упираются в одну стенку, а другой – в другую. И я тоже встаю. Я не понимаю, что происходит и что надо делать, и просто повторяю за всеми остальными. Мы начинаем качаться из стороны в стороны с максимально возможной амплитудой.

– Пацаны, качайте! Помогайте! – орет наша заводила.

В соседнем отсеке – сидят трое пацанов из нашего изолятора. Да. Трое – на весь этот длинный отсек. Как короли! Типичная ситуация: пацанов в наше СИЗО ехало обычно мало – два-три-четыре человека, и им частенько предоставляли целый отсек. Тогда как женщинам по соседству приходилось сидеть чуть ли не друг на друге! И пока мы мучились в тесноте, они там валялись на лавках и спали. Такая вот была гендерная дискриминация.

– Эй! Пацаны! Чего вы гаситесь, мать вашу!

– Нас всего трое, чего вы? – наконец раздается ответ.

– Ну и что! Давайте помогайте!

– Да отстаньте! Все равно ничего не выйдет!

– Ах вы ссыкуны! Да пошли вы!.. Девки, давайте! Поднажмем!

Мы раскачиваемся-раскачиваемся. И орем хором, в такт: «Да-вай! Да-вай! Да-вай!» Сонливость и усталость – слетели напрочь. Не до этого! И вот автозак – эта огромная железная махина – медленно но верно, начинает раскачиваться. Ничего себе! Получается! И амплитуда его раскачивания все нарастает и нарастает. Прямо чувствуется, что еще немного – и колеса автозака начнут подлетать в воздух.

– Эй, тихо! Хватит! Опрокинете же! – орет конвоир.

– И хорошо! И опрокинем! Ха-ха! Испугался, да? – орем мы в ответ.

На какое-то время я поверила, что мы и правда опрокинем автозак – угол наклона стал прямо критическим, наверняка около 45 градусов! Но ни меня, ни кого-то из женщин это не испугало. Ведь все лавки привинчены к полу, а мы все равно как сельди в бочке. И как эту бочку не крути, что с нами – с сельдями – случится? Да почти ничего! А вот для штурманов автозака это, видимо, стало бы настоящей катастрофой. И они запаниковали! Потому что мы услышали, как вдруг затарахтел мотор. Мы резко замерли, и автозак – вместе с нами.

– Ну все! Мы едем! Едем! – в голосе конвоира слышится невероятное облегчение.

И автозак тронулся с места.

– Ура! Едем! Мы победили! – мы возбуждены, сидим и радуемся, как дети. Мы и правда поехали в «Печатники». И правда победили! В этой крошечной битве с системой. Автозаковские дядечки реально струхнули под нашим напором, и ломанулись прочь от этого места! Сверкая пятками! Не знаю, как они разрулили ситуацию с Люблинским судом – но, скорее всего, возможность получить опрокинутый автозак не улыбалась никому из сопричастных. И система сдалась под нашим напором!

«Девочки в изоляции»

А я сидела и думала, так вот вы какие, «девушки в автозаке»! Да это реально какие-то некрасовские героини, останавливающие, если прижмет, коня на скаку! Вернее, переворачивающие этого коня нафиг. Если конь железный, а они в нем заперты…

Только теперь, как следует поездив в автозаках и посидев на «сборках», я увидела истинное лицо «девочек в изоляции»!

Конечно, первое, что тут поражало – это второходы. Если во всех остальных сизошных местах я пересекалась с ними только мельком, по касательной, то совместное многочасовое пребывание в автозаках и конвойках позволяло рассмотреть их получше. Но я вовсе их не рассматривала. Мне совершенно не хотелось этого делать, настолько уставшей и замученной я все время себя чувствовала. Настолько была поглощена ходом своего дела. И, единственное что меня заботило на выездах, «дожить бы до ночи, доползти бы до постели». Однако, когда прямо перед глазами оказывались архияркие персонажи, на какое-то время я на них все же переключалось.

Эти девочки-второходы подчеркивали один парадоксальный момент. Вот какой… Еще до СИЗО я не раз слышала грустную шутку, что в нашей стране – половина народу сидит, а вторая половина их охраняет. То есть тюрьма – вполне легитимная часть картины мира для большинства. Но несмотря на это, люди, прошедшие через горнило пенитенциарной системы, помимо проблем со здоровьем и социально-бытовых, словно бы получали стигматы незримой проказы. Они становились как будто прокаженными для остальной части общества. Словно бы – раз! – и отделялись ото всех остальных «нормальных людей» бесповоротно и навсегда.

И если человек хоть как-то, на какое-то время замарывался об уголовно-исправительную систему, он получал клеймо социального отщепенца. А клеймо «судимости» вообще становилось несмываемым, пожизненным. И, по сути, оно не исчезало никогда – ни из всяческих правоохранительных баз, ни из памяти людей, окружающих отсидевшего человека. А второе подчас – главнее! Как бы хорошо ни встречали зэка на новом месте – глаза всех неизменно округлялись и тон голоса менялся на более настороженный и неспокойный – едва узнавалось о тюремном прошлом человека. «А, ты сидел! Ты проходил по судебному процессу! Тут что-то не так. Ты какой-то не такой. Не такой, как я, точно! Лучше держаться от тебя подальше!» Держаться подальше от тех, кто сидел, кто судился – такая типичная и вполне человеческая реакция. Ведь касаться всего этого – так страшно!

То, что ты отделен от всего нормального общества и отныне заклеймен, тебе давали понять сразу же, едва ты попадал в СИЗО. Пусть в первый раз, пусть еще в статусе подозреваемого и с мизерным шансом быть оправданным и освобожденным. Но ты уже не такой, как все нормальные люди. И отношение к тебе соответствующее. В СИЗО все выстраивалось так, чтобы человек ни на секунду не забывал о своей второсортности. Общаясь с персоналом – этими «свободными гражданами первого сорта» – ты непрерывно ощущал свою отличность от них. Свою хужесть.

Однако первоходы в большинстве своем еще этому сопротивлялись. Вели себя с сотрудниками церемонно-вежливо, на «Вы», отстаивали как могли свои права, бились до последнего за исход своих уголовных дел. Не смирялись. Не принимали свою участь как должное. А вот второходы ярко иллюстрировали принятие своей конченой загубленной судьбы! Словно бы соглашались с тем, что они да, люди «второго», нет, даже «третьего» сорта. Как будто полностью смирялись с тем, что теперь они навсегда в лапах этой системы. И вели себя соответственно.

Теперь весь мир для них окончательно и бесповоротно сосредотачивался в крошечных пространствах клеток. Тюрем, автозаков, залов судов. И вся их жизненная сила бурлила и пузырилась лишь в границах этих клеток. При этом они пытались жить в этих клетках на полную мощь – вот что удивительно! «Брать от жизни все» – здесь и сейчас, потому что другого не будет!

Помню, как меня поразила однажды одна второходка. Маленького роста. Не больше тридцати. Черненькая, с длинными накудрявленными по сизошной моде волосами. Несмотря на холода, в коротенькой кожаной курточке, джинсиках в обтяжку. Ярко и густо накрашенная. Но главным являлось не это. А ощущение переливающейся через край энергии, которая от нее исходила! Какого-то болезненного мега-возбуждения. Казалось, она едва могла усидеть на месте. Пока мы ехали из «Печатников», она громко и эмоционально болтала с соседками, непрерывно курила, нервически хохотала. Лезла с разговорами к конвоиру. Чем дольше мы ехали, тем сильнее нарастало ее возбуждение. Я смотрела на нее уже с нескрываемым любопытством. Со стороны казалось, что эта барышня в ожидании чего-то особенного. Что-то вот-вот произойдет! Но вот что?

Это открылось, когда мы приехали в Мосгорсуд. Наш автозак, как обычно, встал на крытой парковке. И как обычно, началась игра в так называемые «пятнашки». Заключенные прямо так и называли эту изматывающую процедуру. «Игра в пятнашки». Когда людей перемещали из одного автозака в другой, а потом в третий, в четвертый, а иногда – и обратно в первый, следуя непостижимой логистической схеме. Людей, словно пластиковые кубики, небрежно передвигали и перемешивали, пока наконец получившиеся автозаковские комплекты не устраивали неведомого «логиста». Некого тайного «распорядителя подарков».

В тот раз из нашего автозака сначала вывели всех женщин, заседания которых проходили в самом Мосгоре. Оставшихся согнали в один отсек. А во второй завели пацанов. Потом, пару пацанов вывели. Затем завели еще пацанов, и снова все повторилось. Народ приуныл. Это означало, что автозак долго еще никуда не поедет. Ведь шла игра в «пятнашки». Нудная и утомительная. И значит, мы смертельно устанем задолго до предстоящих судебных заседаний. Но вот эта кудрявая девчонка-второходка – в пику всем остальным – оживилась просто неимоверно. Хотя казалось, куда уж больше? Она и так едва сидела на месте. А тут – вскочила. Жадно прильнула к решетке, почти просунув в нее полголовы. Сверкая глазами, рассматривает пацанов, заходящих в автозак по одному.

– Привет! Эй! Привет! Ты откуда? Откуда? Как зовут? Я Лика! Откуда ты? Я с «шестерки»! Привет! – заговаривает с каждым, совершенно не смущаясь присутствием конвоира. Хотя тому, видимо, вообще фиолетово.

И почти все пацаны ей отвечают:

– Привет! Привет, красавица! Я с «Бутырки»! Я с «Водников». С «Лефортово»! Павел. Гоша. Керим, спецблок…

Когда возникала пауза между входами и выходами пацанов, эта Лика заводила разговоры уже с теми, кто сидел внутри, через стенку:

– Я из 318-й хаты, «шестерка». Запомни цифры! – и диктует номер телефона. Вообще, как говорится, без палева! А конвоир даже бровью не ведет. Уткнулся в свой телефон, и гори оно все синим пламенем! «Зайдешь к нам – спроси Крошку-Лику. Это я. Буду ждать, родной!» – продолжает активничать девица. И такая призывная настойчивость в ее голосе, что собеседники в ответ наперебой радостно обещают: «Конечно, малышка, сегодня же зайду! Зайду! Жди!» Один «зайдет», или все скопом, или по очереди, кажется, это без разницы всем участникам данной беседы. Им все равно, что эта девчонка, по сути, навязывает себя всем встречным-поперечным. Отчаянно и неприкрыто спешит себя «продать». Никак не вуалирует свое желание хоть с кем-то познакомиться. Потому что все это неважно.

В тюрьме церемонии и условности, когда пара становится парой лишь спустя несколько этапов ухаживаний – излишняя роскошь. В тюрьме пара может образоваться именно так, после секундного пересечения взглядами через решетку. И надо сигналить о своих намерениях именно так: моментально и неприкрыто. Хочешь познакомиться? Действуй! И Лика действовала. И что же? Все были довольны и счастливы. Пацаны-то уж точно. Еще бы, незапланированные впечатления! Внезапное приветливое женское личико! Вживую! Но довольнее всех выглядела Крошка-Лика. Стоит, чуть ли не подпрыгивает, такая разгоряченная, глаза светятся все ярче, а щеки становятся все румянее и румянее.

Ну прямо словно девушка, пришедшая на танцы, которую вдруг окружила куча кавалеров. Кого же выбрать, как же выбрать, все такие классные!.. Точно! Так вот что мне напомнило поведение этой Лики! Вот на что походила вся ее ажитация! Она вела себя так, как будто ехала на дискотеку! Где ее ждут музыка, танцы, выпивка, знакомства и ухаживания – в общем, самые отчаянные угар и веселье. Она ехала и прямо-таки предвкушала это веселье. И вот оно наступило. Правда без музыки и танцев, но со знакомствами и фактически ухаживаниями. Пусть и через железную решетку-стенку. Поэтому она так и сияет в этот момент! Потому что знает, что дальше к ней в «хату» неизбежно кто-то «зайдет»! Ей сегодня выпал шанс продемонстрировать «женихам» свое раскрашенное личико. Пусть на долю секунды, но продемонстрировать. И она этим шансом воспользовалась! Как женщина, ищущая себе пару, она сделала в этой ситуации все, что могла. Прожила эти часы максимально продуктивно, на всю катушку! Потому что другого в ее жизни – увы, не будет.

И в этом ее женском стремлении познакомиться, понравиться, найти себе пару кипело столько жизненной энергии, столько витальности, что мне, замученной и уставшей на тот момент, оставалось только поражаться увиденному…

Но, разумеется, не все второходы были такими энергичными и жизнерадостными. Большинство из них как раз-таки походили на хорошо выжатые жизнью лимоны.

…Вот я застреваю как-то при очередных пятнашечных играх с двумя девушками-второходками. В одном отсеке автозака. Застреваю надолго.

Сначала сижу молча и просто слушаю. Эти ранее не знакомые между собой второходки быстро знакомятся и начинают делиться своими мытарствами. И выясняют, что их истории очень похожи. У каждой статья 228, наркотики, сбыт нескольких граммов. Не в первый раз уже. За плечами длинные сроки. Да и сейчас светит от десяти лет. Каждая побывала в мордовских лагерях. Вернее, в одном и том же лагере. Но в разные годы. И вот они сидят и вспоминают, кто в том лагере был начальником, кто был в «активе», кто был «сукой». И кто пришел на их места… Как поменялись условия. Называют какие-то местные специфические понятия и обозначения. Звучат неведомые слова: «барак», «плац», «чайхана», «шизо», «сус»… Всплывают жуткие подробности. Про нереальные нормы выработки, нечеловеческий режим, постоянные травмы от швейных машин… Добавляются детали – у одной ВИЧ, у другой Гепатит С. Я смотрю на их пожухшие лица, сгорбленные фигуры и понимаю, что этим девушкам едва за тридцать, а выглядят они на сорок с гаком! Они прошли настоящие тернии. Но не к звездам. А совсем наоборот. И я вижу, что они намеренно не думают о своих безрадостных перспективах. Что о них думать? Чтобы тут же побежать и вздернуться?..

Но несмотря на чудовищность обсуждаемого, лица этих девушек радостно оживают, едва они начинают вспоминать то одно, то другое. И я понимаю вдруг со всей ясностью, что пока мы, ранее свободные люди, проживали свои судьбы на воле и получали все свои впечатления в большом реальном мире, состоящем из кучи разных граней – тут тебе семья, друзья, работа, театры, кино, свидания, посиделки, путешествия, спорт – то вот конкретно у этих барышень в их недолгих жизнях ничего этого не было! Одна только серая удручающая реальность мордовской зоны! Они видели лишь один процент от всего жизненного спектра! И все их вспоминания, мысли и дальнейшие планы крутились только вокруг этого. Безрадостного и безнадежного. И так жалко их стало в тот момент! Хотя, судя по всему, они да, были виновны в тех преступлениях, за которые их посадили. Но все равно…

И вот сидят они и обсуждают реально животрепещущую для них тему, что там с нормами выработки? На этих промках и швейках. А я совсем рядом. И думаю, дай-ка спрошу. Кое-что. Не ответят – и ладно. Что я теряю? Да, как правило, первоходы и второходы почти никогда не общались. Даже оказываясь в одних пространствах. Игнорили друг друга. Не специально, конечно. Просто у второходов за плечами имелся тот страшный и убийственный опыт, который раз и навсегда отделял их не только от всего свободного мира, но и от первоходов тоже. Поэтому второходы, как водится, были сами по себе. На своей волне. А первоходы – на своей…

Но тут мы находимся лишь втроем, и я вижу, девчонки все же не прожженные уркаганши. Просто окончательно увязли в трагических перипетиях. И спрашиваю:

– А как вы думаете, почему все так устроено? Кому все это на самом деле нужно? Вся эта убийственная система? Эти каторжные условия на зоне?..

Они посмотрели на меня сначала мега-удивленно. Но потом все же начали отвечать. Развернуто. Самим, видимо, захотелось вербализировать то, о чем давно думали. И начали от своего личного, пережитого.

– Ну мы шили форму… МЧС, ДПС, полиция и так далее. Себестоимость одного комплекта – только цена материалов. Нам платили копейки. В месяц рублей 200–300. Себестоимость формы – несколько сотен рублей, а продавали ее уже за несколько тысяч. Мы сами видели в местном магазине… Объемы производства огромные. Нормы задают просто безумные. Умри, но сделай! Мы и делаем. И кто-то да, умирает.

– Значит, и разница в цене – на миллионы миллионов идет? А кто ее забирает? – спрашиваю.

– Ну кто ее забирает? Понятно же, кто. Хозяева ИК… Они, наверное, отстегивают всем вокруг. Но им однозначно остается море бабла. Океаны даже! Ведь затрат почти ноль. Мы работаем, считай, за бесплатно, как рабы. Плюс вычеты из зарплаты на наше же содержание – еда, вода, свет…

– Да это же супервыгодная штука. Почти как нефтяные скважины!

– Ну да… Люди – новая нефть. Слыхала? Это мы и есть!

– Но по этой логике, никто никогда не закроет эти колонии. Раз они почти как нефтянка. Значит, все будет устроено так, чтобы эта система постоянно работала. Всегда пополнялась новой нефтью. И следствие, суды, СИЗО – все для этого сделают. Так получается?

– Получается…

Мы тягостно замолчали. Чего тут говорить? Все ведь и так очевидно…

Вообще я заговаривала с второходами всего пару раз. В основном же предпочитала просто смотреть на них издалека. Смотреть и порой изумляться. К примеру, в момент, когда однажды к нам в сборочную конвойку вдруг завели… мужика. Вернее, так решил мой мозг, который обычно привык верить своим глазам. Зашел, значит, некто – очень высокий, широкоплечий, слегка сутулый. Мужская стрижка, мужское лицо, мужская одежда. Типичная такая грубоватая лепка черт лица. Но главное, совершенно мужские движения и повадки. Вот это вот – ну никак не спутаешь! Я, конечно, не сразу, но сообразила, что передо мной – женщина. По крайней мере по паспорту. Иначе в нашу женскую компанию этот человек бы не попал. Но состояние крайнего когнитивного диссонанса меня не покидало. Да и все остальные женщины смотрели на новоприбывшую молча и в крайнем удивлении. А этот человек – он или она – забился в угол, ссутулился еще больше, натянул капюшон олимпийки по самый подбородок, демонстрируя желание спрятаться с глаз долой. И выглядело это очень беззащитно и даже… трогательно.

А вот другой персонаж из этой же серии вел себя, напротив, весьма вызывающе и демонстративно. Как-то раз нас вывели из сборочной камеры, мы подошли к другой группе заключенных, и дальше нас всех повели на этажи. Смотрю: в этой другой группе… пацан. Мои глаза прямо-таки споткнулись об эту фигуру. Ну совершенно пацан и все тут! Стрижка, фигура, одежда, манеры, наглая усмешечка – все мужское! А главное – взгляд! Этот пацан, вернее – «бутч» – при виде новоприбывших так и стал рыскать глазами по нашим фигурам и лицам. Я прямо-таки физически ощутила на себе этот липкий, оценивающий, такой мужской взгляд. Взгляд азартного охотника, узревшего добычу. Как же! Сколько новых «телочек» прибыло! Малина!..