Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 61 страниц)

Тюремные выборы

В дни между заседаниями я старалась максимально отдохнуть и прийти в себя, что давалось мне не очень… После выезда весь следующий день ты ходишь в состоянии зомби: тело болит, голова гудит, в глаза словно песка насыпали. Не можешь толком ни читать, ни писать, ни рисовать. Да и не хочется! Хочется забиться в какой-нибудь уголок, и чтобы тебя не трогали…

Поэтому, когда однажды «старшая по чистоте» подняла нас всех не как обычно «без пятнадцати девять», а в шесть утра, с криком: «Девочки! Подъем! Собираемся на выборы!», мне, успевшей после выезда поспать всего часа три, пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы отодрать голову от подушки. Встаю со стоном: «Точно! Президентские выборы, будь они не ладны!» Нам уже с недели две напоминали об этом мероприятии. Повесили в камере плакат с фотографиями кандидатов. Переписали всех граждан РФ, всех, кого еще не осудили. Ведь не граждане РФ и осужденные не имели право голосовать. А мы – имели. И не пойти на выборы, отказаться, мы не могли. Ракият так и сказала, когда кто-то начал было канючить: «А можно не идти? Я не хочу голосовать…» – «Нет! На выборы идут все. Иначе накажут всю камеру!»

Это были уже мои вторые тюремные выборы. На первые я ходила осенью 2016 года, когда еще сидела на спецблоке. То были думские выборы, не такие важные и пафосные как сейчас, но и тогда я заметила, насколько серьезно к данному мероприятию относится сизошное руководство. У них, видимо, имелась четкая инструкция – обеспечить стопроцентную явку. И это было еще как выполнимо! Хочешь не хочешь, тебя ведут голосовать. В буквальном смысле насильно и под конвоем. Но мы тогда пошли даже с удовольствием. Еще бы! Лишний повод выбраться со спецов и прогуляться по общему корпусу! Шли очень долго, по незнакомым тогда лестницам и коридорам. В крыло, куда еще ни разу не заходили…

Проходим в коридор, останавливаемся. Ждем. Похоже, здесь и обитает наше начальство и всяческая администрация. На вид обыкновенные учрежденческие кабинеты с дверными ручками и номерками. На стенах – стенды с распечатанными документами. Вот из кабинета выходит незнакомый человек в парадной форме со строгим лицом: «Проходите по одному!» Нас было всего пятеро, и ждать пришлось недолго. Подходит моя очередь. Захожу в кабинет. Так вот он какой, тюремный избирательный участок! Почти ничем не отличается от всех остальных – в разных школах и колледжах. За одним столом сидят женщины в форме – незнакомые сотрудницы. С журналами, бумагами и прочим. «Подойдите сюда!» Подхожу.

– Ваши фамилия, имя, отчество?

– Вебер Людмила Владимировна.

Мне показывают графу в журнале для подписи:

– Вот, распишитесь.

Расписываюсь. Мне дают в руки бюллетень. Дальше иду к стойке, где мне давалось право подумать, выбрать и поставить в бюллетене отметку. Но стойка эта без шторки. Никакой приватности. Да и понятно. Какая тут уж приватность…

В отдалении стоят два стола, за которыми сидят четыре человека. Какие-то обычные люди – мужчины и женщины средних лет, в гражданской одежде. Крайне обывательского вида. «Наблюдатели!» – догадываюсь я. Главным образом, по их напряженным лицам. Они следят за моими действиями округленными от страха глазами, словно ожидая, что я вот-вот брошусь на них и начну творить всякое. Внутренне усмехаюсь. Видимо, наслушались жутких страшилок про тюрьму. И сидят теперь, дрожат…

Едва начинаю вчитываться в бюллетень, слышу в спину строгий возглас: «Не задерживай!» Я вздрагиваю и ставлю галочку, напротив первого же пункта, «Единая Россия». Я не знаю, отличается ли чем-то одна партия в этом списке от другой – весь этот перечень вижу в первый раз. Да и с чего бы нам дали такую возможность – думать-выбирать какую-то партию? Забота была вовсе не об этом…

Подхожу к высокой прозрачной урне, и просовываю свой бюллетень в прорезь. Все! Проголосовала. И никаких эмоций по этому поводу. Только лишь какие-то новые впечатления от увиденного, новый сюжет для моей серии тюремных рисунков. Не более того.

На обратном пути дежурка Глаша, которая нас отводила на выборы, молодая симпатичная девчонка с веселой улыбкой и звонким голоском, говорит нам: «Как же я рада, что сегодня работаю на спецблоке, с вами! Вы такие хорошие, нормальные женщины. Не то что те, из общих камер!»

– С ними не так спокойно, да? – спрашивает Тамара.

– Да, и не говори! Там такие экземпляры попадаются!

Что ж, это было очень приятно услышать, что мы – «такие хорошие и нормальные». Особенно от человека в форме! Но вообще эта Глаша всегда вела себя по отношению к нам удивительно мило. Называла нас «звездочки мои». Так и говорила: «Проходим, звездочки мои! Выходим, звездочки мои!..» Надо же. Хоть кто-то старается привнести человечность в эти мрачные стены. Какая добрая душа!..

Но ее доброта продлилась, увы, недолго. Я уже жила на общем корпусе, и вот ведет как-то нас эта Глаша по коридору. С прогулки, в камеру. Ведет-ведет и вдруг начинает злобно докапываться до одной девчонки: «У тебя руки не за спиной! Напишешь объяснительную!»

Девчонка, понятно, обороняется:

– Как не за спиной? Да я на секунду только убрала! Чихнула вот, вытерла нос… Как же так? Мне нельзя писать объяснительную! У меня вообще этап скоро!

– Ничего не знаю! Убрала руки – это нарушение! Видеокамера все зафиксировала! Значит, будешь писать.

Девчонка чуть не плачет от такой несправедливости. А я с удивлением спрашиваю Глашу:

– Что с вами такое случилось? Вас прям не узнать! Вы же всегда были очень добры с нами, помните?

– Помню! – Глаша криво усмехнулась. – Но я с вами по-хорошему, а на меня донос написали! Что я веду себя с заключенными неуставным образом! Слишком фамильярно! Какая-то коза донесла. И мне сделали выговор. С последним предупреждением. Вот так вот… Нет, быть с вами доброй – себе дороже!

Ну что ж, правильно говорят, что нормальный человек в этой системе не выживает. Он должен или ассимилироваться, убить в себе все хорошее, или же уйти прочь. Вот и Глашу эту система, получается, поглотила…

…И вот на дворе «Президентские выборы-2018». Мы встаем, умываемся, одеваемся, завтракаем, собираемся на выход. Чувствуем, что все очень серьезно. Ведь впервые в истории – отменили утреннюю проверку! И, начиная с шести утра, к нам в камеру заглядывают уже раз в двадцатый – встали ли мы, готовы ли мы?.. Да готовы, готовы, ведите уже!

Из сорока человек – лишь пятеро не граждан России и осужденных, они остаются в камере. Остальных выводят на «продол» – стойте, ждите. Стоим и ждем. Долго! Больше часа. Потом нас ведут по коридорам и в районе терминала снова приказывают остановиться и ждать. Снова зависаем. Таким и становится наш путь до тюремного избирательного участка – чередой коротких перебежек и длинных остановок. И от этого – очень долгим и очень утомительным. Время от времени мимо нас в обратном направлении проходят проголосовавшие камеры. И в эти моменты нам приказывают повернуться лицом к стене. Так мы понимаем, что сотрудники вывели всех людей из всех камер одновременно. Прямо the best решение! Теперь практически вся тюрьма выстроена по коридорам в одной длинной растянутой по пространству очереди. Вся тысяча человек. Оттого мы так медленно и продвигаемся.

Вот нас доводят до лестничного пролета. Не того, по которому мы обычно подымаемся на этажи. А другого – технического. Он представляет собой не лестницу, а ровный широкий спиралевидный подъем, такой, как на многоуровневых парковках. По этой «дороге» по этажам развозят тележки с едой, магазинными товарами и прочим. Всем, что возится на колесах. И теперь по нему поднимаемся мы – длинной муравьиной цепочкой. Идем, идем, потом останавливаемся в ожидании. Снова идем и снова встаем. К этому моменту – а прошло часа три как нас вывели из камеры – мы все уже просто охреневаем от усталости. А я тем более! Меня буквально шатает от недосыпа, перед глазами – мельтешат мушки. Стою на этой наклонной плоскости и думаю, если меня кто сейчас пальцем ткнет, я ведь не удержусь. Упаду и покачусь вниз! Колобком.

Наконец подходим к уже знакомому мне кабинету. Теперь дело пойдет быстрее! В кабинет зовут по очереди. Когда захожу я, вижу все ту же композицию. Высокую прозрачную урну, сотрудников с бюллетенями, сидящих в отдалении наблюдателей. Ровно таких же как в прошлый раз, разношерстных и настороженных вольных граждан. Расписываюсь, беру бюллетень. Быстро ставлю галочку напротив фамилии «Грудинин». Так решила уже давно после того, как в нашей камере появился предвыборный плакат, где под фотографиями кандидатов были изложены их кратенькие биографии. Тогда и выяснилось, что Грудинин, оказывается, когда-то сидел. За какие-то мошеннические статьи. Мы все очень удивились этому факту: надо же, оказывается человек с судимостью может в нашей стране вполне себе баллотироваться в президенты! Удивились, и дружно решили голосовать за него, а не за Собчак, как до того собирались. Потому что арестантская солидарность и все такое…

Эпидемия кори

А еще с приходом весны на «шестерку» стремительно начала накатываться эпидемия кори. Сначала до нас дошли слухи, что заболели пацаны, кто-то из них «привез» корь, поконтачив с заразными из другого СИЗО, где уже шла эпидемия. Потом, что несколько камер на третьем этаже закрыли на карантин. То есть людям запретили прогулки, выезды на суды и вообще любые выходы из камер. Потом – закрыли на карантин пару камер уже на нашем этаже. И нам вдруг отключили вытяжку! До окончания эпидемии. Чтобы типа остановить заразу. И теперь в туалет совершенно невозможно стало зайти – люди по-прежнему курят – ну а как им запретить? А дым от курения никуда не уходит, стоит плотной белой завесой, и в камере, среди спальных мест – теперь тоже дым.

Отключить вытяжку – совершенно дикая, безумная идея. Особенно на фоне заболевания! С какого такого перепуга сизошная администрация решила, что это поможет? Это же полная глупость, доставляющая всем массу страданий! И никак не останавливающая эпидемию! Корь никуда не уходила, а только распространялась все дальше и шире.

До нас доносилось, как все больше камер в изоляторе закрывается на карантин. Но раз СИЗО в целом не закрывалось, то люди продолжали ездить на выезды, тусовались в автозаках и на «сборках», а сотрудники продолжали обслуживать одну камеру за другой. То есть зараза разносилась дальше, и мы понимали, что корь неизбежно доберется и до нас. Тут же все стали ворошить свои детские воспоминания – кто корью болел, а кто не болел? У кого есть иммунитет, а у кого – нет?

Я, как ни силилась, так и не могла припомнить, что переболела. При этом все ездила на суды. Езжу и чувствую в один прекрасный день, что у меня температура поднялась. С утра, во время выезда. Но поскольку каждый выезд давался мне очень тяжело, я всегда чувствовала себя вялой и разбитой и у меня болели голова и тело – то поднявшаяся температура много не добавила. Однако ближе к вечеру я стала ощущать недомогание совсем другого порядка. Все тело, все мышцы стало сводить и ломать невиданным доселе образом! И меня начало нехило так знобить. Просто трясти. Когда после автозака нас завели в «сборочную» конвойку, я пошла к лавке и прямо рухнула на нее. И в тот момент мне было плевать, что там дико грязно и что вокруг люди. Я просто легла и отключилась. Очнулась от того, что меня кто-то трясет за плечо. Открываю глаза. Дежурка.

– Эй! Вставай! Всех уже досмотрели, одна ты осталась!

Около дактилоскопического сканера дежурка вглядывается мне в лицо:

– Что-то ты красная какая-то…

– Ну да. Кажется, у меня температура…

Больше дежурка ничего не сказала.

Поднялась я в камеру как обычно глубоко за полночь. Хожу тихонько, готовлюсь ко сну. Натыкаюсь на Марусю Долгову. Она к тому моменту была назначена «старшей по чистоте» и как раз подтирала пол – у нас текла раковина.

– Людка, что у тебя с лицом? – глазастая Маруся умудрилась при свете ночника разглядеть мою красоту.

Я уже сама поняла, увидев себя в мутном туалетном зеркале, что со мной что-то неладно. На моих щеках буквально багровели огромные пятна. Ярко-красного цвета, с синюшным оттенком. И это были не просто пятна. А какие-то странные выпуклости. Кожа не только покраснела, но и набухла. Ну и ну! Что же это такое?..

На следующее утро слабость и ломота никуда не ушли, а стали еще невыносимее. И пятна на щеках стали еще больше, еще краснее и выпуклее. «Хорошо, что впереди выходные и не надо ехать в суд, – думаю. – Может, отлежусь в эти дни, и все пройдет?»

Каждый, кто меня видел, не мог удержаться от вопроса: «Что с твоим лицом?» Да не знаю я! Вообще, с того момента, как я попала в тюрьму, у меня стала проявляться необъяснимая аллергия – и именно на щеках. Но щеки просто краснели, иногда бледнели, иногда краснота и вовсе пропадала. И главное, я никак не могла отследить, из-за чего эта краснота появляется? Такая вот странная аллергия. Но поскольку она стала проявляться именно в изоляторе, я была уверена, что она связана с моим психологическим состоянием. И продукты – ничего тут не решали, это я уже выяснила опытным путем. Да, у меня имелась склонность к аллергии, но она никогда не приобретала такой жуткий вид. Сейчас же мое лицо отекало, наливалось малиновой синевой прямо-таки на глазах. И это страшно пугало. И не только меня.

Первая, кто забил тревогу, была Маришка.

– Людка! Ты чего красная такая?! – закричала она еще издалека, увидев меня сидящей у себя на «пальме» и собирающей спальные принадлежности.

Я вяло пожала плечами. Мол, не знаю.

Маришка подбегает, строго и внимательно рассматривает мое лицо.

– Что с тобой? Что это такое?

– Не знаю, Мариш… Может, аллергия. Я же часто ходила красная, помнишь?

– Ходила. Но не такая же! Сейчас вообще жесть! Ты не заболела случайно? В остальном как себя чувствуешь?

– Не знаю… Я же после выезда. И как обычно после выезда – плохо…

– Блин, а температура есть?

Щупает мне руку.

– Да ты горячая какая! Людка, не вздумай болеть! Только не сейчас, поняла?!

– Поняла… – я горько усмехаюсь.

Я все прекрасно понимала. Понимала Маришкину тревогу…

Две недели назад у Маришки прошло финальное апелляционное слушание, которого она дожидалась с декабря 2016 года. Как же она надеялась хоть на малейшее снисхождение, хоть на какое-то послабление! Ведь не зря же Верховный суд, рассматривающий ее апелляцию, назначил провести голосовые экспертизы? Ведь не просто же так апелляция тянется так необычайно долго, прошло сколько – месяцев пятнадцать?

Но все было зря, все было напрасно. Решение Верховного суда оказалось разгромным: оставить приговор без изменения. Одиннадцать лет! Первые пару дней Маришка ходила полностью раздавленной. Переваривала этот удар, выметала из головы свои прежние надежды и чаяния. А затем, ничего – снова забегала по камере жизнерадостная и веселая. Оправилась: «Значит, так правильно. Так Богу угодно!» Плюс теперь в ее жизни появилась точная определенность. К тому же могущественные руки Мартина, ее «патрона» из «профсоюза», дотянулись до кого надо и устроили дальнейшую Маришкину судьбу: назначение в нужную женскую колонию. В нормальное, так сказать, для жизни место. Не на мордовские убийственные каторги, а куда-то под Вологду – в тихую и спокойную гавань. Где был человеческий режим. А главное, находился храм, что для Маришки было очень и очень важно…

За последние месяцы Маришка еще сильнее привязалась к нашему храму и к отцу Алексею. Она использовала все свои возможности, чтобы почти еженедельно посещать тюремные службы. И ей это удавалось. Дело в том, что недавно к нам из камеры для малолеток перевели девчонку. Которой только что исполнилось 18 лет, а значит теперь она не могла сидеть с малолетками. Ее звали Виталина. Высокая, крупная, но с таким детским невинным личиком, что никогда не подумаешь, что эта вот малышка сидит за групповое убийство. По 105-й статье части 2-й. Она сидела на «шестерке» два года и уже получила приговор в девять лет. И сейчас дожидалась апелляции.

Когда я рисовала Виталинин портрет, ее добрую светлую улыбку, то никак не могла уварить, неужели она виновна? Неужели действительно сотворила все, в чем ее обвиняли? Но Виталина ничего не отрицала и не скрывала. Она с каким-то удивительным спокойствием говорила, что да, когда-то она была совсем другим человеком и творила всякое. Всякое ужасное. Но потом изменилась. Раскаялась. И готова за все ответить. Поэтому сейчас так спокойна.

Она вела себя настолько мило и по-доброму со всеми, что все в камере ее полюбили. Все мы были старше Виталины и почти все стали относиться к ней как к нашей общей дочке. Особенно Маришка. Их сразу же объединил общий интерес, общий кумир – отец Алексей. Виталине, как и всем малолеткам в нашем изоляторе, полагалась куча разных привилегий, в том числе, регулярное посещение храма. Каждую неделю. А значит, еженедельное общение с отцом Алексеем! Исповеди, беседы, наставления. Что чувствовать, как спасаться, как молиться… И думаю, та трансформация, которую Виталина прошла за два сизошных года, произошла в ней во многом благодаря влиянию отца Алексея.

Когда Виталина очутилась в нашей камере, отец Алексей отстоял ее привилегию посещать храм. А к ней, каким-то чудом, присоседилась и Маришка. Они начали ходить в храм вдвоем. Все остальные девчонки, которые хотели бы ходить в храм так же часто – делали вид, что не замечают такого вопиющего неравенства. Потому что это же была Маришка! С ней на «шестерке» всегда обращались по-другому. Да и понимали все, что это вполне справедливо. Мало кто сидел здесь как она – «седьмой год».

Последние месяцы Маришка пребывала на невиданной ранее духовно-религиозной волне. Вся ее жизнь превратилась в непрерывные молитвы и чтение православных книг. Это в промежутках между посещениями храма и долгими беседами с отцом Алексеем по телефону. Маришка узнала, что отец Алексей снова заглянет к нам в камеру после Пасхальной службы. И решила подготовиться. К приему дорогого гостя, так сказать. Во-первых, распорядилась сделать внеплановую генеральную уборку в камере. А во-вторых, подошла ко мне.

– Людка! Надо разрисовать стену на кухне. К Пасхе. Написать надпись, сделать узоры всякие. Сможешь?

– На стене? А разрешили?

– Разрешили. Я договорилась. Ну так как, сможешь?

– Смогу, конечно! А что написать?

– Вот текст. Смотри, – и протягивает мне живописную православную открытку, где написано: «Христос Воскресе – Воистину воскресе!» – И узоры, вот эти, нарисуй…

Я обрадовалась, ведь рисовать на стенах – это мое любимое занятие! Тем более с приходом Виталины у меня появились настоящие краски! Акварельные и гуашь! Виталина, по малолеточному праву, имела у себя такое великолепие. Цветные карандаши, мелки, фломастеры и краски с настоящими кисточками. У нее все это имелось по рекомендации психолога – для арт-терапии. Но поскольку Виталина не умела и не любила рисовать – художнические принадлежности лежали у нее в совершенно непочатом виде. А узнав, что я рисую, она взяла и скопом подарила все это мне. Да, кстати, это именно Виталина подарила тогда нашей Салбакай ножницы, тоже выданные психологом, для вырезания из цветной бумаги разных фигурок. Она посчитала, что портнихе ножницы нужнее, и отдала их, не задумываясь. Чем не добрейшая душа?..

И вот достаю я коробку с гуашью. Обмакиваю кисть в баночку, и такие забытые ощущения накатывают, что хоть кричи! Но беру себя в руки – и за дело. Маришка выгоняет с кухни всех смотрящих телек, чтобы я могла спокойно залезать на лавки и столы, чтобы никто мне не мешал. Я прикидываю, сколько в надписи букв, размечаю, какую букву на какой плитке нарисовать, и дело пошло. Рисовала старославянским шрифтом – точь-в-точь как на открытке. Получилось очень здорово! Желто-зеленые буквы на голубой плитке смотрелись красиво. Нарисовала также разные пасхальные узоры: завитушки, яйца, свечи, куличи. Желто-красными цветами. Вся стена превратилась в большую пасхальную открытку. И кухня прямо-таки преобразилась! Аж засияла!

И вот после службы в храме отец Алексей традиционно стал обходить камеры заключенных. Вошел в 107-ю под громкие песнопения. Вместе с ребятами-певчими, женщинами-помощницами в черных рясах. Они несли подарочные коробки. В коробках – куличи, крашеные яйца, шоколадки, платки, тетрадки с ручками. Каждая получила свой подарочный наборчик. Верующая, неверующая, мусульманка… И каждая искренне обрадовалась. Отец Алексей окропил всех святой водой, поздравил с Великой Пасхой.

Боже мой, слышишь ли Ты меня?! Это же моя третья тюремная Пасха! Просто невероятно!

Маришка пригласила отца Алексея заглянуть на нашу раскрашенную кухню. И он оценил наши старания. По-доброму подивился, похвалил то, как мы все украсили: «Ого! Какая красота! У вас самая нарядная камера во всем изоляторе! Молодцы!» Стоит, такой красивый, улыбающийся и… такой молодой! Маришка осталась очень довольна. Да и я тоже. Художнику ведь так отрадно, когда его творчество кто-то ценит. Тем более такой чудесный человек…

И связь с этим чудесным человеком была для Маришки очень важна. И здесь, и в будущем. Она уже договорилась, что отец Алексей будет приезжать к ней в Вологду. У него имелись для того все нужны полномочия. Будет приезжать служить в вологодском храме и заодно общаться с Маришкой, что очень здорово! Вещи для этапа Маришка собрала уже давно, «законку» получила и сейчас, можно сказать, сидела на чемоданах. Дожидалась этапа на Вологду. Таков был ее план…

Но план этот могло нарушить что угодно. В том числе и то, что нашу камеру закроют на карантин. И тогда никто из камеры никуда не выедет. И Маришка пропустит свой вологодский этап. Который, кстати, не очень частый. Держать дольше положенного времени в СИЗО ее никто не будет. И тогда могут заслать куда угодно, хоть в ту же Мордовию, и никакие договоренности тут не помогут! В общем, Маришка страшно по этому поводу дергалась. И при каждом известии об очередной закрывшейся на карантин камере начинала бегать по потолку. Типа, «не дай бог и нас закроют!»

А тут я сижу вся такая красная-прекрасная. Да еще с температурой! Маришка и запаниковала. Притащила ко мне Ракият. Начали вдвоем меня обсматривать.

– Так, когда выйдем на «продол» на проверке, встань во второй ряд. Не свети лицом. Там посмотрим, – решила Ракият…

На проверке никто из персонала на меня внимания не обратил, дежура вообще очень редко нас разглядывали. В общем, все прошло благополучно, и день покатился своим чередом. Ракият с Маришкой снова у меня. Продолжают консилиум.

– Так. Без паники. Давайте пока думать, что это аллергия. Не ешь пока ничего такого, что вызывает аллергию. Ладно? – предлагает Ракият.

– Ладно, – говорю.

– Подождем до завтра, и если станет хуже – завтра и решим…

Я думаю, что же мне исключить из рациона? Я и так особо ничего такого и не ела. Разве что шоколадки? Ладно, не буду…

На завтрак сделала себе горячий кофе с молоком и с сахаром. Выпила, почувствовала себя пободрее. И на мгновение вроде стало меньше знобить. Но тут ко мне подлетает Маришка:

– Людка! Ты еще краснее стала! Ты что-то съела? Что-то не то? – надо же, как она бдит надо мной!

– Да ничего такого… Только кофе с молоком…

– Не надо! Ничего не пей и не ешь! Поняла?

– Как ничего?

– Так! Сиди на воде! Хотя бы один день!

Ого! Целый день на воде… Но ладно. Вздохнула, делать нечего. Придется поголодать, раз Маришка просит…

День этот прошел в самых жестоких мучениях. От температуры, да и нехватки глюкозы – очень скоро моя голова стала просто раскалываться! Меня накрыло ощущение, что мои глазные яблоки сверлят изнутри раскаленной дрелью. Я не могла открыть глаза, не могла пошевелить головой – так мне становилось больно при каждом движении. И меня по-прежнему знобило. Ломало и выворачивало кости и мышцы. Таких адских физических страданий я никогда еще в жизни не испытывала! Даже когда рожала! В моменты особо жестоких приступов боли я беззвучно плакала и молила небеса о том, что «пусть все закончится поскорее!» Мне уже было все равно чем. Лишь бы это закончилось. Настолько мне было невыносимо…

А под вечер я обнаружила, что моя шея, грудь, плечи стали покрываться мелкими красными выпуклыми пятнышками. Ну все, это корь! Миллион тысяч процентов! Поскольку я ходила вся укутанная с ног до головы, в спортивном костюме с капюшоном, то пока этой трагедии никто кроме меня не узрел. Но скрывать такое я не имела права. Вздохнув, я слезла со своей «пальмы», где пролежала целый день лежкой, и побрела к Ракият.

– Ракият. У меня корь… – шепчу ей на ухо.

Она молча смотрит на меня расширившимися глазами. Расстегиваю олимпийку – показываю ей шею и грудь.

– Ох! Все-таки корь… Мать ее за ногу! Ну ладно. Что поделаешь… Завтра, если ничего не изменится, сообщим дежурам.

Наутро ничего не изменилось. А стало даже хуже. Лицо превратилось в сплошной синюшно-малиновый отек. Глаза – в щелочки. И, кажется, отек был не только на коже, но и внутри. Заложило нос, и мне стало очень трудно дышать. Приходилось дышать ртом, часто-часто, как собачка. А сыпь спустилась на живот и ноги. Теперь все мое тело покрывали красные выпуклые пупырышки. Ракият и Маришка порассматривали меня, повздыхали.

– Придется вызывать врача. Слишком страшно все это выглядит, – решилась наконец Ракият.

Маришка совсем скуксилась и поникла. На нее было больно смотреть. И я переживала не столько за себя, сколько за ее ситуацию…

Когда дверь камеры распахнулась и всех вызвали на проверку, Ракият приказала мне:

– Сядь тут, не выходи. Я сама все объясню.

И показывает мне на шконку, стоявшую на «тормозах». Ладно. Я села, жду. Одна в пустой камере. Тут в дверь заглядывает дежурка. В камеру не заходит, а смотрит издалека. С испуганным лицом.

– Вебер, ты, что ли, заболела?

– Ага.

– Да, вижу. Ладно, сиди. Сейчас врача вызовем!

В камеру так никто и не зашел. Чтобы обстучать. Видимо, дежура здорово перепугались заразы.

Проверка закончилась, девчонки вошли в камеру, и тут прибежала фельдшерица Верочка, орет в корму:

– Вебер! Подойди!

Я подхожу. Верочка смотрит на мое лицо:

– Ого! Понятно! Собирайся в медсанчасть!

В общем, повели меня в медсанчасть. Да не просто в медсанчасть, а в кабинет к самой начальнице. Я в первый раз ее увидела. Властная, средних лет, с правильными чертами лица.

Она велела мне раздеться, осмотрела мою сыпь, велела открыть рот и долго тыкала там длинной металлической ложечкой. Даже посветила маленьким фонариком.

– Нос не дышит?

– Не дышит.

– Так… У тебя отек Квинке. Аллергический, скорее всего. Аллергия есть?

– Ну да… Есть вроде бы. Но такой реакции еще не было.

– Не было, а теперь появилась… Сейчас сделаю укол, завтра тоже придешь на укол, еще получишь таблетки от аллергии – будешь пить.

– А как же сыпь по всему телу? Разве это не корь? И еще у меня температура и ломота в теле…

– Пока я диагностирую аллергический отек. Его нужно убрать, иначе твои дыхательные пути совсем закроет, и ты задохнешься. Поняла? А дальше посмотрим.

Начальница сделала мне какой-то укол, сунула пачку «дексаметазона». И меня отвели обратно в камеру. Едва я вошла, Ракият и Маришка буквально набросились на меня:

– Ну что? Что сказали? Корь? Нас закрывают? Карантин?

– Да нет… Вроде не корь. Меня смотрела начальница медсанчасти. Лично. Сказала – аллергия. Укол сделала. Таблетки вот дала.

– Ох! Слава богу! – Маришка аж застонала от облегчения.

А я поспешила скорее лечь на постель. Я по-прежнему ничего не ела, все еще температурила, и меня знатно так пошатывало. Я легла и отрубилась. Скорее всего, от укола. Заснула – днем! – пожалуй, впервые за все время в тюрьме. Проснулась от того, что меня трясет за плечо Вячеславна: «Людочка, вставай! Проверка!» Да-да, встаю… И чувствую, что мне стало как-то полегче. Посмотрела в зеркало – и о чудо! Лицо немного побледнело! И нос задышал! Ура! Укол помогает!

Процесс был запущен. На следующий день краснота и отек отступили еще больше, а после второго укола – почти полностью сошли на нет. Маришка чуть ли не прыгала от радости, видя, как быстро я поправляюсь. Но то, что все мое тело покрыто мелкими пятнами, как я была уверена – совсем не аллергическими – никого не волновало. Начальницу медсанчасти уж точно! Осмотрев мою носоглотку во второй раз, она довольно резюмировала:

– Ну вот, отек Квинке ушел. Больше уколы не нужны. А таблетки допей. Чтобы был полный курс.

– А как же сыпь на теле?

– Ничего страшного. Тоже уйдет.

Сыпь и правда ушла. Как и температура, и ломота в теле. Где-то через неделю от всего этого ада не осталось и следа. А тут и Маришка получила, наконец, известие, что назавтра – ей на этап.