Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 61 страниц)

Татуировки

Как-то в камеру завели такую новенькую. Луну. Грузинку. Совсем еще юную. Которая выглядела совсем девочкой из-за своего мелкого роста и щуплого сложения. Она попалась за такое же преступление, как и Анопочкина: неудачная кража в магазине, закончившаяся дракой с охранником. Луна, по сути, была неплохой. Ее поселили рядом со мной, на месте Гузель. И мне первой она поведала и свою историю, и свою трагедию – у нее дома остались два маленьких ребенка. Я ей очень сочувствовала, даже написала для нее пару ходатайств. Но то, что когда-то толкнуло Луну на это дурацкое преступление, это же, видимо, заставило ее подружиться и с Анопочкиной. Луна мгновенно вписалась в эту банду. И запустила в нашей камере новое увлечение. Татуировки!

Видимо, на свободе Луна не только воровала футболки в дешмановских сторах, но и орудовала тату-машинкой. Вот и здесь она быстренько обзавелась всем необходимым. А иметь-то нужно было только иголку и пасту от ручки. Желательно черную. И все! И вот все эти глупышки стали делать себе татухи. Одна за другой. Луна трудилась целыми днями. Наши разумные дамы, наши старожилы, конечно же, не вмешивались в эту новую движуху. Все в этой камере люди взрослые и имеют право заниматься чем угодно, лишь бы не мешать при этом другим. Бьют татуировки? Ок. Ведь никому при этом не мешают. Главное, пусть не попадаются на глаза дежурам. Ведь в тюрьме делать татуировки запрещено!

Я тоже поначалу не обращала на все это внимания. Но вот ко мне подходит Салбакай и показывает плечо, где набит кусочек какого-то узора.

– Вот, смотри… Можешь вот тут вот дорисовать, чтобы было прямо? И точно так же? Симметрично? А то у Луны не получается.

– Салбакай! И ты туда же? Ты же взрослая разумная женщина! Ну ты что?!

– Ай, ну ладно… Нужно доделать! Дорисуешь? Просто гелевой ручкой…

– Дорисую, что поделать…

Вот так мне и пришлось начать участвовать в этом «татупроизводстве». Сначала я дорисовала Салбакай ее хитрый узор на плече. Особые буддийские знаки, как объяснила Салбакай. Она же была буддисткой веры. Луна добила этот рисунок иголкой. Получилось, конечно, страшно кустарно, но хотя бы более-менее ровно и симметрично. «Мне нравится!» – сказала довольная Салбакай.

– Но как выйдешь, сходи в тату-салон, чтобы сверху еще раз прошлись. Чтобы было почетче и понасыщеннее!

– Хорошо, схожу…

Потом подходит ко мне Анопочкина.

– Людусик! – она меня почему-то так всегда называла. – Нарисуй мне вот тут – такой вот узор. Очень нужно!

Показывает мне книгу, а в ней – арабский иероглиф.

– Что это?

– Это знак бесконечности. Хочу такую татушку – вместо этой. Сможешь нарисовать так, чтобы ее закрыть?

И показывает мне на своей вздутой наркоманской руке синенькую выцветшую буковку «Р» – у большого пальца.

– Смогу, – говорю.

Нарисовала Анопочкиной этот значок, точь-в-точь как в книге. Анопочкина убежала довольная. Потом прибегает, показывает, как Луна справилась с татуировкой. Сияет как медный таз: «Круто?» Я говорю: «Круто!» Что тут мне еще сказать…

Потом подходит ко мне Варя. Просит нарисовать три буквы красивым шрифтом. «М», «Т», «Н». На предплечье. «Это в честь детей, их имена с этих букв начинаются», – смущенно улыбаясь, говорит Варя. Ладно, рисую буквы красивой готической каллиграфией…

– Скучаешь по ним?

– Скучаю. Но знаешь, наверное, даже хорошо, что меня закрыли… Потому что уже сторчалась бы. Или все равно по 228-й заехала. А по 228-й такие сроки ломят, знаешь ведь?..

– Знаю… То есть тюрьма помогла тебе бросить?

– Я не бросила, Люд… Как выйду – пойду за дозой… Что себя обманывать… – и обреченно так улыбается.

Мда, думаю. Выходит, когда я рассуждала, что тюрьма совершенно для человека бесполезна, я не совсем была права.

…А затем приходит ко мне уже сама Луна. И просит нарисовать ей на руках «воровские» восьмиконечные звезды. Прямо на внешних сторонах кистей. Огромные такие.

– Ты с ума сошла, Луна! Зачем на руках-то? Ты же не сможешь с ними нормально жить! Они же будут видны всегда, во всех ситуациях!

– Ну и что!

– Ну хотя бы на плечах или еще где…

– Нет, я хочу именно в этих местах.

– Нет, Луна. Нет! Это безумие в чистом виде. Потом ты сама об этом сто раз пожалеешь! Я не буду тебе рисовать эту чушь!

Я отказалась. И решила, что на этом тату-история для меня закончилась. Но что же вы думаете? Спустя какое-то время Луна подходит ко мне опять. С виновато-жалостливым видом. И протягивает мне руки. На них – воровские звезды[21]21
  Символика движения экстремисткой направленности. Запрещено на территории России.


[Закрыть]. Пока еще набитые одной тонюсенькой дрожащей линией. Но уже есть, уже набиты. И такие кривенько-косенькие, такие жалкие, что без слез не взглянешь!

– Господи, Луна! – восклицаю. – Какое же уродство!

– Да. Ты же отказалась рисовать! А сейчас сможешь исправить?

– Эх, что с тебя взять… Конечно.

Я понимала, что даже если я снова откажусь ей помочь – глупыха все равно набьет эти пресловутые звезды. Просто выйдут они кривыми и уродливыми. Так что мне пришлось засесть за рисунок и сделать все, чтобы результат получился хотя бы более-менее приемлемым. И чтобы перекрыть кривые, не туда заехавшие предыдущие линии – звезды пришлось нарисовать еще большего размера. Плюс Луна хотела сделать их со всеми полагающимися тенями и объемами. Я старательно все это отрисовывала и не могла не думать при этом, что вся будущая жизнь этой малышки, которой сейчас едва за двадцать, пройдет под знаком этих звезд. «Зачем?» – крутилось у меня в голове. Она будет протягивать свои хрупкие руки детям, возлюбленному, родителям, всем остальным людям – и во всех ситуациях на первый план будут выступать эти синюшные воровские звезды…

Само тату Луне набивала Анопочкина. И для человека без опыта в этом деле, в принципе, она справлялась. Почти не сбивалась с моей прорисовки. Луна регулярно приходила ко мне обновлять рисунок, так как процесс набивания длился долго, а гелевая ручка с кожи стиралась, когда на руки попадала вода. Так что я практически «в прямом эфире» наблюдала, как двигается процесс набивания. Вроде бы неплохо. Если это слово вообще приемлемо в такой ситуации!

Как-то в очередной раз подрисовываю линии на Луниной руке, и она вдруг говорит:

– А ВИЧ передается через иголки, да?

– Да… Через иглы, кровь. А что такое?

– Мне Райка своей иголкой тату делает. И Варе этой же делала… – и так испуганно на меня смотрит.

– Луна! Как же так? Ты что, совсем не думаешь?

– Да. Как-то не подумала…

– Ну ты даешь! Ты что, другую иглу найти не могла? А если заразишься? У тебя же дети! Елки палки!

– Ах, теперь уже поздно… – махнула рукой Луна. То ли обреченно, то ли пофигистски…

А у меня в голове не укладывалось, чем можно было объяснить такое суицидальное, фактически направленное на самоликвидацию поведение. Преступление у Луны было ерундовым. Дали бы год, два – максимум. Помнится, псевдобеременную Гулю за такое вообще через полгода выпустили! Так какого же лешего Луна с собой вытворяет? У меня не было ответа.

Я не знаю, заразилась Луна или нет, но спустя несколько месяцев произошел один очень странный случай. У Луны вдруг начали проступать под кожей синяки. Прямо вдоль вен. По всему телу. Словно бы из вен вдруг стала выливаться кровь. Сначала синяки появились на предплечье. А потом с каждым днем, даже с каждым часом, они стали расползаться во все стороны, пока все ее небольшое тельце не превратилась в один сплошной синяк. Черно-синего цвета. Выглядело это безумно страшно.

– Луна, у тебя то-то болит? Тебе больно? – спрашиваем.

– Нет. Я вообще ничего не чувствую.

– Ракият, надо вызвать медиков. Это же какое-то внутреннее кровоизлияние! Как будто ее вены и сосуды превратились в решето!

Ракият и сама напугалась не на шутку: что же происходит с Луной? Попыталась погуглить и найти хоть какую-то информацию в сети. Но еще больше запуталась. Ведь известно: чем больше читаешь о болезнях в интернете, тем меньше что-то понимаешь.

Наконец, Луну отвели на медку. Она возвращается и сообщает нам, что наши тюремные медики обвинили Луну в том, что это она… сама понаставила себе синяков. Чтобы типа не ехать на суд! Или же – что звучало почти угрожающе – Луну в камере кто-то бьет! И если она не прекратит жаловаться на свои синяки, то начнется расследование. Вот так вот! Заткнись и умри, что называется.

– Слушай, Луна, может, ты попросишь сделать тебе хотя бы анализ на ВИЧ? – тихонько ее спрашиваю.

– Нет! Ни за что! Я больше к ним ни за что не пойду!

К счастью, спустя пару недель синяки у Луны прошли. Мы так и не поняли, что это было. Возможно, ничего страшного. Возможно, и ВИЧ-ем она не заразилась. Я бы искренне желала ей этого…

Запаршина появилась у нас в камере в самый разгар татуировочной истерии. К тому моменту мне пришлось уже многим нарисовать эскизы различных тату – гелевой ручкой на коже. А еще несколько человек попросили нарисовать для них эскизы на бумаге. С тем, чтобы, когда выйдут, сходить в профессиональный салон и набить их там. И вот это создание тату-эскизов на бумаге мне понравилось больше всего! Я рисовала очень стильные графические картинки, в цвете: стилизованный тигр с иероглифами, «третий глаз», вписанный в египетскую пирамиду, дерево в ладонях.

В общем, если теперь кому-то требовалось нарисовать что-то связанное с тату, все обращались ко мне. Поэтому я очень удивилась, когда однажды наткнулась в туалете на следующую сцену. Посередине на перевернутом ведре сидит Запаршина, с обнаженной спиной. А над ней склонилась Луна с гелевой ручкой. И что-то рисует. Анопочкина и вся остальная банда стоят вокруг, курят. Довольные такие.

Я чищу зубы и тоже смотрю. «Странно, что не обратились ко мне», – думаю. Луна вырисовывает на коже Запаршиной надпись: «Хули смотришь!» Огроменные такие буквы. Во всю спину! Кривые и дрожащие. Уже наступил отбой, и скудный свет идет только от небольшого ночника.

– Девчонки, темно же! Ведь плохо видно! – не выдерживаю я.

– Нормально, Людусик! – хихикает Анопочкина. – Вот ты сама и не загораживай нам свет, иди давай!..

Я плюнула и пошла. «Вот дурынды, – думаю. – Что они наваяют в таком полумраке?»

И я стала ожидать, что рано или поздно ко мне подойдет теперь уже Запаршина с просьбой «исправить рисунок». Но Луна едва успела приступить к своему делу. Через пару дней, внезапно под вечер, Запаршиной приказали собрать все свои вещи. И ее вывели из нашей камеры.

А еще спустя пару дней прихожу я в спортзал. И кого же я там вижу? Запаршину, собственной персоной. Сидит она на одном из матов, кофта ее задрана кверху, а над ее обнаженной поясницей склонилась незнакомая девчонка с азиатской внешностью и мальчишеской стрижкой. В руках у азиатки иголка и флакончик чернил. И она набивает на коже Запаршиной эту огромную стремную надпись: «Хули смотришь!»

Я аж остолбенела на миг. Вот так местечко они нашли для запрещенного занятия! Вот это наглость, ничего не скажешь! Я кивнула Запаршиной, мол, «Привет!», она мне кивнула в ответ. Я расположилась неподалеку, стала заниматься своими упражнениями, потом пошла на велотренажер, потом за обручем. Так прошло часа два. А они все сидят со своей татуировкой. Судя по кустарным синюшным татухам, сплошняком покрывающим руки, шею и даже часть лица, эта девчонка-азиатка была второходом. А резкие, какие-то пацанистые движения выдавали в ней «бутча». То есть девочку-мальчика. Вся эта сцена выглядела весьма живописно и мгновенно врезалась мне в память.

Когда я уходила из зала, Запаршина и ее напарница все еще оставались в спортзале. Видимо, собирались сидеть до упора, пока не закончат тату. Как они могли уговорить Ираиду Андреевну дать им столько времени – я не знаю. Да я и не хотела этого знать. Зачем?

Но про окончание истории Запаршиной мне все же довелось услышать. Вячеславна рассказала. На суде присяжных Запаршину признали виновной и дали ей в итоге десять лет… Я почему-то не удивилась. Мне показалось, что Запаршина готовилась именно к такому приговору. Когда делала себе ту грозную татуировку. Которая словно бы кричала: «Да, я виновна! Не подходи, и не смотри даже! Убью!» Не для свободной же жизни Запаршина ее себе набила. Верно?..

Суицидники

Когда я размышляла по поводу самоубийственного поведения Луны, я, оказывается, попала в самое яблочко! В том смысле, что Луна действительно являлась самой настоящей суицидницей. То есть пыталась покончить с жизнью. По крайней мере, здесь, в СИЗО.

А выяснилось это так.

Однажды Ракият вызвали на «продол». А когда она вернулась, то начала перемещать людей с места на место. Снова переезды! С чего бы?

Оказывается, в СИЗО ввели новое правило, касающееся «суицидников». То есть заключенных, у кого в деле имелись «полосы» за склонность к суициду. Тех, кто, попав в изолятор, совершал реальные попытки самоубийства. И теперь этих людей нужно было поместить на определенные спальные места – самые видные. За которыми дежура могли бы беспрепятственно наблюдать из глазков.

– У нас что, есть суицидники? – спрашиваем мы удивленно.

– Да, есть… – махнула рукой Ракият. – Все равно все узнают. Это Щеглова, Колесникова и Васканян. Их фотки приклеят на входную дверь.

И действительно, с того дня на внешней стороне двери появились три небольшие цветные фотографии этих девчонок, где помимо ФИО указывались их статьи. И надпись надо всеми: «Особый контроль!»

Васканян – это Луна. С ней все понятно.

Даша Колесникова. Это девочка, едва за двадцать, поначалу прибилась к банде Анопочкиной. Тоже из неблагополучной среды, «вичевая». Арестованная за убийство, совершенное, по ее словам, в невменяемом состоянии.

Какое-то время она тусовалась с Анопочкиной, но из-за чего-то рассорилась и дальше «пошла по рукам», пытаясь подружиться то с одной, то с другой. С кем угодно, лишь бы человек был готов ее слушать и жалеть. Лишь бы поныть и поплакаться. Она очень нуждалась в «жилетке». Такие люди находились, и Даша более-менее держалась достаточно долго – в 107-й она жила уже около полугода.

В качестве «суицидницы» Колесникову поселили недалеко от моего места. Здесь она нашла себе очередную «жилетку», взрослую тетю, прибывшую к нам недавно. Сабину Белюченко. Белюченко, хоть и попала сюда за разбой и грабеж, была улыбчивой, добродушной, очень компанейской женщиной. Любила поболтать и послушать разные истории. И Колесникова радовалась, что могла в очередной раз поведать свою печальную сагу про многодетную семью, в которой она выросла, про плохую компанию, в которую ее занесло, про прохиндея адвоката, которого ее семья якобы наняла, а он их кинул и так далее. Дашина проблема состояла в том, что свои истории она рассказывала всегда по-разному. То одну версию событий изложит, то другую. То есть сочиняла? И поэтому ей давно уже никто не верил.

Зачем она это делала? Наверное, чтобы получить хоть немного тепла и внимания, и если начать умничать, можно предположить, что она не дополучила все это в детстве. Мама, по ее словам, все рожала и рожала детей от очередных мужей. И в какой-то момент Даша поняла, что дома она лишняя, потом – улица, всякие компании, ВИЧ, и вот – убийство.

Я за этой девочкой особо не следила, но если ты с кем-то в одной камере, то твое периферийное внимание все рано работает. Ты следишь за кем-то волей-неволей. И делаешь выводы. На автомате. Про Дашу я очень быстро поняла, что тот нездоровый импульс, который привел ее в тюрьму – вовсе никуда не делся. И как бы она ни пыталась вести себя нормально, что-то ей по-прежнему мешает. Мешает быть стабильной.

Поэтому я ничуть не удивилась, когда Сабина Белюченко вдруг стала громко орать на Дашу и выгонять ее со своих нар. С глаз долой! Все это уже происходило, и не раз – так что я не прислушивалась к их ссоре. Белюченко орала, Даша что-то хныкала в ответ. Ссора все никак не утихала. В поддержку Белюченко явилась банда Анопочкиной. Они накинулись на Дашу, тоже стали на нее орать, и Райка даже полезла было на Дашу с кулаками. Поднялся адский шум, и только Ракият смогла всех утихомирить.

И вот просыпаюсь я на следующее утро и вижу Дашино место пустым. Оказывается, я проспала настоящую трагическую драму! Даша, перед самым подъемом – около шести утра – пошла в туалет и вскрыла себе вены на руках. Ее нашли дежурные, которые должны были вытаскивать мусорный бак. Нашли лежащей в луже крови на полу туалета, с «мойкой» в руках.

Тут, конечно, начался переполох, разбудили Ракият, вызвали дежуров, те подогнали сотрудников медсанчасти, хозников с носилками. И Дашу унесли на медку. Потом девчонки долго спорили, кому отмывать Дашину кровь. Ведь ее кровь была «заразная»!

Ну ладно, как-то все отмыли, убрали. Все успокоились. В обед пришел дежур и велел собрать все вещи Колесниковой. Сказал, что ее переводят в другую камеру.

Белюченко, как соседка по нарам, начинает собирать Дашины вещи. И вдруг видит, что все вещи уже собраны! Даже зубной щетки нет в тумбочке. Ни полотенчика, ни расчески. Ни тапочек на полу. «Старшая по кухне» смотрит на кухне – Дашина полка пустая. Кружки-чашки-ложки тоже, получается, собраны. Все лежит в сумках. Бери их и выноси! Ну Белюченко взяла и вынесла. Дежур забрал сумки и ушел. Так Даша покинула нашу камеру.

– Ну и ну, – рассуждает Белюченко. – Выходит, Дашка заранее приготовилась? Что ее после суицида переведут из нашей камеры? Раз перед этим собрала все свои вещи?.. Какая самоубийца так поступит? А мы еще так за нее испугались! Думали, что девчонка взаправду вскрылась! Актриса, блин!..

Но на этом история не закончилась.

Полезла я в свой баул, где у меня лежали разные крема и прочие предметы гигиены. И вдруг вижу, что отсутствует самый дорогой по стоимости предмет! Большая туба с парфюмерным кремом марки DKNY. В тюрьме, где запрещены духи, любая вкусно пахнущая косметика была очень ценной. А всяческие парфюмерные продукты тем более! Я очень дорожила этой штукой, так сладко пахнувшей яблоками, и старалась экономить. И вот теперь мой DKNY куда-то пропал. Пытаюсь вспомнить, когда я видела этот крем в последний раз. Вроде бы совсем недавно… Перерыла и обыскала все свои сумки и пакеты. Ничего не нашла. Стала спрашивать своих соседей, не видел ли кто пропажу? Безо всякой надежды.

Белюченко и спрашивает:

– Ты говоришь, DKNY – это который пахнет яблоками?

– Да!

– А знаешь, я вчера унюхала от Дашки, что от нее очень вкусно пахнет. Какой-то незнакомый запах. И да, вроде яблочный. Еще спросила ее: «Чем это ты так надушилась?»

– Да? А она что ответила?

– Сказала, что ей из дома прислали такой ароматный крем…

– Сабина! Это же мой крем и был!

– Ну так откуда мне было это знать?

Ну все, думаю, прощай мой дорогой и любимый DKNY… Больше тебя не увижу! Я слегка подрасстроилась. Но хорошо, что это был лишь второй случай воровства, с которым я столкнулась в тюрьме. В первый раз с цыганкой Мигаевой. И вот второй такой раз! Оба эти случая, к счастью, были исключением. В 107-й никто не воровал. Это было самое первое, самое главное табу, и люди это четко понимали. Поэтому могли быть спокойны за свое имущество. Ты мог забыть любую вещь в каком угодно месте камеры, и ее никто никогда не трогал…

И тут Белюченко вдруг обнаруживает, что у нее пропало пачек десять сигарет. Причем самых хороших и дорогих. Она, как заядлая куряка, запаслась наперед, и вот эти ее запасы – пропали! Какой же она подняла крик! Она же жить не могла без сигарет! Мы только что обсуждали мой пропавший крем, а тут и у нее пропажа обнаружилась. Белюченко тут же подумала на Дашку. Что логично!

– Ах эта маленькая дрянь! Я давно замечала, что у меня из открытой пачки пропадают сигареты. Но никогда толком их не пересчитывала. Понимала, конечно, что Дашка берет. Одну-две сигареты – это ладно. Но вчера – сразу аж полпачки исчезло! А это уже слишком! Я и наорала на нее… И вот чем это все закончилось.

– Слушай, получается, она все это планировала несколько дней. Успела украсть, что ей приглянулось, спрятать это, собрать свои сумки, разыграть суицид.

– Да, все как по нотам… Странно, что она по 105-й сидит. Ей бы по 159-й надо – не меньше. Она же записная мошенница!

Белюченко засмеялась и махнула рукой. Ну а что еще оставалось. Мы в тюрьме! И не все тут святые…

Другой нашей суицидницей была Щеглова Регина. С ее вхождением в нашу камеру тоже было не все гладко.

Очень молодая, симпатичная, высокая. Славянской внешности. С неизменной длинной толстой косой ниже пояса. За что девчонки тут же прозвали ее «Коса». Она была из Казахстана. И арестовали ее за то, что хотела продать своего новорожденного ребенка. Дала об этом объявление в интернете, ну люди в погонах и откликнулись. Она приехала с младенцем в Москву, произошла так называемая «контрольная закупка», и ее арестовали на месте, при передаче денег. Миллиона с чем-то рублей.

Как я уже говорила, к нам стекались все, кого не принимали в других камерах. Самое отребье и самые парии. Преступление Щегловой сделало ее супер-парией для всей тюрьмы. Поскольку многие здешние женщины имели детей, с которыми их разлучили, и по которым они очень тосковали, то никто не мог принять такой поступок. Ни принять, ни понять!.. Преступления против маленьких детей здесь осуждались, а в колониях и вовсе жестоко преследовались. Даже конвоиры о таком предупреждали. Мои-то уж точно. Помнится, когда мы в первый раз подъезжали к СИЗО, один стал меня утешать: «Не переживай, ничего с тобой тут не будет! Здесь не любят только тех, кто с детьми связан. Вот этих прессуют… А у тебя, подумаешь, заказное убийство!»

В общем, Щеглову поместили к нам, и Ракият даже предупредили, чтобы она лично следила за ее безопасностью, чтобы ее не трогали. Ракият повздыхала и согласилась. Куда деваться. Да у нас никто никого и не трогал! За статьи, имеется в виду. Все, что человек насовершал на свободе – оставалось на свободе. Здесь старыми преступлениями в лицо не тыкали – негласная политика!

Так все и было. До прихода Щегловой. Ее не то, чтобы начали прессовать в нашей камере. Но мгновенно распространился слух, что эта новенькая хотела продать своего ребенка «на органы». На органы, «Карл»! Как такое могли вообще сочинить, однако в это мгновенно все поверили! А еще – стало известно, что она назвала своего маленького сыночка «Люцифер»! Что окончательно всех шокировало. И вокруг Щегловой словно бы образовалось вымороженное поле отчуждения. С ней никто не разговаривал, если на нее и смотрели, то враждебно и осуждающе. Щеглова и сама, конечно, вела себя не очень располагающе. Не улыбалась, не пыталась завязать с кем-либо общение. Все сидела на своем спальном месте, уставившись в одну точку своими темными глазищами. И это, видимо, изрядно всех пугало.

Сначала она спала на «тормозах». Но с приходом следующих новеньких Ракият была вынуждена освободить это «гостевое ложе». И она подыскала для Щегловой новое место, в глубине камеры. Однако на следующий день к Ракият подходит цыганка Ляля, «крышей» которой сделали Щеглову. И говорит:

– Убери ее от меня!

– Что случилось?

– Она мне мешает. Залезает на шконарь, все шатается. Она мне мешает спать!

– Ляля, ты серьезно? Никогда ничего не шаталось, а тут зашаталось?

– Ладно, ладно! Я просто не могу на нее смотреть! Если не уберешь, я с ней что-нибудь сделаю!

Ракият пришлось переложить Щеглову на другое место. Но и там произошло ровно то же самое… Наконец Щеглову поселили с одной из свежезаехавших, и ее положение вроде бы устаканилось. Наша толерантная камера наконец ее приняла. Щеглова стала потихоньку обживаться, налаживать контакты. То к одной подойдет с вопросом, то к другой. У Ракият спросит, как писать такое-то ходатайство, у Вячеславны – как читать молитвы. Сальцевич посоветовала ей раньше всех вставать и заниматься гимнастикой, пока все спят. Так все и пошло. Щеглова вставала в пять утра, делала свои дела, днем спала, никого не трогая и не раздражая. И к ней попросту привыкли.

И вот оказалось, что она тоже была суицидницей! Попав в тюрьму, пыталась с собой покончить. Мы и не удивились. Щегловой пришлось лечь обратно на «тормоза», под обзор глазков. А спустя какое-то время ее и вовсе перевели из нашей камеры. Это произошло из-за того, что в нашем уголовном законодательстве произошли изменения, и 127-я статья Щегловой – «торговля людьми» – перестала считаться «тяжкой» статьей. Вот ее и перевели в камеру легкостатейников. Как она уживалась там, я не знаю, единственное, что узнала потом – на приговоре Щегловой дали шесть лет. А ее ребенка передали родному отцу. Такой вот конец этой истории…