Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 61 страниц)

Раджабой

В камере осталась только одна-единственная представительница восточных народов. Таджичка по имени Раджабой…

Она появилась в 107-й незадолго до меня. Ее перевели из какой-то другой камеры, а до этого из СИЗО Московской области. Ей было лет тридцать пять. Очень высокая, с длинным тонким станом, с длинными черными волосами ниже пояса. Родом из реального аула. Она неизменно носила национальные таджикские костюмы: цветные штапельные платья, облегающие талию, и такого же цвета штанишки. Смотрелось это очень колоритно, и очень шло Раджабой. Может еще и потому, что она была весьма красивой и грациозной.

Сидела она по редкой у нас 228-й статье. Плюс 210-я – куда же без этого! По словам Раджабой наркотиками занимался ее муж, а ее взяли просто «за компанию». Правда это была или же нет, я не знаю. Мне кажется, похоже на правду. Потому что все интересы Раджабой, все, так сказать, ее жизненные навыки составляли лишь хозяйственно-бытовые работы, забота о детях, рукоделие и молитвы. Она пробыла рядом со мной почти два года, и за это время мы прошли через многое. Через такие моменты, когда люди волей-неволей все же показывают свое истинное нутро. Вываливают наружу свои нелицеприятные качества. И Раджабой была не исключением. Она показала себя несдержанной, вспыльчивой, мстительной. Иногда превращалась почти в фурию – что неудивительно, ведь Раджабой провела в заключении уже более трех лет. И я представляю, как она измучилась… Но представить ее в составе преступного сообщества, распространяющего наркотики, я не могла.

Поначалу с ней почти никто не общался. Ее спальное место было напротив входной двери, и она жила там себе тихонечко, очень замкнуто, в основном вязала и молилась.

Однажды она подошла ко мне и попросила нарисовать открыточки для детей. Для двоих своих малышей, оставшихся на попечении сестры. Я нарисовала. Потом ей понадобилось изобразить мечеть в тетрадке для молитв. Я снова согласилась. Раджабой, видимо, прониклась моим добрым отношением. И предложила связать что-нибудь для меня. Из мусорных пакетов. Я задумалась…

Надо сказать, что вязание всякой всячины из мусорных пакетов было одним из тех уникальных тюремных явлений, с которым я нигде больше не сталкивалась. Как это делалось? Нужно было закупить несколько упаковок мусорных пакетов – количество зависело от размера желаемого изделия. В тюремном магазине продавались черные пакеты. Из них получались черные вещи. А если кто-то хотел расцветку повеселее, нужно было попросить передать цветные пакеты через передачу. Это не запрещалось. И тогда на выходе получались изделия самых разных расцветок. А связать можно было что угодно! Но в первую очередь – корзинки для душа. Делались самые настоящие маленькие корзинки-лукошки, с ручкой. И туда клали шампуни, мыло, мочалку и другие «мыльно-рыльные» принадлежности. Можно было ходить с такой корзинкой в душ, а потом хранить ее под спальным местом. В душе под струями воды все промокало насквозь, а под кроватью – подсыхало. Просто и удобно!

И Раджабой предложила мне связать такую корзинку «для душа». Но я в ней не нуждалась – меня устраивал обычный пакет. А Раджабой говорит: «Давай тогда свяжу сумку?»

Да, многие женщины вязали себе сумки. Причем я повидала бесчисленное количество их вариантов – от миниатюрных до гигантских. Украшенные узорами, цветами, надписями. Одноцветные, двухцветные, пестрые. С завязками, с замками-молниями, на пуговицах. Люди хранили в них вещи, ездили с ними в суды на выезды. Иногда попадались изделия, так искусно выполненные, так тщательно и аккуратно, что хоть на выставку отправляй! Мы иногда даже шутили, глядя на такое: что, мол, нужно открывать тюремный промысел – и продавать все эти сумки, кошелечки, обложки для книг, шкатулочки на волю. «На этом и озолотиться можно!»

И я решила, что вообще-то мне не помешает сумка. Для бумаг А4, журналов и книг. И главное, чтобы эту сумку я смогла привязать к кровати, чтобы получилась эдакая подвесная полка-кармашек.

Я нарисовала Раджабой картинку, как я представляю эту сумку. Мы определили размеры. В общем, задизайнили. Я заказала в магазине мусорные пакеты – сначала три упаковки, потом еще две, а в итоге их понадобилось штук десять.

И наконец Раджабой вручила мне сумку. Эдакий деловой портфель для бумаг. С длинными ручками, которые можно было привязывать куда угодно. И получилось действительно удобно: в этой подвесной полке, а-ля почтовый ящик, я хранила все, что на данный момент читала или просто просматривала. От пяти до десяти книг, а также карандаши, бумаги и прочие мелочи. И эта сумка благополучно выдерживала немалый груз – за все время даже не подумала как-то треснуть или порваться. Вот такое крепкое изделие получилось из обыкновенных мусорных пакетов!

И самое главное – ни один дежур, ни один фсиновец за все время не придрался к сему сооружению и не потребовал снять. Эта вещь одна из немногих, которую оставили себе мои бывшие сокамерницы после моего освобождения. Уверена, что и сейчас этим подвесным «шкафчиком» кто-то благополучно пользуется!

Раджабой вязала мне сумку больше месяца, и за это время мы с ней как-то втянулись в общение. Я приходила на ее спальное место, она показывала мне, что получилось. Мы обсуждали размеры, примеряли – влезает ли формат А4? Достаточная ли длина ручек? И разговаривали о том о сем – Раджабой довольно-таки неплохо говорила по-русски.

Однажды я увидела, что у нее красные опухшие глаза. Будто бы недавно плакала. Я спросила, в чем дело? И тут Раджабой рассказала, как в предыдущей камере у нее возник конфликт, и ее даже побили в результате – из-за того, что она читала намаз и кому-то этим помешала. И в нашей камере ей вдруг тоже начали выказывать такие же претензии. Ее соседки. Типа она им мешает, когда начинает молиться.

Я не знала, что и сказать. С одной стороны, я прекрасно понимала соседок Раджабой. Чтение намаза происходило пять раз в сутки, и каждый раз она расстилала свой коврик для молений между нарами. На какое-то время проход был закрыт. И всем соседям Раджабой приходилось подстраиваться к этой ситуации. А вокруг и так мало места, и так сплошная теснота и неудобства, поэтому далеко не всякий согласится ужиматься еще больше. Ради чего? Ради кого? Ради довольно-таки неуравновешенной таджички?

Но я постаралась утешить Раджабой. Постаралась объяснить ей, что по большому счету люди вокруг злятся не на нее лично, а они просто-напросто устали, замучились в тюрьме. Тогда Раджабой успокоилась. Ей, видимо, просто нужно было выговориться, и чтобы ее хоть кто-то поддержал добрым словом. С этого момента у нас с Раджабой установились почти дружеские, насколько это возможно, отношения.

Во-первых, я, если можно так сказать, вынесла ее имя в массы. До этого все называли ее только по фамилии – Каракулова. А именем никто не интересовался. Скорее всего, из-за местной тенденции к упрощению сложных азиатских имен. Когда в камеру попадала барышня со сложносочиненным именем – какая-нибудь Гюльминай – да еще и плохо говорящая по-русски, то ей проще было назваться «Гуля». И никто не заморачивался – Гуля так Гуля… Но мне казалось очень интересным узнавать настоящие имена своих восточных соседок, и я старалась их запоминать.

Поэтому еще при первом разговоре с Раджабой я задала вопрос:

– Как произносится твое имя?

– Рад – жа – бой…

– О! Как необычно! «Раджа» и «бой»… Бой – по-английски мальчик… Мальчик-раджа… Я запомню!

И стала ее так называть в глаза и за глаза.

И Маришка, как-то услышав это, даже удивилась: «Ты о ком говоришь? Об этой? Раджабой – это ее имя? Я и не знала…» Так потихоньку все вокруг и приучились называть Раджабой по имени.

Когда на нас надвинулась лавина обысков, во время которых один за другим стали уходить телефоны, все в числе прочего стали строить предположения, что возможно в камере есть стукачка, которая сдает телефоны. И Вячеславна уверенно указывала на Раджабой.

– Но почему? Не может быть, что это делает она! – возражала я.

– Может! Ведь ее неспроста турнули из предыдущей камеры! Она наверняка сдавала там телефоны!

– Там был конфликт из-за ее молитв… Она мне про это рассказала…

– Она могла и наврать! К тому же посмотри, ее постоянно вызывают к оперативнику…

Убежденность Вячеславны меня обескураживала. Неужели Раджабой «стучит»? В голове не укладывается! Но ведь ее и правда частенько вызывают из камеры. Куда она ходит? Неужели к оперативнику?

Я решила не заморачиваться этим вопросом. Правду мы все равно не узнаем… Но общаться с Раджабой не перестала. Она выучила меня нескольким фразочкам на своем языке. И стала называть меня Гюзалем – «дорогая».

И наши встречи начинались так:

– Гюзалем, асалем!

– Асалем, гюзалем…

Это стало нашей фишкой, хоть немного, но поднимающей настроение.

А однажды мы как-то обсуждаем с Вячеславной очередную потерю телефона и ломаем голову, как можно уберечь оставшиеся… Как и где их прятать? Вячеславна вдруг и говорит:

– Я знаю, где нужно прятать!

– Где?

– Нужно отдавать Раджабой!

– Что? Но почему? Вы же говорите, что она стукачка!

– Вот поэтому-то у нее искать и не будут!

Я решила, что Вячеславна просто шутит. Она была очень острой на язык и любила парадоксально так пошутить… Выдать что-нибудь эдакое! Но нет! Вячеславна вовсе не шутила. Она поделилась своей нетривиальной идеей с Маришкой. И с того момента судьба Раджабой круто развернулась.

В это время как раз забрали на этап Хадиджу. И место прачки снова оказалось вакантным. Тогда стирать для нашего угла решили предложить Раджабой.

Это было очень технично придумано. Она теперь имела и право, и повод наведываться на нашу половину, подходить к Маришке, брать грязные вещи, тазы, порошок. Возвращать постиранное, развешивать белье. Со стороны картина выглядела именно так. Отличное прикрытие! И заодно она забирала и приносила телефоны. А по ночам ее вызывали делать звонки на родину. Это был главный бонус, ради которого она трудилась.

Так постепенно к Раджабой привыкли и стали ей доверять. И прачкой она оказалась превосходной! И стирала безупречно, и выжимала белье практически досуха. Вообще, глядя на нее, было очевидно, что эта женщина очень органична в роли хозяйки, матери и хранительницы очага. Ей бы жить в большом сельском доме, ухаживать за членами семьи, за коровами, птицей… Зимними вечерами заниматься рукоделием. И именно из-за этой близости к земле она так страдала в тюрьме! Читать, писать, размышлять – все это были чуждые ей занятия. Ей нужно было жить на природе, работать руками, а не сидеть день за днем в крошечном пространстве…

Когда необходимость прятать телефон именно в ее вещах отпала, так как схроны периодически менялись, Раджабой стала для нашего угла уже окончательно «своей». Так называли тех людей, на кого могли положиться, тех, кто будет «за тебя» при любом раскладе.

Раджабой переселили на нашу половину камеры. Рядом с Маришкиным углом. И то, что она по пять раз на дню читает намаз, перекрывая все движение вокруг себя, тут тоже играло на руку – зато никто лишний раз не сунется!

Раджабой продолжала усердно трудиться, то есть стирать на всю нашу «аристократическую» компанию, и не менее усердно молиться. И молилась, и мечтала она, конечно же, о свободе. К тому моменту как начались ее суды, она находилась в заключении уже более четырех лет. Ее дело рассматривали в Мособлсуде, поэтому в дни заседаний она возвращалась в камеру достаточно рано, иногда даже до ужина. Но это ей было не важно, самое главное – с чем она возвращалась, с какими итогами этих заседаний! И чем меньше времени оставалось до приговора, тем больше Раджабой нервничала. Она и так была очень горячей – могла вспыхнуть от любого неосторожно сказанного слова. А тут стала совсем «не приближайся, убьет»! Но мы все понимали и старались проявлять снисходительность.

Раджабой получила семь лет. Она очень обрадовалась, так как набор ее статей предполагал срок от десяти лет. Иными словами, она получила «ниже низшего». Может, учли ее сотрудничество, или же стало очевидно, что она невиновна, не знаю… Все ее подельники получили гораздо большие сроки!

Раджабой тут же принялась высчитывать, сколько ей остается сидеть до УДО, а сколько, если примут закон «день за полтора». При любом раскладе получалось гораздо меньше, чем она уже отсидела. Раджабой выдохнула, повеселела, написала при помощи умных голов «апелляшку» и стала спокойно дожидаться слушания своей жалобы. Ей пришлось просидеть на «шестерке» почти год до этого момента. И вот за это время как раз-таки и приняли тот самый долгожданный «волшебный» закон «день за полтора».

«День за полтора»

Надо сказать, что об этом законе я слышала с самого первого дня своего пребывания на «шестерке». Сначала от Тамары, которая периодически приносила самые разнообразные слухи и новости на эту тему. То появилось чье-то интервью в интернете. То написали статью в какой-то газете. То Госдума приняла закон в таком-то чтении. Тамара, как никто другой, уповала на принятие этого закона – ведь он был очень выгоден прежде всего для тех, кто сидел в СИЗО годами. Для таких, как Тамара и ее подельницы. И со слов Тамары этот закон железно должны были вот-вот принять!

Потом, когда в камере появилась Ольга Ивкина, я услышала альтернативное мнение по этому вопросу. Ивкина была настроена более настороженно. Она говорила, что принятие этого закона мусолится уже давным-давно. Что типа бывалые сидельцы рассказывали, что об этом законе рассуждали еще лет десять назад. Ровно так же, как и о «золотой амнистии». Все это – мифы, которыми живут заключенные во все времена. И пусть о «дне за полтора» говорят в прессе, пусть его обсуждают в правительстве – но нет гарантий, что все это не затянется еще на десятилетие…

Доводы Ивкиной были более чем разумными. Думаю, что большинство заключенных относились к этому так же скептически. Типа давайте-давайте, надейтесь. Все это сказки! Поэтому, когда закон «день за полтора» действительно приняли – это стало просто сенсацией! Сначала мы об этом услышали от кого-то, кто приехал с выезда. Потом в камере появились распечатки закона из интернета. Потом номер «Российской газеты», где уже все было опубликовано официально. Наконец-то слухи и разговоры стали реальностью: закон, о котором заключенные так долго говорили и мечтали, был принят!

Раджабой, когда услышала об этом, чуть с ума не сошла от радости. Ведь если пересчитать ее дни в изоляторе, получается, что она отбыла уже почти весь свой срок. Остается совсем чуть-чуть! И скоро она будет дома! Увидит своих детей, родных! В общем, Раджабой летала как на крыльях.

Мне же смотреть было больно, как она радуется. Как строит планы о скорой свободе… Ведь оказалось, что не все осужденные имеют право на пересчет своих дней в СИЗО. Есть исключения. И те, кого обвиняли по наркотическим статьям, как раз попадают под это исключение. В числе террористов, государственных преступников, убийц детей и прочих отщепенцев. В газете, в распечатках, черным по белому были перечислены статьи, к которым не применим закон «день за полтора». Среди них были и статьи Раджабой!

Когда мы с Вячеславной и Ракият почитали эти бумаги, то разом подумали о Раджабой. И договорились ничего той не сообщать. Чтобы не расстраивать. А то мало ли что она может выкинуть сгоряча…

А принятие закона «день за полтора» медленно, но верно стало менять тот судебно-процессуальный расклад, который успел сложиться к середине 2010-х годов.

Как было раньше? Следствие было заточено на то, чтобы как можно дольше заволокитить досудебный этап, чтобы растянуть его на предельно возможные сроки. От момента заведения уголовного дела до момента отправки в суд практически всегда проходил год. Это было словно бы санкционировано нашим УПК, где черным по белому значилось: «Следствие может вестись до 12 месяцев, а если нужно – то 18 месяцев…» А если это была 210-я статья и «очень нужно», то намного дольше!

Дальше начинались суды, которые могли длиться в среднем от полугода до полутора лет. А дальше шел процесс апелляции – тоже год-полтора. Или возврат дела на доследование…

И все это время человек сидел в изоляторе. И всем следственно-судебным винтикам было только на руку иметь у себя в «рабочих списках» такое-то количество рабочих единиц. То есть уголовных дел, находящихся в работе.

Ну и всю пенитенциарную систему такое положение дел тоже удовлетворяло. От каждого заключенного успевали покормиться все стервятники: и следаки, и судьи, и владельцы колоний… Всем доставались почти равные куски пирога.

И вот принимается закон «день за полтора». И что же происходит? А то, что колонии начинают проигрывать. У очень многих заключенных сроки пребывания на зонах – после пересчета – уменьшаются. Или же люди вообще туда не доезжают. Если человек просидел два года в СИЗО, а ему дают три, то он уходит домой. А раньше год пахал бы на галерах!..

А если человек сидит в СИЗО четыре года? Или пять? Или шесть? А бывали и такие! И у них с пересчетом получается: шесть – девять лет соответственно! Они с еще большей вероятностью не поедут в колонию!

А если человек по пересчету вообще пересиживает свой срок? Или какая-то статья на апелляции вдруг «отваливается», и он опять-таки пересидел, то что же? Выплачивать компенсацию? Нет, ни за что!

В общем, «день за полтора» превратился для сидельцев в акт неслыханного гуманизма, а остальным участникам системы принес сплошную головную боль.

Мы, естественно, стали активно обсуждать, что и как теперь в жизни заключенных изменится? И пришли к циничному выводу, что самое вероятное просто-напросто будут увеличиваться сроки, присуждаемые на приговорах – чтобы компенсировать все эти пересчеты «день за полтора». «Значит, будут больше давать… Ведь колониям по-прежнему нужны рабы…»

Увеличились ли даваемые сроки я так и не узнала. Но вот какие изменения произошли при мне. После приговора и до слушания апелляции людей перестали оставлять в СИЗО. По крайней мере в «Печатниках». Мы вдруг обнаружили, что приговоренных стали сразу же отправлять на этапы. Это неслыханно! Среди сидельцев началась паника. Ведь очень многие строили свои жизненные планы с учетом своего пребывания в изоляторе до слушания апелляции. А тут, получил приговор – и давай, до свидания! И никаких тебе нескольких месяцев спокойной сизошной жизни! Люди стали возмущаться: «Как же так? Ведь до слушания апелляции приговор еще не вступает в законную силу! Человек еще не считается осужденным! Как же его могут гнать на этап? Ведь его теоретически могут еще и оправдать!..»

Во время очередного визита ОНК мы спросили об этом правозащитников. Оказалось, что теперь по какому-то нововведению, людей, получивших приговор, станут пересылать в региональные СИЗО, расположенные на полпути в колонии. И там они должны будут дожидаться слушания апелляций. И что это делается вроде бы для того, чтобы в московских СИЗО не было бы перенаселения. Вранье это или нет, но сигнал был нехороший. Беспокойный…

Следующим по логике шагом был бы приказ следствию – по возможности ускориться в своих действиях. Чтобы человек до суда не сидел в изоляторе по году или два. А получал бы свой приговор как можно скорее. И ехал себе в колонию на максимально возможный срок! Произошло это или нет, я также не знаю…

Но думаю, что содержание людей в СИЗО по лет пять-шесть точно осталось в прошлом. И уж точно рекордные под восемь лет к 2018 году. Была тут одна легендарная барышня с таким невероятным сроком. Кореянка по имени Сун… как-то там. Со статьями 228 и 210, с кучей подельников и сотнями томов дела. Так вот – она просидела в СИЗО именно восемь лет! У нее прошло несколько судов, в том числе и суды присяжных. Были возвраты дела на дослед. Все это неимоверно растянуло ее пребывание на «шестерке». А дали ей лет пятнадцать или около того.

Я видела эту Сун пару раз во время выездов. На «сборке». Она, как только заходила в сборочную камеру, укладывалась на лавку, если были свободные места, и тут же засыпала. Хоть утром, хоть вечером. Ну конечно! Сколько раз ее вывозили в суды за все эти годы? Считаем: в неделю по три раза, а в году сколько недель? А сколько лет подряд? Выходит, тысячу раз? А может, две тысячи?.. И она, видимо, совершенно привыкла к этому образу жизни. Чувствовала себя на «сборке» почти как дома. Так что засыпала тут без проблем… За эти восемь лет Сун выучила русский язык, и сама писала свои апелляции, жалобы и ходатайства. Упрямо боролась за свою свободу. Ведь спасти ее могли только эта упертость и стремление идти до конца. Поскольку статья ее была наркотическая, и закон «день за полтора» для Сун не действовал. Как и для Раджабой…