Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 61 страниц)

Йога в СИЗО

После случая со «скорой» Таня больше не устраивала никаких эксцессов. Она вдруг словно бы опомнилась и стала возвращаться в норму. Снова взялась за свои книги, за йогу и начала стремительно худеть. Глядя на это, пухляшка Залинка тоже попросила научить ее йоге. Потом к ним присоединились еще две девочки – и вот у нас в камере возник настоящий йогический кружок. Залинка «жила» рядом с Ракият, поэтому Ракият предоставила для занятий весь свой угол – здесь было больше всего места. И каждый день после проверки три-четыре девочки устраивались тут на полу, подстелив полотенца вместо ковриков. И часа полтора под Таниным руководством принимали различные позы и растягивались. Ракият сама не занималась, а забиралась с ногами на нары, и сидела тихонько с вязанием под аккомпанемент занятий. «Медитировала».

Думаю, из Тани вышел бы отличный преподаватель йоги. Она очень хорошо объясняла, что и как нужно делать, на какие группы мышц действует та или иная поза, подбадривала тех, у кого не получалось, хвалила тех, у кого получалось. И голос ее очень подходил для такого дела: размеренный и мелодичный.

Через какое-то время к занимающимся начали подключаться и другие. Моя Майя, к примеру: «Чтобы размять старческие кости!» И бывали моменты, когда йогой одновременно занимались человек пятнадцать. Кто на «пятачке», кто на своих спальных местах. Даже Анопочкина решила попробовать. Но правда почти тут же бросила – это оказалось слишком скучным для нее.

Несколько раз наших йогинь «застукивали» дежура. Видят в глазки людей на полу со скрученными ногами и руками. Открывают корму, любопытствуют:

– Чем это вы занимаетесь?

– Йогой.

– О-о-о! Надо же… – улыбаются.

…А вскоре после этого Ракият подзывают к корме. Кто-то ей что-то сообщает, и Ракият делает объявление:

– Девочки! Послезавтра в СИЗО будет проводиться большое показательное занятие по йоге. На улице. Приедет пресса. Могут принять участие все желающие. Нам тоже предлагают записаться. Нужно только выйти в черной футболке и в черных трениках или лосинах.

Конечно же, туда записались почти все наши постоянные йогини с Таней во главе! Интересно же! Хоть какое-то, но разнообразие в тюремной рутине! В назначенный день они были наготове уже с самого утра. Ведь из камеры могут вывести в любой момент! Даже не позавтракали, чтобы ничего не мешало упражнениям. Во всем черном, как и полагается. Накрасились, причесались – как же, ведь будет телевидение! Сидят, ждут.

И вот проходит час, другой, третий. Вот уже полдень… Залинка психанула: «Никто за нами не придет! Не будет никакого занятия! А если придут – я никуда не пойду!.. И вообще – я есть хочу!» Переоделась и пошла на кухню.

А в два часа с улицы раздался голос, усиленный динамиками. Все тут же прильнули к окнам. А там удивительное зрелище! По всей сизошной площади, перед шлюзовыми воротами, там, где обычно разворачиваются автозаки, расстелили штук двести спортивных матов – синих, белых – и где столько взяли?! На матах рассаживаются люди – кто они – нам издалека не очень видно, но вроде бы все в черном. Отдельно, у шлюзовых ворот, лицом к матам сидит человек в белом. Видимо, преподаватель йоги. Он-то и отдает указания в микрофон: какие позы принимать и какие упражнения делать. Между матами бегают люди с камерами. Корреспонденты. Снимают.

Ого! Действительно настоящее занятие йогой. С прессой! Но наших девчонок на этот праздник жизни, увы, не пригласили! И им было обидно до слез! Залинка даже не вышла из кухни, хотя все ее звали к окну – мол, иди, посмотри!

Позже женщины из других камер, которых «пригласили» на это занятие, рассказывали, что туда вызвали всех легкостатейников, хозников и самих сотрудников – те были в черных футболках и камуфляжных штанах. «Их в СИЗО, оказывается, так много! Человек сорок, не меньше!» Иными словами, и заключенные, и охранники занимались на этом показательном занятии в каких-то сантиметрах друг от друга. Были на равных. Среди них выгибался и принимал позы даже сам новый начальник СИЗО! Который оказался молодым и весьма спортивным. Это был тот еще сюрреализм! И да, приехали различные телеканалы, снимали все это на камеры. И даже с высоты, при помощи дронов, для пущей красивости.

Удивительно… Мы немного порассуждали: «Зачем все это было устроено? С какой целью? И что будет дальше? Что, на “шестерке” введут занятия йогой?..» Но особо ломать над этим голову не стали. Какие бы игрища ни затевал новый начальник, нас, тяжелостатейников, они ни за что бы не коснулись. В тюрьме мы являлись кастой отверженных. И в тот день это проявилось наиболее очевидно.

– Только зачем они нас пригласили? Почему сказали записываться? Если тяжелостатейников выводить нельзя? – все возмущалась Залинка.

– Залин, успокойся! Видимо, дежура, как обычно, все напутали. Ты же знаешь наших дежуров… Знаешь, какие они «умники-разумники».

– Знаю!

– Да и хорошо, что не вывели. Чем меньше к нам лезут, тем нам проще!

На этом все и успокоились. Тюрьма продолжила жить своей жизнью, а мы – своей.

Чуть не убили…

Вернее, я – своей. Ведь наступала развязка моей истории.

…Был конец лета 2018 года. И я уже несколько дней чувствовала себя какой-то вялой. Возможно, температурила. И вот просыпаюсь совсем горячая, лицо отекшее, глаза еле открываются. Губы, кожа вокруг носа – тоже вздулись и покраснели. Щеки и вовсе стали пунцовыми. Майя как увидела меня, сразу постановила: «Ну все, у тебя приступ аллергии начинается… Погоди, я сейчас Ракият позову».

Я и так поняла, что да. Начинается аллергический приступ. Так же как весной, только хуже. Я чувствовала, что дышать мне становится все труднее и труднее.

Подошла Ракият. Только увидела меня – говорит:

– Ого, ну и вид у тебя, Вебер!.. Ты тогда не вставай на проверку. Лежи. Врача вызовем сюда!

– Ладно.

На проверку я не встала. Лежу на своей «пальме». Не знаю, что там было на «продоле», но вместе с дежурами, обстукивающими камеру, вошла Ракият с врачихой. Галей-Валей. Видимо, она сегодня делала обход с проверкой. Подошла ко мне, посмотрела на лицо:

– Аллергия?

– Да… – говорит Ракият. – У нее уже было такое. Надо укол сделать.

Галя-Валя потрогала мою руку:

– Горячая. Ладно. Прямо после проверки пойдем в мой кабинет. Ты ей поможешь дойти?..

– Хорошо, – говорит Ракият.

И вот сразу же после проверки Ракият помогает мне спуститься с моего верхнего яруса, и мы выходим на «продол». Там нас ждет Галя-Валя. Медленно идем по коридорам. Я держусь за Ракият, а Галя-Валя идет впереди. Ее кабинет – это тот самый, где делали прививки от кори…

В кабинете Галя-Валя сует мне градусник, температура почти 38! Меряет давление: «120!» Я говорю, мое нормальное: «90». Заглядывает в горло: «Отек!»

Делает мне какой-то укол в попу. Потом выходим в коридор, где ждет Ракият.

– Так, я сделала ей укол. Пусть лежит весь день. Не встает. На проверку тоже пусть не выходит. И еще… положите ее на нижнее место. Ясно?

– Да, хорошо… – говорит Ракият.

– Ну все, идем в камеру. Дойдешь?

Я киваю. Мы медленно бредем обратно. Галя-Валя довела нас до нашего крыла, а тут как раз наша дежурка идет навстречу. Она нас и перехватила…

В камере кипит рутинная утренняя жизнь. Никто особо на наш приход внимания не обратил. Ракият попросила Майю помочь спустить мой матрас на соседнюю шконку, там как раз пустовало нижнее место. И едва меня уложили, я тут же провалилась в сон. Видимо, укол подействовал.

Просыпаюсь от того, что меня трясут за плечо. Открываю глаза. Это Майя.

– Люд, тебя на выезд «заказали».

Я же ощущаю, что у меня заложены и нос, и горло, да так, как будто оно вот-вот сомкнется. Что такое? Укол не подействовал? Я пытаюсь встать, но даже голову от подушки не могу поднять. Все тяжелое, и я снова проваливаюсь в сон.

Меня снова трясут за плечо. Открываю глаза – а это уже дежурка:

– Вебер! Эй! Вставай! Тебе на выезд! В суд!

Я думаю: «Какой еще суд? У меня же нет никакого суда! Ни по мере пресечения, ни какого-то другого! Что вообще происходит?» Я пытаюсь приподняться и не могу. Закрываю глаза. Меня вихрем уносит обратно в сон. В черноту.

…Меня снова трясут. Рядом с дежуркой – фельдшерица из карантина. Они все пытаются выдернуть меня из небытия. Снова трясут за плечи, пытаются посадить на кровать: «Да вставай же! Вставай, кому говорят!» Я, как тряпичная кукла, падаю обратно на подушку. Дышу часто, поверхностно. Мне дико плохо, и то, что от меня еще хотят, чтобы я встала и куда-то ехала – до меня даже не доходит. Вокруг раздаются возмущенные возгласы девчонок: «Да ей нельзя вставать! Галя-Валя сказала лежать весь день!.. Вы, что, не видите, человек еле дышит! Ей плохо! Она никуда не поедет! Зовите начальника медсанчасти!..»

Я снова проваливаюсь. Но меня снова вытаскивают. Теперь передо мной сам Равиль. Он испуганно оглядывает мое лицо. За его плечами маячит Галя-Валя. Уходят. Вслед за ними снова заходит дежурка:

– Вебер! Равиль сказал, что ты можешь ехать! Выходи давай!

– Да вы что? Человек не может даже встать!

– Помогите ей! Помогите вывести из камеры!

– Ничего мы делать не будем! И из камеры вывести не дадим! Вы не имеете права в таком состоянии ее вывозить!

Это голоса Ракият, Майи и, кажется, Анопочкиной…

Спустя время снова появляется карантинная фельдшерица. У нее в руках чемоданчик. Достает какую-то ампулу: «Ничего, сейчас встанет!» Сдергивает с меня одеяло, поворачивает на бок, приспускает штаны и делает укол в попу.

Но я не встаю. Укол не помогает.

Появляется ДПНСИ:

– Да вы поймите! Ей в суд надо ехать! Мы обязаны ее передать на выезд! Такой закон!

– …А мы ее не выпустим из камеры! Все вместе будем ее держать! За руки и за ноги!

Снова фельдшерица. Злобно ухмыляется. И снова укол.

А девчонок, всех до одной, выводят из камеры.

И я остаюсь одна. Наедине с фельдшерицей, ДПНСИ, дежурами. А еще – сюда пригнали двух пацанов-хозников – с брезентовыми носилками.

Фельдшерица командует:

– Кладите ее на носилки!

Я пытаюсь привстать, взяться за поручень кровати. И не могу даже пошевелиться. Все тело, руки, и ноги – вдруг одеревенели. Онемели. Я их не чувствую! Невероятно шокирующее ощущение! Я безумно пугаюсь и пытаюсь сказать об этом, но мне удается издать только невразумительное мычание. Тем временем хозники укладывают меня на носилки. А я только и могу, что таращить глаза. Мне все равно, куда меня тащат и что со мной будет – я понимаю только, что совершенно парализована!

Выносят из камеры. Передо мной, качаясь, проплывает потолок нашего «продола». Потом потолок лестницы, ведущей на «сборку». Ощущение, что я плыву в лодке под сводами сужающейся пещеры, куда-то вниз… Меня вносят в дальнюю «сборочную» мини-конвойку и опускают на пол.

Я лежу на полу на носилках. Надо мной нависает фельдшерица. Она прикладывает к моему носу и рту полотенце, промоченное какой-то пахучей едкой дрянью. Нашатырь или типа того?

– Вставай давай! Сейчас ты встанешь!

У меня – моментально слезы из глаз! Но я по-прежнему не могу пошевелиться. И едва дышу. Фельдшерица, эдакая бабища, садится на меня верхом всей своей тушей и начинает хлестать меня мокрым вафельным полотенцем по лицу, по щекам. Потом снова поливает это полотенце жидкостью, накрывает им мой нос. Хватается за нос руками поверх полотенца. Дергает и трясет этот мой несчастный нос. Еще немного, и он сломается или оторвется! Она же буквально прыгает на мне, здоровая как конь, с мощными предплечьями, с азартным лицом. Она жует жвачку, тяжело дышит, и я, на секунду заглянув в ее налитые кровью прищуренные глазки, какими-то остатками чувств понимаю: «Да она же под градусом! Она пьяна!»

– Вставай! Вставай, кому говорят!

Но я по-прежнему одеревеневшая. Лишь что-то мычу и плачу. Из моего носа и горла, пузырясь и пенясь, начинает выходить какая-то слизь.

Фельдшерица, пыхтя, слезает с меня. Выходит из камеры. Затем слышу:

– Ну вот она. Смотрите, в каком виде… Забираете?

– Не! Не! Ну нахуй! Не забираем!

– Тогда пишите отказ. Напишите?

– Конечно! Напишем!

Я краем глаза вижу, что на пороге конвойки стоят мои «тверские» конвоиры и фельдшерица. Они все уходят. Дверь захлопывается.

Теперь я тут одна. Лежу. А слизь из горла, из носа течет все обильнее и обильнее. Уже почти рекой. А я даже повернуть голову не могу. Мне остается лишь смотреть в потолок. Слизь начинает заполнять мой рот, и я не могу ее даже выплюнуть. Я пытаюсь крикнуть, но начинаю кашлять. Слизь заполняет всю носоглотку. Я начинаю захлебываться. Мне становится нечем дышать! Да что же это такое?!

Я реально захлебываюсь! Тону! Задыхаюсь! Мое тело начинает извиваться и дергаться. В судорогах. То ли рефлекторно пытаясь «проснуться». Прокашляться и наконец продышаться. То ли это предсмертные судороги. «Господи, – думаю, – неужели конец?.. Вот такой? Вот здесь, в тюрьме? На полу этой заплеванной вонючей конвойки?»

Но больше никаких мыслей не было. Мне просто хотелось вздохнуть, а я не могла. Я ощущала полное бессилие. И четкое понимание, что реальная смерть, реальный конец – вот он! Очень и очень близко!.. Но страха не было, только лишь принятие: «Раз так надо – ну и ладно…» Я ощущала лишь огромную усталость, и какую-то вселенскую брошенность…

Но вот дверь конвойки распахивается, вбегает фельдшерица. Нет, это не конец! Она поворачивает меня на бок. Слизь потоком устремляется вниз по лицу. Я откашливаюсь. И наконец могу вздохнуть. Но неглубоко, потому что слизь снова заливается в горло, я опять надрывно кашляю. Так я и лежу на боку, мелко и часто дышу, кашляю и плачу одновременно, а слизь изо рта и носа все льется и льется. По лицу, вниз, дальше – на распущенные волосы, олимпийку, на брезентовую ткань носилок.

А фельдшерица снова делает мне какой-то укол и уходит. Я остаюсь лежать на боку, слизь все выходит и выходит, и мне кажется, что это тянется целую вечность…

Постепенно я начинаю чувствовать свои руки, ноги. Пробую ими шевелить. Но они ни фига не шевелятся! Возвращается фельдшерица. Не одна. С ней хозники. Они хватаются за ручки носилок. И куда-то меня тащат. Я лежу на боку. Передо мной плывут стены коридоров, лестничных пролетов… Меня заносят в маленький белый кабинет и перекладывают на кушетку у стены. Мы на медке! В кабинете Равиль. И рядом маячит сама начальница медсанчасти!

Равиль смотрит на меня потерянно:

– Как себя чувствуешь, Вебер?

Я пытаюсь произнести: «Дышать не могу…»

Но изо рта вылетают только невнятные звуки и пузыри… Я снова захлебываюсь. Слизь все течет и течет.

Начальница лезет ко мне в рот ложечкой. Пытается разглядеть, что у меня с горлом. Равиль достает шприц. Делает укол.

– Сейчас будет легче!

Они усаживают меня на кушетке и прислоняют к стене.

Начальница сует мне в руки полотенце:

– Кашляй! Постарайся откашляться! Кашляй и выплевывай!

Я послушно стараюсь откашляться. В полотенце. Мне и правда становится вроде бы легче. Я дышу! И потихоньку оживаю. Кашляю изо всех сил и стараюсь выкашлять всю эту слизь, забившую мои внутренние дыхательные «трубы». И вдруг в какой-то момент вместо слизи, а может вместе со слизью, из горла вырывается струя крови. Даже поток. Я продолжаю кашлять, но теперь уже кровью. И с удивлением вижу, как белое вафельное полотенце в моих руках очень быстро превращается в ярко-алое. Начальница выхватывает у меня полотенце и сует в руки белую эмалированную кювету. Мол, харкай туда…

Теперь и кювета начинает наполняться. Слизью и кровью, а, может, уже только кровью. И поток этот останавливается только тогда, когда она почти наполняется целиком…

Я сижу, едва дыша! Начальница забирает кювету и укладывает меня обратно на кушетку. Меряет мне давление, подключает к кардиографу. Из него вылезает лента с кардиограммой. Начальница смотрит на нее, хмурится, показывает Равилю. Он качает головой. Все плохо? Они снова запускают прибор. Снова лента. И снова качание головами…

Начальница делает мне очередной укол. Они выходят в коридор. Дверь кабинета остается открытой.

– Ну что, надо «скорую» вызывать? – слышу голос Равиля.

– Как? Да ты посмотри, в каком она виде!..

А дальше я уже не слышу. Так как проваливаюсь куда-то в небытие…

Прихожу в сознание от того, что хозники перекладывают меня с кушетки обратно на носилки. Слизь из горла не идет, дышать могу, руки-ноги чувствую. Да, мне легче! Неужели все закончилось?

…Снова плыву под потолками. Снова «в лодке». Я чувствую страшную усталость, но и какое-то невероятное облегчение…

…Меня заносят в камеру. Верхний свет уже погашен, горит только ночник. Отбой. Но никто не спит. Когда носилки вносят в камеру, меня окружают девчонки. Заботливо помогают уложить на постель. Хозники уходят.

Я лежу, а вокруг – девчонки:

– Люда, как ты? Как себя чувствуешь?

– Да ничего… – хриплю еле слышно.

– Что-нибудь хочешь? Попить? Покушать? Там тебе обед принесли, и интернет… Мы все в холодильник поставили. Есть йогурты. Будешь?

– Нет, не хочу. Только воды…

Мне приносят воду в кружке. Ракият командует всем разойтись:

– Ладно, народ, все нормально, все по местам. Давайте!

У постели остаются только Майя, Таня и Лизка. Я пью. И чувствую, что пить больно. Больно и глотать. И каждый глоток отдается во всю голову. Я аж скривилась от боли.

– Что? Болит? – спрашивает Майя и осторожно забирает кружку.

– Болит…

– Лицо болит?

– Все как-то болит… А что? Что такое?

– Ты только не пугайся, ладно? У тебя все лицо… в общем…

Майя протягивает мне карманное зеркало. И при свете ночника я вижу, что мое лицо теперь вовсе не мое! Это какая-то опухшая черная маска! Со щек содрана кожа, словно бы после мощного пилинга. А в роли абразива выступило вафельное полотенце, смоченное в нашатыре. И теперь все щеки покрыты еще не зажившим, сочащимся кровью струпом. Поэтому при каждом движении кожи – боль. Нос опухший и черный от гематом. Он что, сломан? Под носом и вокруг рта кожа тоже содрана. Глаза опухшие, и одновременно запавшие… Это совершенно чужое лицо. И такое страшное!

Я начинаю плакать. От жалости к себе… Пока я не увидела, что со мной сделали, я этого словно бы не осознавала. А теперь увидела и осознала. Я словно бы поняла, что весь этот ужас действительно происходил наяву. Увидела, какому физическому воздействию на самом деле меня подвергли. Реальному физическому воздействию! Меня, которую никто никогда в жизни даже не шлепал. А теперь едва не убили…

Майя шепчет:

– Ш-ш-ш… Тихо, тихо! Все будет нормально! Люда, тебе нужно помыться. И переодеться. Ты вся в крови.

Я смотрю и действительно вижу, что моя одежда: футболка, олимпийка и штаны – все в свежей крови. А волосы – в подсохшей слизи и торчат сосульками.

Майя находит под шконкой мой пакет с «мыльно-рыльными», достает из моей сумки чистые вещи, полотенце. Помогает мне встать и доводит до душа.

Заводит в душ.

– Ща, погоди…

Майя выходит, и вдруг заходит… Лизка. Задергивает занавеску.

– Люд. В общем, давай сейчас сфоткаем твое лицо. И пошлем на волю. Ок?

– Ок…

Лизка залепляет глазок ватным диском и вынимает из кармана айфон.

– Встань туда. Ага, вот так. Теперь повернись. Теперь другим боком. А теперь со вспышкой…

Я позирую Лизе на фоне белой кафельной стены. В анфас и профиль. С разных сторон. Лизка быстро делает с десяток фотографий. Со вспышкой и без вспышки.

– Все. Есть! После душа приходи ко мне, ладно?

– Ладно.

Лизка убирает с глазка диск и выходит.

В душ заглядывает Майя:

– Нормально стоишь? Не падаешь? Сама справишься?

– Да, справлюсь.

– Если что я тут, за занавеской.

– Ага, спасибо, Майя…

После душа Майя помогает мне добраться до Лизки. Та сразу же сует мне в руки телефон: «Звони!»

Я без раздумий набираю Марку. Рассказываю обо всем, что произошло сегодня. Как меня пытались вывести в суд, а я была не состоянии ехать. Как меня начали колоть всем подряд и пытаться поднять… Марк начинает возмущенно орать:

– Что? Какой еще суд? Не было никакого суда! Да меня даже в городе нет! Господи, да что же они творят такое!

Лизка шепчет: «Спроси куда скинуть фотки!»

Я рассказываю о том, что есть фотки с моим разбитым лицом.

– Это очень хорошо! Вышли их Нурсиле! А завтра к тебе в СИЗО придет мой коллега – Сергей Южаков, и мы напишем жалобу. Мы это так не оставим!

Я диктую Лизке номер Нурсили, помощницы Марка, и она скидывает той фотографии. Ну все! Дело сделано. Наконец можно идти спать…

Засыпаю я с единственной мыслью: «Я выжила!»

Наутро вижу, все мои вчерашние вещи сушатся на веревке, постиранные.

– Майя, это ты постирала?

– Да. На них смотреть невозможно было. Все в крови!

– Ох… Да я бы сама постирала…

– Да ладно! Ты ведь сама когда еще сможешь? А кровь лучше отстирывать свежей. Понимаешь?

– Спасибо тебе, Майя! От души!

Я не встала на проверку и лежала всю первую половину дня. Ко мне подходила то одна, то другая сокамерница, интересуясь моим самочувствием. Говорили, что я не должна оставлять этот беспредел просто так, без ответа. Что мне следует обязательно сообщить обо всем на волю. Таня написала для меня поименный список всей камеры: «Вот, возьми. Мы все будем, если надо, официальными свидетелями! Подпишем все, что потребуется!» Анопочкина практически поселилась у моего места, сидела на соседних нарах вместе с Белюченко, отгоняя всех, кто меня беспокоил. А Майя приносила мне то йогурты, то кофе.

Меня очень тронуло и то, как девчонки заботятся обо мне, и, главное, то, как они всей грудью встали на мою защиту. Я урывками вспоминала вчерашний кошмар. То, как мои сокамерницы отказывались выпускать меня из камеры и держали оборону в течение нескольких часов. Они грозили, что вцепятся в меня скопом, если меня начнут вытаскивать. И вцепились бы. Если бы их самих не вывели из камеры. И вот этим я была поражена! Кто я им всем?.. Я не душа компании, не болтушка-хохотушка, не добрячка. Я мало с кем близка, но в ту минуту – они вдруг все сплотились вокруг меня и попытались пойти против «лома». Удивительно!

После обеда в камеру вошла Верочка с чемоданчиком, в сопровождении дежура. Меряет мне давление и говорит:

– Вебер, тебя вызывают в следственный кабинет. Как твое состояние?

– Да вроде более-менее.

– А ты сможешь дойти? Если нет, то лежи…

Верочка старается не смотреть на мое черное лицо, но, когда смотрит – ее глаза невольно расширяются. Ах да! Мое лицо! Вот что ее пугает.

– Нет, нет! Я в норме! Я дойду! – заволновалась я, ведь это же от Марка пришли! Я не могу не выйти!

Верочка вздохнула:

– Ну пошли…

Мы идем в неспешном темпе, однако к моему удивлению и даже испугу – пульс мой неимоверно учащается! Я задыхаюсь и перед глазами начинают скакать яркие пятна. Да что со мной такое?! Не хватало еще тут, на улице, упасть и потерять сознание! Но я не упала. Дошла…

В следственном кабинете меня встретил незнакомый мужчина лет сорока пяти. Это и был коллега Марка – Сергей Южаков. И с этого момента второй адвокат по моему делу. Загорелый, с сильной проседью. Но при виде моего черного и опухшего лица – он, такой спокойный и сосредоточенный, заметно разволновался. Тогда я видела его таким взволнованным, пожалуй, в первый и последний раз в жизни.

– Расскажи во всех подробностях, что с тобой вчера произошло. С самого начала!

Я стала рассказывать. Про приступ аллергии. Про укол. Про то, как вырубилась после укола. Когда дошла до того момента, где почувствовала «паралич», Сергей нахмурился:

– Понятно… Похоже на галоперидол и феназепам. Обычно колют в тюремной психиатрии…

Описываю то, как стала захлебываться и прощаться с жизнью. У Сергея вытягивается лицо. А я ничего при этом не чувствую. Словно бы не о себе рассказываю. Когда закончила, Сергей говорит:

– Так. А теперь нам нужно написать жалобу на все это. Ведь никакого суда не было. Магомаева, твой следователь, хотела тебя вывести в следственный кабинет, и все. Чтобы просто самой не приезжать в «Печатники». А изолятор был обязан передать конвоирам тебя в любом состоянии. Такие у них правила…

Это действительно так. Существовала гласная и негласная установка: СИЗО обязано выдавать заключенного конвою, который за ним прибыл, в каком угодно виде! Если только тот не умер. И никакие болезни, никакие состояния ничего не значат. Человек еще жив? Значит, отправляется на выезд. Точка. Если только сами конвоиры не подпишут отказ от транспортировки. А за такое с них тоже дерут шкуру. Поэтому отказы они пишут крайне редко. Практически никогда!

На моей памяти я такое видела только однажды, с женщиной, которая уже начала рожать. Мы сидели в судовом КАМАЗе у дверей «сборки» часа два, и все ждали, когда же приведут недостающую заключенную. А ее все не выводят и не выводят. И судовые конвоиры злятся, что мы все стоим, все не выезжаем. И вот эту бедолагу выносят на носилках. Тащат к КАМАЗу. Она пронзительно кричит, стонет, видимо, уже начались схватки. Конвоиры, как ее увидели, замахали руками: «Нет, не повезем!» И только тогда эту женщину потащили обратно. Потому что она могла реально начать рожать прямо в КАМАЗе, прямо на дороге – а это был бы еще тот головняк!..

То есть даже помирающего человека должны в любом состоянии предъявить конвою, который за ним прибыл, и только тогда конвой может решить: брать этот геморрой на себя или же нет. По-другому данный механизм не работал. А сизошников не интересовало, случится с заключенным что-нибудь в дороге или же нет. Помрет или нет? По барабану! Так как с того момента, как человек оказывался в транспорте, – изолятор уже за него не отвечал. Да, если честно, никто не отвечал! Если заключенный умирал – хоть в СИЗО, хоть на дороге – никогда никого не наказывали. В тот год у нас на «шестерке» железно умерло минимум три женщины. Прямо в камерах. И никто даже не почесался. Потому что заключенный у нас вовсе не равно «человек». Со всеми его «правами человека»…

И мы стали писать жалобу. Вернее, я писала, а Сергей диктовал. Он сказал писать «без шапки», с тем чтобы потом откопировать текст и адресовать его в несколько инстанций, начиная от Бастрыкина, заканчивая Главным Управлением ФСИНа. То есть это были жалобы на действия следствия и на действия сотрудников СИЗО.

– Толку, скорее всего, не будет, но мы должны это сделать, – сказал Сергей.

Что ж, он мыслил реалистично. Я не знаю, прочитал ли кто-нибудь наши жалобы, среагировал ли кто-то. Но вот ту карантинную фельдшерицу, которая меня истязала, я больше уже не видела. Хотя раньше она попадалась мне на глаза довольно-таки часто. Куда же она делась? Ее уволили из СИЗО? Или же наши пути просто перестали пересекаться? Я не знаю…