Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 61 страниц)

Посылки

Примерно в то время, когда я перешла в большую камеру, в СИЗО ввели новые правила по выдаче посылок. Если раньше присланные в посылках вещи приносили прямо в камеру, то сейчас посылку нужно было идти получать лично. И это было большим прорывом: теперь ты мог своими глазами увидеть, что именно прислали и что из присланного изъяли. Эта процедура стала абсолютно прозрачной.

Дежура приходили и называли фамилии тех, кто вызывался «за посылками». Мне посылки приходили не очень часто, а вот книги с «Озона» – частенько, и это тоже считалась посылкой. Поэтому я была настоящим завсегдатаем посылочного отдела. Перед выходом из камеры я брала с собой сумку или пакет, чтобы сложить туда присланное, так как посылочные коробки и ящики на руки не отдавались. Дежура собирали народ из нескольких камер, и таким образом за посылками выходила группа из 10–15 человек, все с большими пустыми сумками и пакетами.

В посылочном блоке стояла маленькая стеклянная будка, заваленная посылками, и в ней сидели один или два сотрудника. Чем больше было сотрудников на выдаче, тем быстрее двигалась очередь из заключенных. Но так или иначе вся процедура занимала не менее часа. Так как каждая посылка вскрывалась, из нее вынималось все содержимое, и если там было что-то запрещенное, то это откладывалось в сторону. Потом составляли список выдаваемых вещей, и ты должен был расписаться – что «получил то-то и то-то, претензий нет». Если присылали запрещенные предметы, то их вносили в отдельный список. Затем их отправляли в камеру хранения, на имя заключенного.

Если находили запрещенные продукты, то по правилам сотрудник должен был составить «акт об утилизации» и на твоих глазах каким-то образом уничтожить этот продукт. Но вот тут-то и начинались фокусы. Вообще, родственники прекрасно знали, что именно входит в список разрешенных предметов и продуктов. И присылали именно то, что полагается. Но вот с трактовкой разрешенного начинались проблемы. К примеру, колбаса не той степени сырокопченности. Или сало не в той упаковке, что надо. Какой-то не тот вид лапши. Или смесь орехов или конфет: «Так не положено! Надо по отдельности…»

Причем причисление продукта к запрещенному исходило исключительно от сотрудника, проверяющего посылку. Если попадалась нормальная смена, то все выдыхали с облегчением – значит, придираться не будут и выдадут все, что прислали. А если смена неудачная – пиши пропало! Много чего могут не отдать! Самое главное, что «актов об утилизации» никто не составлял. Продукты просто выбрасывались в мусорную корзину. Якобы. Девчонки были уверены: «Да они все это забирают себе – никто же не проверяет! А камер видеонаблюдения там нет…»

…Однажды я получаю вещи из очередной посылки. И вдруг сотрудница достает некий предмет и говорит изумленно: «Плеер…»

Я аж подскочила:

– Не может быть! Где?

– Вот! Это что, над тобой так пошутили, Вебер?

– Ох… Наверное… А можно хотя бы в руках подержать?

Сотрудница усмехнулась и передала мне в руки коробочку. Я покрутила ее в руках, с нежностью погладила. Sony Walkman! Наушники в виде плеера! Как же это удобно!

– А может все-таки можно забрать? Ведь в списках запрещенных предметов нет плеера!

– Не выдумывай, давай сюда!

Я тоскливо вздохнула и отдала обратно.

– В камеру хранения?

– Да! Куда же еще?..

– А если написать заявление начальнику? Может, есть шансы получить? – я никак не могла смириться с такой потерей…

– Да ты что, Вебер! Исключено! Заберешь, когда из СИЗО выйдешь, ничего с ним не случится…

Так и вышло, распаковать и рассмотреть этот плеер я смогла только после освобождения…

Я знала, что получить плеер в камеру было нереальной затеей. И попросила об этом так, для порядка… Попытаться забрать из посылочной все, что тебе прислали, использовать для этого уговоры, подкуп, лесть – совершенно не считалось зазорным. И у многих это хорошо получалось: поноешь, поуговариваешь, подкинешь шоколадку – глядишь, сотрудник сдастся на мольбы и возвратит отжатое: «Ладно, забирай, только чтоб никто не видел!»

Мне же эти уговоры давались с трудом. У меня неизменно изымали всю «запрещенку»: цветные карандаши и ручки, пояса, шарфы, духи… Пару раз я попыталась спорить, а потом – забила. Даже когда изъяли десять пачек сушенных бананов и цикорий, и спорить не стала. Хотя имела основания, так как такие же продукты продавались в интернет-магазине!

У меня рука не поднималась «нарушать» правила. Или же мой мозг был для этого слишком медлительным, не криминально заточенным… Однажды стою я в посылочном отсеке с книжкой, дожидаюсь своей очереди… А из двери будки вдруг вываливается… килограммовая пачка гречки. Настоящей цельной гречки, которая здесь была запрещена по каким-то непонятным причинам. И вот эту пачку видимо у кого-то изъяли и выбросили, но она нечаянно выкатилась в коридор. Причем прямо ко мне под ноги. А сотрудница-то ничего и не заметила… Мои сокамерницы стояли немного поодаль. И увидев гречку, стали громко мне шептать: «Людка, смотри!» И делать руками жесты, чтобы я быстренько подняла эту пачку и куда-нибудь заныкала. А я – ворона – стою и глазами хлопаю, даже пошевелиться не могу. Пока тормозила, подлетела какая-то посторонняя девица, и гречка мгновенно исчезла…

Вообще шустрые и ушлые заключенные всегда старались утащить из посылочной не только свое, но еще и, к примеру, посылочные коробки, которые официально забирать запрещалось. Опустошенные, они лежали в коридоре без присмотра, и при большом желании и сноровке коробку легко можно было смять, спрятать и пронести в камеру. А иметь такие коробки было ох как удобно! В них можно было хранить много всякий всячины – от овощей до книг…

Мы брали эти коробки очень редко, и если только дежура разрешали. А однажды я была свидетелем того, как девчонки-второходы – громкие и наглые – просто взяли коробки в открытую. А когда дежур попробовал что-то пикнуть, они жестко цыкнули на него, и тот сделал вид, что ничего не происходит. Я с любопытством разглядывала этих девиц, словно выходцев с того света. У одной все тело было сплошь покрыто какими-то подозрительными язвами. У другой – синюшными татухами плохого качества. Они болтали про своих «жен», дожидающихся в камере. Обнимались и ржали как кони, и тут же ругались. Стояли пошатываясь, глумливо улыбаясь, будто под сильным градусом или кайфом… В общем, производили неизгладимое впечатление…

В посылках не разрешалось посылать что-либо в стеклянных и металлических банках. И если таковые присылали – кофе, чай, сгущенку, тушенку, крем – то нужно было это тут же вскрыть и пересыпать-перелить в целлофановые пакетики. А как это все хранить дальше – то была исключительно проблема заключенного.

Но все же через посылки часто посылались и явные запреты, но только хорошо замаскированные. К примеру, в СИЗО были запрещены духи. Женщины просили своих респондентов залить духи в какой-нибудь крем в пластиковой упаковке и хорошенько это размешать. Получалась сильно ароматизированная субстанция. Душись – не хочу… Или другой пример – краска для волос, хна. Все это так же могли намешать в шампунь, и получалась неплохая оттеночная смесь, что было настоящим спасением для седеющих дам…

Также в бутыли с шампунем или бальзамом прятали металлические пилки, ножнички для маникюра, иголки… Некоторые умудрялись засовывать туда наушники, симкарты и другую мелкую «оргтехнику», упаковав все это в презервативы…

Когда человек с посылкой возвращался в камеру, было принято устраивать торжественный unpacking. Показывать присланные гостинцы и обновки всем своим соседям. Тебя совершенно естественным образом могли попросить: «Ну хвастайся, что тебе прислали?» Такое вовсе не являлось пустым любопытством, просто нам всем так не хватало и своих домашних вещей, и магазинов с полками и товарами, да просто новых «вещевых» впечатлений! Ведь вокруг все время были одни и те же вещи и предметы… Поэтому, когда кто-то показывал что-то свежеприсланное, желание поглазеть и пощупать новое было самым чистым и невинным. Ради самого процесса глазения и щупания…

Подчас это мероприятие превращалось в настоящее базарное шоу, в котором принимала участие вся камера. Дело в том, что в посылках – в отличие от передач – можно было присылать бесконечное количество вещей. Как одежду, так и обувь. Тогда как в передачах заключенный мог получать эти вещи лишь два раза в год, а в остальное время – только продукты и предметы гигиены. Но посылки никто и никогда не контролировал. Ты мог получать столько одежды, сколько вздумается, чем многие женщины активно пользовались.

В нашей камере какое-то время находилась одна азербайджанка – Тарана, работавшая до ареста на вещевом рынке «Садовод». Где торговала различным шмотьем – от платьишек до шуб. Так она, видимо, от тоски по своей торговой движухе стала вдруг наказывать своим близким присылать в посылках чуть ли не по сотне этих рыночных вещей. Сарафаны, платья, юбки, босоножки и прочее – самых разнообразных фасонов и расцветок. И когда Тарана возвращалась из посылочной с огромными баулами, набитыми тряпьем, – а-ля челночница – то рассчитывать получить обнову могла каждая. Тарана совершенно бескорыстно раздавала присланные шмотки – всем, кто просил. В первую очередь, она, конечно же, одаривала «старших». Остальные получали по остаточному принципу. И это было для всех настоящим пиром духа – примерять новые пестрые платья и блестящие туфли, щупать ткани, разглядывать этикетки. На какое-то время приходило ощущение, что мы в магазине или на рынке, но никак не в тюрьме. Наверняка ради этого Тарана все и затевала!

Она, несмотря на свой безумно взрывной характер, была доброй и очень сильной женщиной. Сидела за какую-то дурацкую драку, в которую попала за компанию со своим мужиком. И была уверена, что выйдет из зала суда, отделавшись годом, отсиженным в СИЗО. Но ей дали два года. Помню ее вымученную улыбку на следующий день после приговора. Еще накануне она уверяла всех, что уйдет домой. И вот не ушла… Тарана изо всех сил старалась скрывать свою боль, свое разочарование, но ее эмоции выдавали громкие скандалы, которые она устраивала, а иногда – настоящие драки…

Библиотека

Раз в месяц в большую камеру приходила сотрудница тюремной библиотеки – пожилая дремучая тетя в синем халате – и кричала в корму: «Библиотека!»

Это означало, что по всей камере нужно разыскать и собрать все библиотечные книги, которых на месяц выдавалось около сорока штук. И за это дело отвечал специально назначенный человек. Обычно кто-то очень неравнодушный к книгам. Действительно, чтобы отвечать за книги в камере, нужно было обладать этим качеством, ведь обязанность эта была по большому счету неблагодарной. Человек расписывался за получение сорока книг, то есть брал на себя личную ответственность за их сохранность и обязывался сдать все эти книги обратно. А если какая-то книга терялась, то наступали санкции. Ответственный писал объяснительные и придумывал как компенсировать утерянную книгу.

Казалось бы, куда может пропасть книга из наглухо закрытой камеры? Но я сама пару раз была свидетелем того, как в поисках библиотечной книги мы перерывали всю камеру, но так ничего и не находили!.. Вообще, каждый, кто брал библиотечную книгу, должен был расписаться за нее в специальной тетрадке. Но некоторые могли этого не сделать. Намеренно или просто по забывчивости. Так или иначе – книга пропадала бесследно.

Обычно, когда книга терялась, то в дело вмешивалась старшая. И требовала, чтобы каждый проверил свои тумбочки и сумки. Мало ли, вдруг кто взял, засунул куда-то и забыл. Не раз такая забытая книжка находилась под матрацем какой-нибудь любительницы «романчиков».

Но бывали случаи, когда книги увозили транзитницы. Или кого-то внезапно переводили в другую камеру, и человек просто-напросто забывал вернуть книгу на место. Тогда старшей приходилось вести с «библиотечной тетей» настоящие торги. Та требовала пожертвовать в пользу тюрьмы личные книги. И не какие там попало, а популярные, интересные…

Когда книги наконец успешно сдавались, нам выдавали один из десяти тюремных каталогов – тоненькую тетрадочку с написанным от руки списком из примерно ста книг. Каталог выдавался минут на пятнадцать, а за это время необходимо было отобрать желаемое и написать уже свой список.

Очень скоро я стала принимать самое активное участие в составлении этого списка, так как была одним из немногих знатоков литературы в камере. И на мой выбор в принципе можно было положиться. Я выписывала штук десять наименований – в основном из мировой классики, еще сколько-то выбирали остальные книгочеи. А оставшийся лимит тратился на любовные романчики и детективы Донцовой, Устиновой, Поляковой…

Книги библиотекарше помогала приносить хозка. Их по одной передавали в корму, и мы складывали их на полу у двери. Потом – переносили в картонную коробку. Единственную коробку, которую легально разрешалось держать в камере. Затем мы записывали принесенные книги в тетрадку, и только после этого был разрешен набег на «библиотеку». Половина книг разбиралась сразу. Читали почти все и всегда. И неважно, что основным спросом пользовалось непритязательное бульварное чтиво. Арестант имел право получать свое книжное утешение, и подчас оно было единственным в его горькой жизни. И это все понимали.

Мы старались заботиться обо всех книгах, которые попадали в наши руки – будь они из тюремной библиотеки или из нашей, «камерной». Когда детективы или любовные романчики, зачитываемые до дыр, начинали рассыпаться, мы их тщательно подклеивали. Но как же чинить книги, если в СИЗО запрещены скотч, клей и изолента? Тюремная смекалка нашла такой выход: от бутылок с шампунями и лосьонами отдирались цветные этикетки, с клеевой поверхностью на обратной стороне. Они-то и использовались вместо скотча. Ими вообще подклеивали все, что нуждалось в починке: книги, тетрадки, коробки и даже сумки… В общем, на ура шла всякая бумажка с липучей поверхностью. Я, к примеру, так использовала «озоновские» этикетки, которые находила почти на всех присылаемых мне книгах…

Осенью 2016 года за книги в камере отвечала Томская Лариса. Родом с Украины, девушка около тридцати. Она с большим трепетом относилась к книгам и была, по моему мнению, лучшим «библиотекарем» из возможных. Когда она увидела, что я тоже люблю литературу и разбираюсь в книгах, то стала частенько зазывать меня «к себе». То есть на свое спальное место, расположенное в противоположном конце камеры. Показала, какие книги есть лично у нее. И я много чего стала у нее брать. На мой второй день в 107-й я пришла покопаться в «камерной библиотеке» и обнаружила там тоненькую книжку на английском языке из разряда учебной литературы. И обрадовалась. А Томская, глядя на это, вдруг вытащила из своих закромов бестселлер Даниелы Стил в оригинале: «Ты читаешь на английском? А вот это хочешь почитать?» Я взяла эту практически новую книгу, полистала и увидела, что в принципе читать можно. Почти все понятно. И с благодарностью взяла. Так Томская и отметила мои особые книжные запросы…

Она стала показывать мне свои стихи, к написанию которых у нее был настоящий талант. Причем писала она очень быстро и почти не задумываясь. Поэтому ее частенько использовали в качестве «штатного» поэта. Например, если нужно было кого-то поздравить с днем рождения, Томскую просили написать пару куплетов. Она сочиняла, и получалось так смешно и задорно, что все просто хватались за бока!

Томскую обвиняли по редкой в нашей камере 228-й наркотической статье. И это было достаточно нетипичное обвинение. Она работала в диджитальном рекламном агентстве. Занималась рассылкой спамовских писем. Однажды к ним поступил очередной заказ – сделать рекламную рассылку. И оказалось, что это была реклама наркоты. Причем не прямая, а что-то вроде приглашения поработать наркокурьером. Наподобие той рекламы, что встречается на асфальте и стенах домов по всем городам страны.

Так или иначе – дело завелось, всех сотрудников агентства арестовали, навесили им также 210-ю. Поэтому Томская и оказалась в камере для тяжелостатейников. И дали ей в итоге шесть лет. Все посчитали, что ей дико повезло. С такими статьями – и такой относительно небольшой срок! Но все равно – для человека, который просто занимался рассылкой спама, совершенно не подозревая о преступной подоплеке своих действий, это очень много. На фоне таких историй поневоле начинаешь думать, как же вообще опасно жить и что-то делать в нашей стране. Как легко любой человек может загреметь в тюрьму – и совершенно не по своей воле…

Вскоре Томская дождалась своего апелляционного слушания, оно осталось безрезультатным. И она поехала на этап…

А старшая Ракият стала подыскивать нового библиотекаря. И внезапно… предложила эту должность мне. Я внутренне схватилась за голову и стала категорически отнекиваться: «Ты же видишь, что в моих вещах сплошной хаос! Я вообще очень рассеяна, и точно не услежу за порядком в библиотеке! Нет, нет, нет – я не смогу!»

Я не шутила. Мое спальное место было одним из самых захламленных в камере, но мне это спускали как художнику и не особо за это шпыняли… И к тому же, у меня постоянно не хватало времени на мои собственные дела. Я все время жила с ощущением, что я не успела сделать то одно, то другое… Мне было вовсе не до библиотеки!

Ракият повздыхала и не стала на меня давить. Она понимала, что меня разумнее припахивать в другой, более эксклюзивной ипостаси – когда нужно что-то нарисовать. И в этих случаях я никогда не отказывала…

Стали искать библиотекаря дальше. Но никто не горел желанием браться за такую ношу. Да, читать любили все, но отвечать за сохранность тюремных книг – извините! И пришлось назначить на эту должность человека в приказном порядке. В общем, нашли кого-то из недавно прибывших, а дальше так и пошло – библиотекой занимался кто попало и всегда из новичков…

Первые соседи

Главным отличием большой камеры от спецблоковской – был все же не размер помещений и уровень свободы передвижения, а люди. Вернее, их количество и колоссальный человеческий трафик. Да, в большой камере более-менее держался определенный неизменный костяк сидельцев – тех, чьи дела предполагали долгое следствие, долгие суды. Но при этом все же постоянно кого-то уводили, кого-то заводили. И поэтому ты никогда не знал абсолютно всех обитателей камеры по именам, да и в лицо – чаще всего тоже. Так выходило, что каждый выбирал для общения только нескольких человек в камере, а остальных как бы и не замечал. И его не замечали в ответ.

Хотя в первый год моего пребывания в 107-й я все же знала большинство ее обитателей. И не только в лицо, но и по именам. Ведь мне довелось рисовать портреты многих из них. Но чем дальше, тем больше новоприбывших выпадали из фокуса моего внимания. Если раньше каждый новенький вызывал у меня интерес – что за история, что за статья, – то со временем я перестала за ними следить, перестала вглядываться и запоминать лица. И в какой-то момент – ближе к своему «финалу» – я поняла, что едва знаю лишь десятую часть камеры, в которой живу. Остальные люди были мне совершенно не знакомы…

Поводом для сближения в первую очередь служило соседство по спальным местам. Куда лечь человеку – безапелляционно решали «старшие» камеры. И только заслуженные старосиды могли высказывать свои пожелания при выборе мест и соседей. А все остальные должны были подчиняться без звука. Какое место тебе укажут – туда и идешь. Вообще назначить место человеку было достаточно сложной логистической задачей. Иногда совещание по этому поводу длилось по несколько часов или даже дней. Тут необходимо учесть, насколько человек удобен в быту, много ли у него вещей, какой у него возраст, что со здоровьем, какие привычки… Учесть все нюансы отношений с потенциальными соседями – начнутся ли конфликты или все пройдет мирно…

Мой спецблоковский бэкграунд приучил меня к абсолютно самодостаточному существованию. Я пришла в эту камеру клинической одиночкой. Я не стремилась общаться, знакомиться, заводить друзей, делиться сокровенным. А ведь большинство тех, кто попадал сюда свежеарестованными – особенно поначалу – буквально кидались в пучину общения со всеми, с кем доведется. Искали утешения, поддержки, теплых слов. И почти всегда получали все это в избытке. На моих глазах раз за разом возникали настоящие дружеские союзы, а мне лишь оставалось смотреть на эти кадры со стороны. Я понимала, что мой «фарш» уже не провернуть обратно. И я никогда здесь не смогу сблизиться с кем-то по-настоящему.

Да, быть ровно-приветливой со всеми. Дружелюбно поговорить с тем, кто ко мне подойдет. Но никогда ни к кому не лезть по своей инициативе. Я интуитивно нащупала такой вот стиль поведения и следовала ему на протяжении всего времени. И, как оказалось, это было на удивление мудрой стратегией. Потому что я не раз наблюдала картины, когда еще вчерашние, чуть ли не в десна целующиеся подружки сегодня разругивались вдрызг! С криками на всю камеру, иногда даже с тумаками… Вчера еще люди делили меж собой сигарету, кусок хлеба, часами шептались о чем-то личном, а назавтра – обвиняли друг друга в том, кто больше потратил туалетной бумаги или сахара… И навсегда переставали разговаривать… И это представало очень жалким и грустным зрелищем.

Хотя, конечно же, бывали и иные картины. Я видела примеры настоящих искренних отношений, которые продолжались и за пределами камеры… Жалею ли я, что не смогла такое испытать – не знаю… Я вела себя так, как вела. Не хотела притворяться и быть тем, кем не являлась. Я просто следовала своему внутреннему голосу…

На своем первом спальном месте у «пятачка» я прожила дней десять. Эти три одноярусные шконки у самого входа в камеру назывались «тормозами». Это были самые неудобные для проживания места в камере. Тот, кто спал на «тормозах», был всегда на виду. И у сокамерников, и у сизошного персонала. Ведь эти места находились под прямым обзором глазков и кормы. Спать под одеялом нельзя, лишние вещи держать в открытую нельзя… Поэтому на «тормоза» селили всех новичков, а также тех, кто был в опале. Ну или тех, за кем был необходим особый надзор – типа той же Краснюк. Из этой логики – чем дальше место располагалось от входной двери, тем оно считалось козырнее…

Но мне после спецблоковского круглосуточного наблюдения все эти моменты не казались чем-то страшным. Я спокойно читала, рисовала, занималась гимнастикой, не обращая внимания на бегающих мимо людей и на постоянный пригляд сотрудников.

Рядом со мной лежала молодая женщина по фамилии Теплова. Тоже на одноярусных нарах. Лет тридцати пяти, уже получившая восемь лет за бытовое убийство. Ножом из «Пятерочки». У нее была удалена одна почка, и она твердо рассчитывала, что по состоянию здоровья ей удастся вскорости получить полное освобождение. Из-за своей инвалидности большую часть времени она проводила лежа, на постели. И при этом она была безумно общительной. Возле нее стабильно собиралось человек пять-шесть. Кто-то садился на ее постель, а кто-то присаживался ко мне. Меня всегда переспрашивали: «Можно ли присесть?» Я – чем бы при этом ни занималась – никогда не отказывала. Всегда ровным вежливым голосом отвечала: «Да, конечно, без проблем…» И продолжала делать свои дела, совершенно не обращая внимания на толкотню на моей постели. Так и сидели они у меня с утра до самого отбоя, как птички на жердочке. И как мне показалось, немало изумлялись моей кротости и миролюбию. Почему я их не выгоняю? Почему разрешаю у себя толпиться? Ведь они мне явно и откровенно мешают! Почему же я терплю?

Я же внутренне усмехалась. О… Знали бы они через какие тернии на спецблоке я прошла!.. Было забавно видеть, как они, скорее всего подсознательно, прощупывают границы моего терпения. Видимо, предыдущая жиличка закатывала им немалые истерики. А я – почему-то нет… Но мне эти девчонки-болтуньи и правда не мешали. К тому же я была уверена, что все это не протянется слишком долго…

И вот через десять дней, понаблюдав, насколько спокойно и ровно – невзирая ни на что – я себя веду, старшая дала мне указание собирать вещи и переезжать. И внезапно меня селят практически в угловом «купе», то есть на соседнем от угла нижнем месте. Возле окна. В самом «элитном микрорайоне» камеры.

Подозреваю, что в принятии этого решения поучаствовала моя новая соседка по нарам – Надежда Вячеславовна. Одна из самых уважаемых женщин в этой камере. Правда, оказавшаяся в этой роли почти невольно. Просто она сидела в камере достаточно долго и рядом своих действий заслужила, чтобы к ее мнению прислушивались…

Надежда Вячеславовна, или попросту Вячеславна, как ее все звали – обычная пенсионерка, которую арестовали за то, что она работала кассиром в одном из московских банков. Вот именно – только лишь за это. За то, что выполняла свои служебные обязанности за обыкновенную зарплату. А дело было заведено даже не на ее банк. А на фирму неких турецких товарищей. По политическим мотивам. Из-за знаменитого скандала между Россией и Турцией по сбитому самолету в 2015 году. После которого была отдана негласная отмашка «мочить турецкие фирмы». И вот одну турецкую компанию, работающую на нашей территории, и «замочили». Взяли за вывод за рубеж «полутора миллиардов». А Вячеславну – за осуществление этих операций в банке, где она работала. За такую «банковскую» статью в принципе под стражей не держат. Но им всем вменили 210-ю. Поэтому и турки-миллиардеры, и простые россияне с ними работавшие – все, как миленькие, были вынуждены сидеть по СИЗО…

Я, конечно, не представляла, каково это – в таком возрасте, после десятилетий банковской рутины, после мирной жизни в кругу семьи, с детьми, мужем и внуками – вдруг оказаться в таком торнадо. История Вячеславны была типично-вопиющей историей обычного среднестатистического человека, не помышляющего никакими криминальными деяниями, и вдруг по злому року оказавшемуся в тюрьме. Ирония судьбы состояла еще и в том, что муж Вячеславны был в прошлом сотрудником правоохранительных органов. А теперь его жена превратилась в зэчку.

Вячеславна переживала свою эпопею очень тяжело. Рассказывала, что от нервов она сильно потеряла в весе, что в ее возрасте совсем не комильфо. Сильно поседела. Она вспоминала, что первые месяцы после ареста пластом лежала на нарах, ничего почти не ела, не двигалась и ни с кем не разговаривала. «Я все ждала, что в камеру войдет мой Славик, и заберет меня отсюда…» – с грустной усмешкой говорила Вячеславна. Признавая, как сильно поначалу «поехала кукухой». Жизнь под дамокловым мечом давалась ей нелегко. 210-я статья не давала никакого шанса выйти на волю «за отсиженное» – она шла минимум от пяти лет. А поездка на зону для обычной московской пенсионерки – сродни смертному приговору.

Я видела, что Вячеславна живет в постоянно длящемся стрессе, лишь ненадолго выныривая из него в моменты общения со своими домашними по телефону. И еще в моменты молитв. Да, попав в тюрьму, Вячеславна полностью ушла в православие. Она сама рассказывала, что раньше практически никогда не ходила в храм, не молилась. Но тут все изменилось – она пришла к вере…

Из сомнамбулического состояния Вячеславну стала вытаскивать ее сокамерница Уля Доброва, которая была младше ее лет на пятнадцать, но, если честно, выглядела почти такой же седой и измученной. Доброва стала зачитывать ей различные православные тексты, учила обрядам. Они стали вместе молиться – по утрам и вечерам. И Вячеславне это все очень помогло. К тому моменту, когда меня поселили на ее нары, она уже почти пришла в себя. Стала снова набирать вес, ухаживала за своей внешностью, поддерживала общение с сокамерниками. Временами смеялась. И в какие-то моменты даже искрила остроумием, проявляя весьма ироничный нрав. Доброва обитала на соседней с Вячеславной «крыше». И обе эти женщины сумели у себя «наверху» создать свой замкнутый уютный мирок, в котором они могли на время спрятаться от горьких мыслей. И Вячеславне лишь требовалась спокойная адекватная соседка, которая не вторгалась бы в ее тихую гавань, не шумела бы, не мешала бы ей молиться. И меня, видимо, посчитали таковой. Так я и поселилась «на первом этаже» ее нар, а она стала моей «крышей»…

Мы жили с Вячеславной в качестве соседей по нарам достаточно тихо-мирно. Она у себя на «пальме» – с молитвенниками и иконками, а я внизу – с рисованием, книжками и качанием пресса. Поначалу мы с ней почти не разговаривали – звучали только вежливые приветствия или обсуждения бытовых моментов. Она общалась, в основном, только с Добровой или с Маришкой. Я же молча читала или рисовала. Нас полностью устраивало такое невмешательство в жизни друг друга. И поскольку это был «угол», куда посторонние не имели доступа, тут, в принципе, можно было вообще молчать днями напролет…

Вячеславне много раз предлагали спуститься на первый этаж – все-таки пожилой возраст. Да и по статусу положено. Но она категорически отказывалась. Ведь окна в тюремных камерах находились почти под потолком. И выглянуть в окно можно было только с «пальмы». А внизу почти всегда царила полуподвальная темень. Вячеславне же нравилась жить на свету. У окна. Светло, видно двор, деревья в отдалении, цветочные клумбы, небо – пусть все это и в клеточку. Так она частенько и сидела часами – уставившись в окно, спиной к двери. «Не хочу смотреть на эту камеру! Видеть ее уже не могу!» Иногда и я к ней присаживалась. Поглазеть на эти клумбы и деревья. Вячеславна подмечала каждый распустившийся цветочек и издали определяла, что там понасажали хозки – а за клумбами ухаживали именно они – гвоздику ли, астры или азалии…

Из нашего окна также виднелись высокие въездные ворота, закрывающие шлюз, и днем они выглядели достаточно банально. Но с наступлением темноты на них лучше было не смотреть. Их выкрасили красной краской, и внутренние стены шлюза тоже были красного цвета. И когда ворота медленно разъезжались в стороны, все внутри шлюза начинало светиться ярко-багровым заревом. И издали это выглядело так, как будто в кромешной темноте вдруг распахивалась заслонка в огромной великанской печи. И то, что верхняя часть ворот была сводчатой формы, только усиливало это сходство. А из этой печи будто бы вырывалось наружу настоящее адское пламя. И Вячеславна не раз восклицала: «Ужас какой! Словно ворота в ад!» И да, это зрелище было по-настоящему инфернальным…

И вот здесь, поселившись под Вячеславной, я оказалась рядом с самым главным человеком не только в нашем углу, но и во всей камере. Рядом с Маришкой…