Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 61 страниц)

– Не, Люд, это что, шутка такая? Два месяца? Из девяти лет! Да зачем?

– Ну ладно, Павлуш, все-таки два месяца. На шестьдесят дней меньше…

– Это же курам на смех! Лучше бы написали «бэзэ» и все. Чем так издеваться!

В общем, ее возмущению не было предела. Это был единственный момент, когда я видела, чтобы Павлуша вышла из себя. Она едва успокоилась.

«Странно все-таки устроена человеческая психика», – подумала я. Иногда вне всякой логики… Ведь срок Павлуши сократили, пусть и на такую смешную цифру. Почему же это ее расстроило?.. У меня не было ответа.

Инна Сальцевич

На осиповское место по логике должна была бы претендовать другая заслуженная старосидка нашей камеры – Инна Сальцевич. Она находилась в СИЗО с 2013 года, и у нее тоже имелся телефон. Кому как не ей самое место в этом угловом «купе»?

Но Сальцевич всячески отказывалась переходить на данное место. Да, оно было самым удобным и просторным, самым скрытым от глаз. Но именно оно находилось под ударом при обысках. Особенно при фсиновских. В угловых местах люди в форме копались тщательнее всего. Поэтому предусмотрительная Сальцевич выбрала местечко поближе к центру камеры. Прямо у входа в туалетный отсек. И жила там, годами умудряясь пользоваться телефоном чуть ли не под прямым обзором из глазков… И делала она это весьма хитро. После отбоя укладывалась якобы спать, накрывалась одеялом с головой и возилась там с телефоном сколько душе угодно.

И вообще, Сальцевич была поистине неординарной женщиной. Возраст – слегка за сорок, лицо – весьма симпатичное, голубые глаза, ямочки на щеках, приятная улыбка. Типичная прибалтийка – Сальцевич была родом из Латвии.

Она заметно выделялась из толпы своими выдающимися внешними данными. В буквальном смысле. Очень высокий рост, очень длинные стройные ноги, пышная силиконовая грудь шарами, выразительная попа – делали ее похожей на ростовую куклу Барби.

Дело дополняли длиннющие русые волосы. Обычно Сальцевич заматывала их в объемную бабину на макушке, но, когда в редкие моменты распускала – чтобы расчесать, нанести маску – я, да и все, кто становился свидетелем этого зрелища, буквально рты разевали. Волосы Сальцевич были ниже колен и, если учесть ее рост – это была какая-то невероятная длина. И невероятный объем! Говорили, что именно в своей огромной волосяной шишке на голове она и прятала телефон. Что ж, правда это или нет, но волос для этого у нее было предостаточно.

Когда я попала в 107-ю и встретила тут Сальцевич, то обрадовалась – хоть какое-то знакомое лицо! Ведь мы уже встречались на «следке». И поначалу Сальцевич передавала мне от своей подельницы Тамары разные письма. Эдакие новости со спецблока. Обо всяких мелких событиях, происходящих в 120-й камере. Я ей пару раз ответила. Нарисовала несколько рисунков. Однако эта переписка очень быстро прервалась – настолько мое бытие заполнилось новыми впечатлениями от жизни в общем корпусе, настолько молниеносно отдалился от меня тесный мирок спецблока, настолько много новых и быстро сменяющихся людей оказалось вокруг. Не знаю… Ощущения сродни переезду из глухой деревушки с тремя домиками в огромный мегаполис.

В общем, Тамара скоро поняла, что мне не до нее, и наша связь прекратилась. С Сальцевич же наоборот. Не скажу, что мы стали особо много общаться, ведь у Сальцевич, как и у меня, был свой режим, куча каких-то своих занятий. Пересекались мы, в основном, на кухне за завтраком. Около девяти утра, когда я пила кофе с книжкой, дожидаясь проверки. Там же сидела Сальцевич. Тоже с книжкой. Она, как и я, была страстным книгочеем – именно в этом мы и сошлись. У нее под шконарем тоже скопилось несколько ашановских сумок, набитых книгами, причем весьма незаурядными. И я частенько посещала эту ее «библиотеку», и она охотно делилась со мной своими запасами.

После проверки Сальцевич отправлялась на боковую и спала практически до ужина. Когда я стала ездить на суды, то увидела, что ее основное время начинается с пяти утра. Пока основная масса народу дрыхла, она делала гимнастику, принимала душ, возилась со своими волосами – в общем, вовсю пользовалась тишиной и малолюдностью. После ужина она читала или сидела над кроссвордами и сканвордами. Почти ни с кем не разговаривала, хотя знала обо всем, что происходило как в камере, так и вовне.

Сальцевич сблизилась только с одной женщиной в камере – пенсионеркой Ниной Александровной, даже «семейничала» с ней. Почему? Может, потому что Нина Александровна была тоже достаточно неординарной. Очень умная, ироничная, интеллигентная. И очень жизнерадостная: она все время улыбалась и напевала себе что-то под нос. Тоже «мошенница». Осенью 2016 года она ездила на суды и запомнилась мне тем, как нетипично закончилось ее судебное разбирательство. Перед приговором Нины Александровны по камере прошла новость, что ей дадут два с половиной года. Именно такой срок запросил для подсудимой прокурор. Суд же всегда давал столько, сколько запрашивала сторона обвинения. Или поменьше. Это была неизменная схема, по которой обычно проходили суды. Нина Александровна – как и все вокруг – была уверена, что и в этот раз все пойдет по той же схеме, и что она уйдет из зала суда прямо домой, потому что пробыла на «шестерке» как раз два с половиной года.

Перед самим приговором Нина Александровна раздала все свои тюремные вещи – не тащить же их домой. Попрощалась со всеми. И поехала в суд. С настроем, что вечером окажется дома. Как же все обалдели, когда примерно в полночь Нина Александровна вернулась обратно в камеру. Как так? Как такое возможно? Почему? Оказалось, что несмотря на запрос прокурора, судья решил дать ей три года. Оказалось, что хоть очень редко, но такое бывает! Это был, конечно же, невероятный удар для бедной пенсионерки. Ведь вся ее семья явилась в тот день на суд, чтобы встретить бабушку, обнять ее. И тут такое! Нина Александровна попсиховала, пошумела, но делать нечего. Стиснула зубы, взяла себя в кулак – и настроилась выдержать в тюрьме еще полгода. И выдержала – деваться-то некуда…

…Вообще-то я услышала о Сальцевич задолго до того, как с ней познакомилась. Тамара настолько восхищалась своей бывшей коллегой по работе, а затем подругой по несчастью, что не могла не говорить о ней. Из Тамары буквально выплескивался вал информации о статной прибалтийке. Точнее о ее страстном романе с… Тамерланом.

Да. Со слов Тамары – Тамерлан, увидев Сальцевич однажды на «следке», смертельно в нее влюбился. Сальцевич ходила на «следку» читать материалы дела, и чтобы встречаться с ней, Тамерлан просил своего адвоката приходить на «шестерку» чуть ли не ежедневно. Он буквально потерял голову! И стал ухаживать за ней всеми максимально доступными способами. Засыпал малявами и подарками, начал заказывать для нее продукты из интернет-магазина, книжки с «Озона» – то есть все эти книжные залежи Сальцевич были от Тамерлана. Но главное, он нанял и оплатил ей адвоката и… организовал ей телефон. Чтобы беседовать со своей любимой долгими ночами.

Вот что рассказывала Тамара. Ей нравилось обсасывать эти почти киношные страсти, я же просто радовалась за едва знакомых мне людей: «Надо же, оказывается и в тюрьме возможны высокие чувства. И в тюрьме возможно что-то хорошее. Круто же!..»

Когда я оказалась в 107-й камере, то уже лично убедилась, что да, Тамерлан действительно поддерживает свою даму сердца, заботится о ней. Помимо прочего он постоянно посылал ей посылочки через «дороги», когда те еще функционировали. А когда я пересекалась с ним то на «следке», то в автозаке, он неизменно передавал для Сальцевич приветы и гостинцы. И я видела, что Тамерлан говорит о ней с искренней нежностью…

…Но однажды мы с Маришкой вдруг разговорились о Тамерлане, и всплыла эта тема – его чувств к Сальцевич. И Маришка вдруг выдает:

– Какие чувства? Очнись! Да он ей присовывает на «следке». Вот и все!

– Что? Не может быть! Как? Где?

– Да где и все – в мини-конвойках! А я ему говорю: «Нашел с кем связываться! Чего, мол, позоришься?» А он мне: «Да ладно тебе! Что такого? Я же не монах в конце концов!» Понимаешь?

– Погоди, я же видела, как он о ней говорит. Здесь не только секс. Не может быть, что все так примитивно!..

– Ты, Людка, как маленькая, честное слово! Ну а как еще? Он же мужик. Он в тюрьме. Ему надо. Вот он и «греет» Сальцевич за эти услуги. Да она до Тамика вообще почти голая была! Ни вещей, ни продуктов, ни тем более – телефона. Ну, считай, «заработала» теперь…

Этот разговор произвел на меня тягостное впечатление. Неужели все так и было? Так банально и однозначно?.. Но мне – великовозрастной Бриджит Джонс – не очень хотелось снимать розовые очки и покидать мир сказочных принцев и принцесс.

А слова Маришки показали мне, что она была настроена к Сальцевич, мягко говоря, не дружески… К тому же я ни разу не слышала, чтобы они вообще разговаривали. Вячеславна подтвердила, что да, Маришка и Сальцевич находятся в контрах. Старые врагини. Какая-то давняя, никому не известная история.

Надо же… Я, конечно, однозначно была на стороне Маришки. Но и с Сальцевич тоже общалась. Пусть только о книгах. Так как же мне быть? С кем мне быть?.. Однако Маришка и не требовала всеобъемлющей преданности. Она была мудра не по годам и не запрещала общаться с другими. И что касается Маришки и их отношений с Сальцевич – дальнейшие события показали, что в тюрьме дружить или враждовать с кем-либо на все сто процентов попросту невозможно…

Да и чем бы Сальцевич не занималась с Тамерланом на «следке», она не выглядела от этого менее крутой. Наверное, все-таки важнее не то, что о человеке говорят, а то как он себя ведет. День за днем, минута за минутой. Именно так в тюрьме определялась истинная цена человека.

И люди, проявляющие незаурядные стойкость и самообладание при самых тяжелейших испытаниях, причем длящихся во времени, встречались здесь далеко не часто. А Сальцевич была как раз такой. Она потрясала своей выдержкой, спокойствием, а главное – несгибаемостью.

…Как-то летом 2017 года по телевизору показали разоблачительный документальный фильм-расследование об их «банде экстрасенсов». Сальцевич с подельницами уже год как ездили на суды, и дело шло к приговору. В этой документалке они все, конечно, предстали страшными злодейками. Сто пятьдесят обманутых граждан! Двести миллионов рублей украдено! Кто-то из потерпевших покончил с собой! Довольно-таки длинный фильм был сделан в жанре чернушных НТВ-шных программ, и его с большим вниманием и удовольствием посмотрела вся камера. Женщины битком набились на «кухне» и жадно ловили каждое слово с экрана. Еще бы! Ведь показывали кого-то из «наших»!

А это было любимейшим развлечением в тюрьме – посмотреть по телеку репортаж или новости про кого-то из заключенных. И не только про сокамерников – а про всех, кого арестовывают или судят. Поэтому во время каждого выпуска криминальных новостей перед телевизором всегда был аншлаг. Как-то раз показали, как на свободу прямо из зала суда вышел скандально известный Сергей Полонский, так женщины чуть ли не «чепчики в воздух бросали»: «Кинул систему! Красавчег!» А тут показывают саму Сальцевич! Нашу собственную «звезду»!..

После этой программы все по умолчанию поняли, что сроки обвиняемым грозят нешуточные. Такой разоблачительный фильм означал заказ на «показательное дело». Вячеславна, очень сочувствовавшая Сальцевич, скорбно качала головой и говорила: «Закатают по полной!»

И вот Сальцевич, ездящая на суды три раза в неделю, резко перестает выезжать. По камере тут же пошли разговоры: «Все! Приговор! Вынесли!» Но какой приговор? Сколько? Сальцевич молчит, а все с ума сходят от любопытства. Сколько дали-то? Но спросить никто не решается. Сальцевич так себя поставила, что с ней не пофамильярничаешь…

Но в общей камере скрыть что-либо невозможно. Маришка каждый день мониторила сайт Мосгорсуда, и когда там опубликовали приговор, тут же всем рассказала. И, о ужас! «Экстрасенсам» дали поистине чудовищные сроки. Сальцевич – 13 лет, а Тамаре – 15 лет. А остальным членам «банды» – от условного до 16 лет. Вот тебе и «судья-мужчина, снисходительный к бедным женщинам»!

Но поразило меня не это. Любой другой от такого дикого приговора в тринадцать лет впал бы в истерику, ну хотя бы на какое-то время. Но не Сальцевич! Она ни на секунду не потеряла лицо. Ходит себе по камере, словно ничего не произошло, с неизменным спокойствием занимается повседневными делами, приветливо улыбается. Она напомнила в этот момент оркестрантов с тонущего «Титаника», которые с невероятным самообладанием отыгрывали свой концерт до последнего вздоха и всплеска. Вот уж кем точно мог бы гордиться Достоевский, сказавший как-то, что «человек должен быть достоин своих страданий»! И нужно отдать должное, Сальцевич была именно достойна.

«Дороги»

Близость к окну, особенно к угловому, дала мне возможность своими глазами увидеть, как в тюрьме работают «дороги». Когда я только «поступила» в большую камеру – это было, пожалуй, самое свободное, самое либеральное время для сидельцев «Печатников». Самый расцвет тюремной «оттепели». В то время «дороги» действовали вовсю, и за них почти никогда никого не наказывали.

Едва начинался отбой и гасился верхний свет, из всех тюремных форточек начинали вылетать веревки с «конями», раздавались крики и переговоры дорожниц и дорожников.

Процедура запуска «дороги», в принципе, была простой. Для начала – дорожница собирала по всей камере грузы. То есть малявы и посылки, предназначенные к отправлению по самым разным камерам. Пересылать можно было все, что угодно – лишь бы это пролезало через прутья решетки: от туалетной бумаги и сигарет до мобильных телефонов. Особенно объемными становились бандероли в разгар праздников – на восьмое марта или Новый год. В такие дни по «дорогам» шли килограммы апельсинов, яблок, конфет, палки различных колбас, головки сыров, сигареты целыми блоками…

Каждую маляву необходимо было сложить в маленький квадратик, засунуть ее в обертку от сигаретной пачки и запаять этот целлофан подожженной спичкой. «Запечатать», чтобы письмо гарантированно дошло до адресата в целости. Частенько после отбоя в камере начинало хорошо так попахивать паленым – это готовились к отправке малявы… Сверху пакетика надписывался номер камеры: «Х-205» к примеру. «Х» – это хата, то есть камера… И имя респондента.

Если «дорога» запускалась налево, то в нее закладывались все малявы и грузы для камер, расположенных по левую от нас сторону. Если наверх, то, соответственно, на верхние этажи и так далее.

В большинстве случаев наша дорожница получала транзитные грузы и малявы, которые просто нужно было передать дальше. Она рассортировывала их по направлениям. Таким же образом поступали остальные дорожники. Так груз мог гарантированно добраться с одного корпуса на другой. Я слышала только об одном случае, когда груз вдруг куда-то пропал на полдороге. Всплыли какие-то острые отношения между дорожницами из соседних камер. И разборки по этому поводу были крайне жесткими. В итоге, конечно, во всем разобрались и виновных строго наказали.

Когда весь груз был подготовлен, дорожница брала саму «дорогу» – длинную крепкую веревку, привязывала на один ее конец носок с засунутым туда куском хозяйственного мыла. Это и был так называемый «конь». Затем дорожница стучала в стену соседней камеры условным стуком. И когда дожидалась ответного стука, то высовывалась в форточку крайнего окна:

– Один ноль шесть! Готова?

– Да!

– Лови!

Наша дорожница высовывала руку с веревкой и «конем» из окна, раскручивала этот «поплавок» и закидывала его в сторону 106-й настолько далеко, насколько могла. А дорожница из соседней камеры стояла с вытянутой рукой и дожидалась, когда до нее долетит брошенная веревка. Расстояние между окнами составляло не более трех метров, и поймать веревку с «конем» при определенной сноровке можно было достаточно просто… Схватив веревку, соседняя дорожница кричала: «Дома!», что означало, что между камерами установлена «дорога». Она привязывала к нашему концу свою веревку, и происходил обмен грузами и малявами. В финале веревки расцеплялись и «дорога» закрывалась: «Все, расход!»

Дорожницей могла стать далеко не каждая заключенная. На эту должность назначалась всегда молодая и подвижная девчонка, которая несколько часов кряду могла быстро бегать от одного конца камеры к другому, по многу раз забираться на окна, которые располагались достаточно высоко от пола. И чтобы подобраться к форточкам, нужно было залезать на тумбочки или даже на «пальмы».

Осенью 2016 года дорожницей в 107-й камере была девчонка, которую все звали Птичка. Да, та самая Птичка, в которую по уши втрескался «вор в законе» Леван Сухумский, пока сидел в карцере. Что неудивительно, ведь Птичка была очень красивой. Тоненькая, белолицая, с длинными темными волосами ниже попы… Родом из Молдавии. Возраст – всего девятнадцать лет, и уже получила срок – восемь лет – за разбой в составе группы лиц. Когда я узнала о ее сроке, меня поразило, насколько ее поведение не совпадало с таким увесистым приговором. Возможно, она переживала и горевала внутренне. Но внешне это никак не проявлялась. Птичка беззаботно порхала по камере, звонко хохотала или пела – она очень любила петь, и у нее это очень хорошо получалось.

Птичка была «семейницей» Маришки, самой ее ближайшей подругой. Ведь она, как и Маришка, тоже была гагаузкой. И они частенько говорили между собой на колоритном гагаузском языке. Маришка очень нежно относилась к Птичке, как к любимой младшей сестренке. Заботилась о ней, взяла на себя полное ее обеспечение. Да и многие в камере ее любили. Я это почувствовала, когда в декабре наступил день рождения Птички, и мне пришлось нарисовать штук двадцать поздравительных открыток. А Маришка придумала нарисовать целый мини-альбом. Где главная героиня принцесса, которую похищает дракон, а потом ее спасают из темницы. Эдакая многостраничная цветная сказка на тему освобождения. Я возилась с этими рисунками в тот день не покладая рук, аж все пальцы стерла. А наша поэтесса Томская сочинила к каждой иллюстрации уморительные стихи. Поздравительный альбом выдался на славу, и в момент вручения Птичке стихи торжественно зачитали вслух, всем на потеху. Это было одно из немногих дней рождений, в праздновании которого принимала участие вся камера. Дни рождения остальных девчонок проходили куда менее публично.

Обычно после утренней проверки Птичка ложилась спать и беспробудно дрыхла примерно до пяти вечера. Проснувшись, она быстро готовила ужин – для себя и Маришки, быстро стирала или убиралась в их углу. Она все дела делала очень быстро – с ее-то кипучей энергией…

Но настоящее время Птички начиналось после отбоя. Как вихрь носилась она от одного окна к другому. А поскольку поначалу я спала как раз у «дорожной» форточки, то с непривычки каждый раз, когда Птичка взбиралась на мою тумбочку, я вздрагивала и просыпалась. Ведь железная тумбочка резонировала в привинченные рядом нары, и ты не мог не чувствовать этой тряски. Но потом я привыкла и спала уже, не обращая на это никакого внимания. То же самое касалось другого ночного занятия Птички – многочасовых телефонных звонков. Ее спальное место находилось рядом с моим, через проход. И поначалу не слышать того, что говорится у тебя практически под ухом – в относительной ночной тишине – было не так уж и просто.

В тот момент у Птички был самый разгар отношений с неким Магой, сидящим в одном из московских мужских СИЗО. И вся камера могла подчас слышать их бурные любовные перепалки по телефону. Поначалу я думала, что Мага – это какой-то ее бойфренд из прошлой жизни, или в худшем случае подельник. Но оказалось, что это «заочник» – то есть сиделец, с которым Птичка даже ни разу не виделась живьем. Но как же они познакомились? Ведь официально коммуникации между заключенными разных тюрем запрещены! Им даже не разрешено переписываться!..

Но парни и девчонки все же умудрялись знакомиться. Иногда во время выездов в больших судовых автозаках. Но, в основном, знакомились через телефоны. К примеру, сидят в мужском и женском изоляторах подельники. В их камерах есть телефоны. Они начинают созваниваться. А сокамерники рядом просят познакомить с «друганами» или «подругами». Симпатичными. Настроенными флиртовать и поддерживать «удаленные» отношения. Скидываются номера. Или как в тюрьме говорят «цифры». Идет обмен фотографиями. Всяческие видеозвонки. Так и происходят заочные знакомства.

С Магой у Птички состоялось как раз такое телефонное знакомство, перешедшее в достаточно официальную связь. По крайней мере она его называла своим «мужем». Казалось бы, между ними все очень серьезно. И вдруг по «тюремному телеграфу» выясняется, что этот Мага мутит ровно такие же «серьезные отношения» с другой девчонкой. И не с кем-то, а со знаменитой на всю «шестерку» Рианой. Темпераментная Птичка приходит в бешенство, посылает Магу на все четыре стороны. Мага умоляет его простить. Настоящие шекспировские страсти – куда деваться!.. Возможно, и поэтому еще Птичке было плевать на полученный восьмилетний срок – мол, не до такой ерунды. А возможно из-за ее молодости. Ведь в этом возрасте, когда впереди целая жизнь, мало что выглядит страшным. И когда у Птички настал день апелляционного слушания, она пошла на него без переживаний и каких-либо эмоций. И вот возвращается и со смехом рассказывает: «Мне скинули полгода! Надо же… А я даже и не просила ни о чем… Пусть подавятся они этим сроком! Думают, я буду страдать! Да пошли они все!»

Так и уехала она вскорости на этап – веселая и несгибаемая… С принципиальной позицией: «Не страдать, и все тут!»

Следующие после Птички дорожницы были уже не такими шустрыми и умелыми. Просто череда рандомных девчонок из тех, кто помоложе. И в то же время на «шестерке» постепенно стал меняться режим в сторону все большего завинчивания гаек – когда ко всему прочему новое начальство решило избавиться и от «дорог». По всему периметру под окнами стали вырубаться кусты и деревья – для лучшего обзора. На улице установили множество видеокамер, направленных на окна. Каждую ночь запускались патрули – дежура стали ходить под окнами с фонариками. Частенько после отбоя, если выглянуть в окно, можно было наткнуться взглядом на проходящего в нескольких сантиметрах от тебя сотрудника. Кольцо наблюдения за нами стало сжиматься прямо на глазах! И необходимо было ждать долгие часы после полуночи, прежде чем запустить «дорогу». Причем делать это очень тихо и осторожно. Всякий раз рискуя попасться на видеокамеру.

Пускать «дороги» в таких условиях стало очень сложно и чревато последствиями. За «дороги» начали сурово наказывать. Минимум – это могло стоить объяснительной для дорожницы, со всеми вытекающими. Поэтому в дорожницы шли с большой неохотой. Фактически по принуждению. Кто попало. И конечно же, статус дорожницы потерял всякую значимость…

А иные санкции за «дороги» стали просто катастрофическими…

Однажды в одну из карантинных камер «Печатников» поместили очередного «вора в законе». Некоего Хаджи, связанного с делом знаменитого «деда Хасана». И почему-то его поселили не на спецблоке, а засунули на карантин. Он почти сразу же установил коннект с Маришкой. Послание от него доставили через телефонную связь из другого мужского СИЗО. Определенные люди «попросили» нашу камеру помочь этому человеку: установить «дорогу» с карантином для того, чтобы передать Хаджи мобильник. И это могли сделать только мы, так как его камера находилась как раз под нашей. Самое главное – как только этот «вор в законе» появился в «Печатниках» – все камеры общего корпуса напрямую предупредили, чтобы не было никаких «дорог» с карантином! Оперативники поговорили со старшими камер и вот прямо-таки выдали твердое указание.

Но просьба другой стороны, по «профсоюзной» линии, естественно, перевесила чашу весов. Если те «авторитетные» товарищи попросили – нужно выполнять. Без раздумий. Маришка и не стала раздумывать!

В общем, мы установили «дорогу» и «вор в законе» получил свой телефон. Сотрудники прознали об этом практически сразу. Причем не наши, а какие-то «головные» фсиновцы. И устроили выволочку сотрудникам «шестерки», мол, «почему не обеспечили изоляцию? Вы ответите за это!» А те в свою очередь напустились на нас…

Обычно миролюбивый дежур Артур прям взбесился – прибежал с молотком и гвоздями, и забил наглухо три из наших шести окон: «Чтобы больше никаких «дорог!» И нам пришлось жить с забитыми окнами, без возможности нормально проветривать камеру, много-много месяцев.

Далее посыпалась череда ежедневных обысков. Причем крайне жестких. Все вытряхивалось, веревки, пледы, контейнеры и коробки – выбрасывались. Отнималось все, что формально иметь запрещено, но на что обычно закрывались глаза. Но самое главное именно тогда мы потеряли практически все наши телефоны.

Я хорошо запомнила один из таких дней. Меня вывозят из СИЗО на «следственные действия» – в кабинет следователя. И так вышло, что в тот раз меня очень быстро доставили обратно. Уже часа в четыре я оказалась в «Печатниках». Достаточно шустро прошла личный досмотр, а также просвечивание через Homo-Scan. И вот дежурка подымает меня в камеру, и я радуюсь, что мне не пришлось сидеть на «сборке» целые часы. «Сегодня мне повезло!» – думаю. Ага, счас…

Едва я вошла в камеру, как к нам врываются наши сотрудники и приказывают выходить. Обыск! Опять! Но вместо того, чтобы отвести в шмоновую камеру, нас спускают на «сборку». И заставляют всех по очереди проходить через Homo-Scan. Просвечиваться! Мы, конечно же, в шоке – такого во время обысков еще не бывало! Хотя слышали, что некоторые камеры заставляли «проходить» даже через гинекологическое кресло. И то, и то – кромешный ужас. На кресле насильно лезут тебе в промежность, на сканере облучают рентгеном! Мы молча проходим через этот чертов «аэропорт». Получается, что в тот день я прошла через облучение аж два раза. Вот уж «повезло», так повезло!..

Дальше нас загоняют в одну из этих вонючих «сборочных» камер. Часы тягостного ожидания… Уже давно прошел ужин, и приближается время отбоя. Плотной толпой мы теснимся в небольшом пространстве. Уставшие, голодные, без еды и воды… А главное с огромной тревогой, что происходит в нашей камере? Почему мы тут так долго? Сколько уже прошло? Два часа? Три?

И вот нас наконец подымают обратно в камеру. Она раскурочена до основания. Вытряхнуто все, что можно… Это настоящий разгром! Тут же всех облетает новость, что «ушло» целых три трубы. Да это настоящая катастрофа!..

И тут в камеру заходит старшая оперативница общего корпуса. Бастинда, как ее все называли. И которую все страшно боялись из-за ее гестапо-стайл-обращения с заключенными. Мы выстраиваемся перед ней по струнке. А Бастинда начинает орать, что отныне мы будем жить в аду, что наша жизнь а-ля пионерлагерь закончилась! Что зря мы не послушались указаний по поводу того «вора в законе»… И что завтра нам предстоит «проход с матрацами».

При этом известии у меня просто волосы зашевелились от ужаса. Да и не только у меня! Все мы не раз слышали про это легендарное наказание. Заключенным приказывают собрать по сумкам все свои вещи, включая даже продукты. Собрать постельное белье, матрацы. Далее всех выводят из камеры и заставляют вынести с собой эти самые сумки, подушки, матрацы. И гонят со всеми этими баулами и матрацами по всем тюремным этажам. Несколько раз, по кругу… Начинается поистине сатанинское ралли. Тут и один переезд из камеры в камеру со всеми вещами равен тектоническому сдвигу. А если одновременно со всеми вещами перемещаются сорок человек, и их гоняют по всем этажам, – как это выдержать – я даже не представляю!

В тот момент мы напугались не на шутку! Но к счастью, на следующий день нас вывели на обыск лишь в прогулочный дворик. Без вещей. И всего минут на двадцать. Вернувшись, мы нашли почти не тронутую камеру. И выдохнули с облегчением. Кажется, критический момент миновал! И действительно, с того дня репрессии прекратились. То ли наши «старшие» смогли-таки умилостивить людей в погонах, то ли те, изъяв практически все наши телефоны, попросту посчитали, что с нас хватит, но от нашей камеры отстали.

Но «дороги» с того момента для нас были оборваны довольно-таки надолго. Несколько раз к нам пытались протянуть «дорогу» и всякий раз мы отказывались: «Сорян, мы на “морозе”… У нас забиты окна!» И долгое время сизошные «дороги» протягивались, минуя нашу камеру…