Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 61 страниц)

«Лишние» вещи

Да, между сотрудниками и заключенными шла непрекращающаяся война за «лишние» вещи. В идеале люди в форме хотели бы, чтобы у человека была максимум одна сумка с вещами и чтобы под нарами было пусто. Они все время выкатывали претензии – особенно после обысков: «У вас в камере слишком много барахла! Так не должно быть! Избавьтесь от лишнего!». Но возмущались они только потому, что им прилетало от начальства. Время от времени камеру посещала очередная комиссия с начальником во главе, видела наши баулы, выпирающие из-под всех спальных мест, и после этого начиналось.

Чаще всего, приходила директива: «Сдайте лишние вещи в камеру хранения!»

В общем корпусе это означало практически перестать пользоваться этими вещами. Камера хранения находилась неизвестно где, прямого доступа к ней заключенные не имели. Если тебе требовалось что-то получить из этой камеры, приходилось писать заявление, а потом ждать получения дни, недели, а иногда месяцы, потому что сотрудников в СИЗО не хватало. И камера хранения была последним пунктом в их списке приоритетов.

Но приказ есть приказ. Все понимали, что в камеру хранения все же нужно что-то сдавать. И желательно побольше – тогда от нас на какое-то время отстанут. Так мы и поступали. Каждый старался найти в своих вещах максимально ненужное, что-то несезонное и собрать показательный баул. В него засовывалась опись сдаваемых вещей. На всякий случай. Потому что бывали истории, когда вещи из камеры хранения пропадали.

Если общее число сумок получалось небольшим, тогда мы собирали общаковское барахло. Для количества. В назначенный час приходила сотрудница и относила эти баулы в камеру хранения. И на какое-то время вопрос с «лишними» вещами закрывался.

Но эта мера помогала очень и очень мало. Ведь ненужные вещи в тюрьме не держали. Заключенные имели только действительно важное: верхнюю одежду, обувь, белье, полотенца, одежду для выездов, спортивные костюмы, халаты… Ну как без всего этого? Что-то все время стиралось – сушилось. В чем-то нужно было ходить по камере, выходить на улицу, ездить на суды. И все это в течение года, двух, трех… Плюс различные запасы гигиены: начиная от порошка и шампуней, заканчивая туалетной бумагой – это все тоже порой занимало пару сумок. Средства гигиены держали с запасом, ведь возможность получить новые была не всегда. Дальше шли запасы продуктов, которые тоже приходилось хранить под нарами. А еще книги! Раз, два, три – и у каждого в среднем набегало пять-шесть баулов барахла для повседневного пользования.

Так что никакая камера хранения ситуацию не спасала. И сотрудники, заходя в нашу камеру, неизбежно в это упирались. Но не сдавались.

Однажды вдруг приходит известие: будут взвешивать все наши вещи! И максимум, который положен на каждого заключенного, это 20 кг. Со всеми продуктами. Что?! Как?! Услышав это, я чуть не упала. Вячеславна сочувственно говорит: «Ну все, Людочка, ты попала!» У меня же всегда хранилось очень много литровых пачек молока. Все сначала удивлялись, а потом привыкли, что из интернет-магазина молоко ко мне приходит целыми заводскими упаковками, по десять пачек в каждой.

И если сейчас начнут взвешивать мои сумки, то молоко займет половину веса! А как же остальные вещи? Как же книги? Одних книг у меня явно килограммов на десять! И такая ситуация была у очень многих. У людей хранилось множество «тяжестей»: соки, минеральная вода, литровые шампуни, жидкости для мытья посуды, килограммовые пачки сахара, круп и так далее. Куда все это девать? Сдавать в камеру хранения? Да люди в форме совсем с ума сошли, если толкают на такое!

Я буквально забегала по потолку. Что же делать? Уже приготовилась на крайняк раздать все молоко соседкам и передать все книги в камерную библиотеку. Да и остальные сокамерницы принялись тщательно аудировать свои баулы. От чего еще можно избавиться? Что можно срочно съесть и выпить?..

Несколько дней провели мы в страшной ажитации. Наконец пришли известия из соседних камер, прошедших это самое «взвешивание». И мы выдохнули. Все закончилось как обычно! В лучших традициях совково-номенклатурной системы: нелепое распоряжение руководства, невыполнимое на практике, в итоге было исполнено чисто для галочки.

Самые первые камеры заставили взвешиваться с продуктами. Это оказалось неимоверно долго и геморройно. Сотрудники сразу же увидели, что одни только продукты у каждого могут весить более 20 кг. Тогда решили продукты не трогать. Также решили оставить в покое хозяйственные средства и предметы гигиены – все эти коробки, бутылки и флаконы.

Следующие камеры уже тащили на взвешивание только одежду, книги и так далее. Причем женщины сразу же сообразили, как и тут сберечь свои позиции. Очень простое решение! Владельцам кучи баулов передать часть тем, у кого вещей мало или вообще нет. Кому-нибудь из новеньких, еще не обросших барахлом. А такие безвещевые люди водились в каждой камере.

Итак, к нашему взвешиванию мы обладали уже всей нужной информацией. Все старосиды и барахольщики подыскали себе напарников. Я тоже заранее сговорилась с одной из новеньких, что она на взвешивании запишет пару моих сумок на свое имя.

Мы выходим из камеры. С баулами. Сотрудники заходят в камеру проинспектировать – всю ли одежду мы забрали? Только ли продукты и хозтовары оставили? Ну вроде да. Все в порядке. В камере непривычно пусто…

Дальше мы медленно бредем на «сборку». Именно там проходит взвешивание. У каждой – более чем по две сумки. Поэтому перетаскиваем свои вещи мелкими перебежками, как во время переезда. Я тоже тащу свои сумки сама и не гружу ту новенькую. Записать чужой вес на себя – это одно. Сама старшая приказала нам сколлаборироваться – ведь это общая проблема! Но перетаскивание личных вещей – головная боль их владельца.

И вот наконец мы у нужного кабинета. Там, где нас обычно раздевают догола, установили хозяйственные электронные весы. Именно туда каждый поочередно заходит со своим добром. Все проходит именно так, как мы и представляли – в полном хаосе. Народ с сумками клубится в коридоре, никто ни за кем не наблюдает. Из сотрудников – только одна дежурка, сидящая у весов. Можно было вообще весь свой груз оставить в коридоре и зайти с одной только сумкой. Никто бы даже глазом не моргнул.

Тем не менее я всучила две свои сумки новенькой. И пошла взвешиваться сама. В итоге на меня записали 12 кг, а те две сумки – набрали еще более 10 кг. С этим знанием я и ушла. У остальных картина была похожей. По весу был недобор, а по факту… И все это взвешивание превратилось в профанацию в чистом виде, с которой всем участникам просто хотелось покончить как можно быстрее.

Эта спецоперация по взвешиванию в итоге ничего не дала: вещей в камере не убавилось. Хотя на какое-то время сотрудники от нас отцепились. Потому что от них отцепилось начальство. Ведь работа была проделана, и по ней отчитались…

Ну ладно, мы живем дальше. И тут – как гром среди ясного неба приходит известие: каждый заключенный должен оставить при себе строго ограниченное число одежды – и вот вам список! И действительно, выдают распечатанную бумажку. Мы недоуменно на нее таращимся. Это что, чья-то шутка? Там значится: пять пар трусов, два лифчика, две пары носков, один спортивный костюм. Обувь – одна уличная пара, одна – для помещения. Один халат, две футболки. Одни брюки или юбка. Сезонная куртка или пальто, шапка. И все…

Невероятно! Да ни одна заключенная не впишется в этот список! Мало того, что у всех вещей было гораздо больше, чем тут написано. Все носили совершенно разное! Кто-то только спортивные костюмы, кто-то только юбки. Мусульманки вообще – лишь хиджабы. У людей была куча своих привычек и фетишей. Одна женщина, к примеру, жить не могла без черных капроновых колготок – и где же эта вещь в списке?

Но особенно всех взбесило то, что было указано, сколько трусов должна иметь заключенная. Вот тут народному возмущению не было предела: «Они что? Будут считать наши трусы? Копаться в нашем белье и пересчитывать? Да это полный беспредел! Мы будем жаловаться в СПЧ!»

Недели две в камере, да и на всей «шестерке», все бурлило и кипело. Все с гневом обсуждали этот маразматический список, составленный по указанию нового начальника СИЗО. Того самого, кто прибыл с мужской зоны строгого режима. Он фанатично старался причесать «Печатники» под свое предыдущее место работы. Навести идеальный порядок, до скрипа завинтить все гайки. Начал с «дорог» и телефонов, а теперь вот полез в наши трусы!

И с трусами он действительно перегнул. Женщины начали жаловаться ОНК, в прокуратуру, в другие организации: «Чтобы жить по такому списку, человека должны держать в СИЗО не более двух месяцев! А не годами! Сначала поменяйте законы, а потом уже считайте трусы!»

Вся эта лавина жалоб и всеобщего возмущения в итоге подействовала. Инициатива со списком одежды тихой сапой замелась под ковер, и как-то незаметно про нее все забыли. Наши вещи оставили в покое.

Вернее, их число. А вот объем по-прежнему был важен. И главной задачей оставалось сложить все таким образом, чтобы вещи занимали как можно меньше места. Необходимо было создавать видимость для всех проверяющих, что в камере мало вещей. И если кому-то удавалось сделать так, что под нарами зияли пустые дыры – это считалось великим достижением!

Так вот, у Маришки этот фокус получался виртуозно. За годы отсидки она стала в этом деле настоящим профи! Вещей у нее накопилось много, но пространство они занимали минимальное. И однажды Маришка по этому поводу даже преподнесла мне персональный мастер-класс.

…Как-то после очередной проверки подходит к моему спальному месту Ракият. Рассматривает его нахмурившись… Ничего не говорит. «Что случилось?» – думаю. И после этого вдруг подходит… Маришка. Тоже начинает все разглядывать. Заглядывает за спинку нар, неодобрительно качает головой. Ну конечно, тут любой закачал бы! За спинкой нар – в нише между стеной и этой спинкой – горой навалены друг на друга мои пакеты с вещами. И гора эта – высотой чуть ли не в полтора метра! Я особо не заморачивалась тем, как все это складывать, просто засовывала вещи в пакеты как попало. А потом – пакет на пакет – тоже как попало. И никто до сего момента моим бардаком не интересовался.

И вот дежура на проверке вдруг узрели этот «мамаев курган» и сделали нашей старшей выговор. Ай-ай-ай…

– Ты можешь это все убрать? – спрашивает меня Маришка.

– Нет, не могу. У меня много вещей. Куда я их дену?

– Ты что, всем в этих баулах пользуешься?

– Да. В этом пакете – вещи на ночь. В этом – на улицу. В этом – полотенца. Тут – белье. Здесь туалетная бумага – про запас…

– Так. Стоп. Ясно. Давай посмотрю…

И Маришка вдруг начала вытаскивать все мои пакеты и вытряхивать оттуда содержимое. Дошла до спортивной сумки, стоявшей на полу в качестве пьедестала. Вытряхнула и ее.

– Показывай, чем ты чаще всего пользуешься.

Я показала.

– Вот это и это положим наверх. Остальное вниз.

И она начинает аккуратнейшим образом складывать все мои вещички. Все до единой! Разглаживает каждый носок, каждое полотенчико – все это плотно кладет друг на дружку. Мне при этом страшно неловко. Совершенно незнакомый человек перебирает и укладывает мое барахло. На тот момент это был третий лишь раз, когда Маришка со мной вообще заговорила. Причем мои вещи выглядят далеко не идеально – все помятое, скомканное, словно пережеванное. Трусы, носки… Даже какие-то оставленные на тряпки обрывки. Маришка не гнушается ничем, перебирает все до единого своими белоснежными длинными пальцами. Ешкин кот! От стыда мне хочется провалиться на месте!

Все это длилось часа два. И результат был достигнут впечатляющий! Все, что раньше лежало у меня в скомканном и скрученном виде, что было накидано как придется – теперь лежало аккуратными стопками. Из туалетной бумаги вынуты все серединки, рулоны теперь не круглые, а сплющенные. «Поняла, как ее надо складывать?» – учит Маришка. И моя гора вещей стала ниже ровно в два раза! Я была в шоке. «А что, так можно было?» Да у Маришки поистине золотые руки!..

Пришла Ракият, глянула на мое место – ушла довольная.

Я поблагодарила Маришку, но она махнула рукой:

– Главное – так и складывай теперь. Чтобы вещи не выпирали. Чтобы дежура не докапывались. Понимаешь?

И убежала к себе.

Ну конечно! Маришка, в первую очередь, пеклась о стабильности в камере. Чтобы к нам лишний раз не лезли сотрудники. Именно ради этого она два часа копалась в вещах постороннего человека: тогда она едва знала меня по имени…

Ну а я с того момента так и делала. Засунула свои разгильдяйские художнические привычки куда подальше. И начала складывать все максимально аккуратно и компактно. Тот Маришкин мастер-класс прошел для меня не зря…

Оксана Казакова

Я хорошо помню этот день – 6 декабря 2016 года. Ко мне на свидание пришел Арчи, накануне своего дня рождения, и я вернулась в камеру в таких расстроенных чувствах, с таким заплаканным лицом, что Доброва тут же это заметила и спросила, что со мной такое? Я поделилась с ней своими впечатлениями от свидания, она поохала, посочувствовала. Не помню, стало ли мне легче. Но тут случилось событие, сразу же отодвинувшее мои личные переживания далеко на задний план. Незадолго до отбоя дверь нашей камеры отворилась, вошла дежурка и сказала: «Принимайте гостей!» И поспешно вышла.

И в камеру стали заходить люди. Вполне себе тюремного вида. С матрацами, ашановскими сумками… Один, два, три, пять, десять… пятнадцать. Мы сбились со счета! В камеру вошло около двадцати человек. Они заполнили все открытое пространство перед дверью, все ближайшие проходы. Встали, замерев в ожидании. И сразу же стало неимоверно тесно. Как в метро в часы пик…

Одна из «гостей», высокая и здоровенная такая баба, с широкими бодибилдерскими плечами, сказала:

– Здравствуйте! Мы из 106-й камеры. Нас раскидали… Я старшая… Зоя Норкина.

Мы изумленно уставились на новоприбывших. Их же намного больше, чем свободных мест в нашей камере! Куда их селить? Это дурдом! Поднялся возмущенный ропот.

Ракият уже стояла у кормы и о чем-то переговаривалась с дежуркой. Потом объявила:

– Девочки, спокойно! Завтра-послезавтра лишних людей уведут в другие камеры. Нужно перетерпеть лишь пару дней… Все будет хорошо!

Но мы понимали, что хорошо уже не будет. Дело в том, что у нас к этому моменту из сорока одного места – девять мест были свободными. То есть было достаточно малолюдно и просторно. Удобно! Когда рядом с тобой появлялись свободные нары, ты словно бы немного выдыхал. Словно появлялось больше воздуха. Ты мог присесть на это место, положить туда свои вещи. Да и просто сам факт, что хотя бы именно оттуда на тебя никто не таращился, никто не дышал, намного облегчал твое существование. Ведь жить в сплошном человеческом окружении на 360 градусов – то еще испытание!..

Чем меньше людей, тем больше места за столами на кухне, в холодильнике, меньше очереди в туалеты, в душ, на стирку… Вообще, согласно ПВР – правилам внутреннего распорядка – в тюрьме на каждого заключенного полагалось по четыре квадратных метра. Если пересчитать, то по закону РФ в нашей камере должно быть человек пятнадцать. Двадцать – максимум!

Но и тридцать – по сравнению с сорока – это было все же более-менее. И мы уже привыкли к малолюдности. И тут в камеру набивают более пятидесяти человек! Как кур в инкубаторский курятник! И теперь люди, как эти бедные куры, предназначенные на убой, могут только стоять, плотно прижавшись друг к другу! По крайней мере – в данный момент картина выглядела именно так…

Но я уже жила в адской тесноте. Так что, вздохнув про себя, махнула на это рукой. У меня было личное спальное место – чего же мне беспокоиться?

Да и остальные женщины побурчали-побурчали и смирились. Доброва даже стала вспоминать, как когда-то в 107-й было более семидесяти человек. И ничего – как-то жили…

– Где же они спали?

– Застилали весь пол. Все проходы… Натягивали веревки между вторыми этажами – клали на них матрацы. Спали на кухне: на полу, на столах…

– Это же ад какой-то!

– Нет, это тюрьма…

Поскольку приближался отбой, то Ракият быстренько разложила часть людей на свободные нары в рандомном порядке, остальные расположились на полу.

– Пока ложитесь так, а завтра я распределю места как положено…

Пока все раскладывались, я пошла к Оксане Казаковой, одной из наших старосидов, сидевшей на «шестерке» уже пятый год. Поболтать о новеньких.

– Сыгранем в «угадай статью»? – говорю.

– Сыгранем… Тем более, сегодня такой богатый «улов».

У нас с Оксаной сложилось что-то вроде ритуальной игры. Как только в камеру заводили новенькую, я ее спрашивала: «А у этой какая статья?» И Оксана обычно всегда угадывала. Во всяком случае с ходу распознавала – насильственное преступление или же нет…

– Так… Ну вот эта – за что-то мелкое. Грабеж, наверное. Эта – тоже воровка. «Дитя Ашана», скорее всего. Эта – за убийство. И эта тоже. И эта… – диагностирует Оксана.

– А их старшая?

– Убийство! Однозначно!

– Однако… воровки и убийцы… Ну все как обычно – к нам прибывают «лучшие люди нашего СИЗО».

– Да, Люда, все как обычно – нам везет…

Вот так мы посмеялись с Оксаной над ситуацией и разошлись.

Вообще, Казакова была крайне неординарной женщиной. Племянница знаменитой поэтессы Риммы Казаковой. Всю жизнь работала на разных экономических должностях и попала в тюрьму по обвинению в мошенничестве и участии в преступном сообществе. По классическому сочетанию 159-й и 210-й статей. В качестве гендиректора проворовавшегося ООО. А владелец ее фирмы сумел удрать от правосудия. Куда-то на морские берега…

Казакова отчаянно сражалась за свою свободу. Нашла множество нарушений, допущенных следствием. Сумела вернуть дело на дослед, потом – на повторное слушание. И в итоге ее первый приговор – 17 лет (!) снизили до 14 лет. Но и это было безумно много! Для женщины на пенсии. Кем она выйдет после такого срока? Едва передвигающейся скрюченной бабкой? Если вообще выйдет!.. Мы все наблюдали за ее эпопеей с огромным сочувствием. Ведь она не была убийцей, как некоторые. И получила при этом 17 лет! Да тем же убийцам давали гораздо меньше! А тут человек лишь руководил фирмой и подписывал бумажки. И вот эта нелогичность и несправедливость судебно-процессуального катка – просто вымораживала. Даже навевала некий мистический ужас. Получается, попасть в тюрьму и отхватить такой лихой срок может чуть ли не любой наш гражданин? Ведь все где-то и кем-то работают! И все конторы так или иначе нарушают законы – по-другому они просто загнутся и не выживут… В общем, грусть и печаль…

Казакова держалась отменно. Очень мужественно! Под стать своему колоритному облику. Ей было лет под шестьдесят или даже больше. Но при общении с ней эпитет «старая» просто улетучивался из головы. Внешне Оксана походила одновременно на рокершу и ведьму. Шер и Кита Ричардса в женском обличье. Носила джинсы в обтяжку, кожаную куртку. Черные длинные волнистые волосы, всегда густо подведенные черным глаза, длинные ногти. На руках – множество браслетов. Металл в СИЗО запрещали, поэтому она носила разные фенечки из кожи. А еще – красную нить на запястье. Смотрела прямо в глаза, не мигая. Улыбалась редко. Но если смеялась, то очень заразительно и искренне. Имела взрослую дочь и внуков. Но почти не говорила о них. Старалась делать вид, что у нее никого нет. «Я совершенно одна на этом свете. Я запретила дочери вспоминать про меня, писать или что-то посылать», – говорила она оловянно-равнодушным голосом. Но при этом, когда в редкие моменты речь заходила о ее семье, все же было не скрыть, как безумно Оксана по ним всем тоскует.

Как-то раз она тихонько попросила меня перерисовать с фотографии портрет дочери и двоих ее внуков. Достала пачку фоток, стала перебирать, и ее суровое лицо буквально засветилось от нежности. Я увидела, как она на самом деле их любит! Я, конечно же, нарисовала этот семейный портрет. Один в один… А спустя время она подзывает меня к себе – и показывает новую фотографию. С дочкой, зятем, и у тех на руках – младенец. «Вот, мой новый внук… С ума сошли дети – родили еще одного на старости лет!» – ворчит Казакова, а сама так и сияет.

– Люда, а ты смогла бы пририсовать на тот рисунок еще и третьего внука? Чтобы все трое были на одном портрете? Это, наверное, очень сложно будет? – спрашивает, немного помявшись.

– Смогу… Почему бы и нет. И вовсе не сложно…

Конечно же, такая дорисовка не составила мне труда. Чудеса «фотошопа», только в ручном, карандашном, исполнении. В итоге все три ее внука в фотографической точности оказались на одном листе бумаги. Казакова осталась несказанно довольна. И презентовала мне в благодарность элегантный клатч, связанный из мусорных пакетов. Клатч был сделан настолько искусно, что если не знать, из чего эта вещь, ни за что не догадаешься! Казакова имела много таких штучек: надарили за долгие тюремные годы за разные услуги. А конкретно этот клатч ей связала девочка-наркоманка, которой она помогала с апелляцией… «Наркоманки очень хорошо вяжут, это отвлекает их от ломок…»

Казакова не спала по ночам. Сидела и писала под скудным светом из ночника. Писала бумаги по своему делу, по чужим делам… А еще сочиняла стихи – как и ее знаменитая тетя-поэтесса. О тюрьме, свободе, надежде… Исписала несколько общих тетрадок. Я брала почитать, и некоторые были очень сильными. Я их даже переписала…

А в самый первый раз я обратила внимание на Казакову после одного случая. Примерно дней через десять после того, как я появилась в 107-й, с апелляционного слушания не вернулась одна девчонка. Женя Белоборова. Молодая, высокая, симпатичная. Приезжая, из Воронежа. Ее приговорили к трем годам за вымогательство у… благотворительного фонда. Как такое уголовное дело вообще могло возникнуть – не представляю, но оно было. С этой Женей я не общалась. Я только-только начала осваиваться в этой камере, присматриваться к ее обитателям. И заметила, что Белоборова и Казакова – а они были соседками – часами сидят вместе. То над бумагами, то просто о чем-то разговаривают. Дружат и семейничают – поняла я… И вот Белоборова уезжает на апелляционное слушание и не возвращается. Я не знаю точно, что случилось во время заседания, но ее освободили прямо в зале Мосгорсуда. И вместо того, чтобы ехать в колонию на три года, она уехала домой в Воронеж. Все в камере, конечно же, безумно радовались. Я же, наблюдая первое при мне такое полноценное освобождение, тоже возбудилась: «Как так? Как такое возможно? Значит, возможно!..» А Казакова стала разбирать оставшиеся вещи Белоборовой – по праву «наследования» – и что не нужно – раздавать сокамерницам. Подозвала и меня.

– Люда Вебер, подойди! Может, тебе нужны простые карандаши? Линейка? – спрашивает.

– Конечно! – говорю. Линейка? Конечно же, нужна! Ведь в СИЗО линейки запрещены. Их нельзя получить ни через передачу, ни через посылку. Почему нельзя – совершенно непонятно. Но нельзя. И вот – настоящая пластмассовая линеечка.

– Спасибо, – говорю. И немного помедлив, спрашиваю, – а как Жене удалось освободиться? На апелляции выяснилось, что она невиновна?..

– Как? Да просто она наконец-то захотела на свободу! Очень сильно. И только тогда смогла выйти. Вот и все…

– Что вы имеете в виду? – я недоверчиво уставилась на Казакову. Шутит, что ли? Я-то хотела услышать мануал на тему «как доказать свою невиновность». Что-то юридическо-процессуальное. А тут – такой поворот…

А Казакова серьезно так, пристально на меня смотрит. Не шутит.

– Подойди ко мне попозже, а лучше завтра, – говорит, – кое-что покажу.

Подхожу к Казаковой на следующий день. И она достает потрепанную тоненькую книгу. Это был один из томов «Трансерфинга реальности» Зеланда.

– Объяснять не хочу. Но ты попробуй достань себе этого автора. Почитай, и все поймешь сама. Мозгов у тебя хватит.

И я поняла, что большего Казакова не скажет. И уж тем более о подробностях апелляционного слушания Белоборовой. Я полистала протянутую мне книгу – ранее я никогда не слышала о Зеланде. Вижу, что никакого отношения к юриспруденции она не имеет. Это некая трансцендентальная коуч-программа. Но Казакова говорила об этом с такой проникновенной серьезностью, что я решила достать все тома этого «Трансерфинга…» и прочитать.

И да. Маша прислала мне через «Озон» все пять томиков Зеланда. Я их сложила в «клатч», подаренный Казаковой, и все они поместились в нем тютелька в тютельку. Влезли словно в родной футляр… Я стала внимательнейшее читать. Том за томом. Несколько раз перечитывала. И долгое время ходила под большим впечатлением! Я поняла, что именно тогда имела в виду Казакова и почему эти тексты показались ей такими действенными. Конечно, когда жизнь загнала тебя в каменный мешок и оттуда нет никакого реального выхода, сознание и подсознание поневоле начинают искать другие лазейки. Трансцендентальные. Да что тут говорить! Все обитатели тюрьмы этим занимались. Каждый на свой лад. Вячеславна – сидя над православными молитвенниками. Фатимка – над Кораном… А Казакова, получается, – над «Трансерфингом…»

Помогало ли все это? Безусловно! Помогало в первую очередь держаться. Не отчаиваться, не ломаться. Помогало продолжать надеяться на счастливый исход. Во всяком случае, Казакова держалась очень круто! Даже когда прошла ее апелляция, и ей скинули всего пару лет из ее четырнадцати. Она совершенно спокойно прокомментировала это событие. Мол, у них «духу не хватает отменить 210-ю статью». Ведь тогда ее придется не только тут же отпустить, а еще и начать выплачивать компенсацию – за пересиженное. Но то, что они скинули срок – пусть и ненамного – только подтверждало, что ее преследование – незаконное…