Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 61 страниц)

Мои суды 2.0 начинаются

А мое дело тем временем шло своим чередом. Вот меня снова вывозят в Мосгорсуд. Причем два дня подряд. На очередное продление срока содержания под стражей. В первый день выясняется, что у одного из моих подельников не явился адвокат, и судебное заседание переносят «на завтра». Причем адвокат – не по соглашению, а назначенный следствием. Могли бы позвать любого другого «коридорного» адвоката, они же так и делают, когда им самим нужно. Но на этот раз – им не нужно! Им совершенно все равно – и судье, и стороне обвинения. А нам, заключенным, страдать на «сборках» и в автозаках два дня подряд…

Хорошо, «на завтра» явились уже все участники процесса. Сидим в аквариуме, заседание начинается. И тут Марк вдруг замечает, что Виталик – все еще в наручниках.

– Подождите, – говорит, – а почему подсудимый Коробченко в наручниках? Снимите!

– Мы не можем… – помявшись, отвечает один из приставов.

– Почему это не можете? – удивляется Марк.

– У нас нет ключей от этих наручников…

– А где эти ключи?

– Там, внизу, наверное, остались. Тут столько наручников – что за всеми ключами не уследишь! – пытается оправдаться пристав.

– Ну так сходите за ключами! Какие проблемы?

– Ну может он и так посидит? – торгуется пристав. – Тут делов-то – на пять минут!

– Да, мне нормально… Я и так посижу, – вторит ему сам Виталик.

Пристав вопросительно смотрит на судью. Судья молчит. Все прекрасно понимают, что да, «делов» тут ровно «на пять минут». Что все уже решено и распечатано. Но держать подсудимого в наручниках во время заседания – это нарушение закона РФ! Единственно когда заключенный-мужчина должен быть в этом аквариуме в наручниках – это момент оглашения приговора. Финального приговора – со сроками и всем таким. Но сейчас мы не на приговоре! И судья это прекрасно знает. А Марк бульдожьей хваткой вцепляется в возможность добиться справедливости хотя бы в этом пустячном вопросе. Из принципа! Он сражается за Виталика. А вовсе не Виталикин адвокат.

Пристав понимает, что Марк не сдастся. Тяжело-тяжело вздыхает и выходит из зала. Так что это заседание в итоге длилось не «пять минут», как все надеялись. А чуть ли не час. И да, меру пресечения нам всем – естественно, продлили. Еще на месяц.

А дней через двадцать мне приносят новое обвинительное заключение. Ровно такой же толстенный томище, как и в прошлый раз. Ничем совершенно не отличающийся от первого. Кроме того, что на последней страничке в число моих адвокатов, помимо Марка и Гены, вписан еще и «адвокат Яблочкин». Тот самый, которого следачка Наиля притащила на подписание 217-й статьи. В нарушение законов УПК. Ну прекрасно, думаю. И что мне теперь с этим «дубль-два-талмудом» делать? Вздохнула и сунула рядом с первым. В сумку с остальными бумагами по моему делу. И сумка эта разбухала прямо на глазах…

Через десять дней – 22 ноября 2017 года меня вывезли в Басманный суд на первое заседание «по существу». Повторилось все то же самое, что и в прошлый раз. Долгий-долгий путь, начиная с подъема в пять утра и до прибытия в судебные подвалы. Начальник конвойного отдела встретил меня как старую добрую знакомую:

– А-а-а, опять вы… Все еще судитесь?

– Ну да… А куда мы денемся!..

Дальше – личный досмотр. Снова ощупывают сапоги:

– Ага! Супинаторы!

– Да вы что! Здесь же, в Басманном, в прошлый раз все выдрали!

Недоверчивое хмыканье в ответ. Дальше меня помещают в ту же самую конвойку под номером пять. В ней ничего не изменилось. Только на стене прибавилось несколько надписей…

На суд приводят уже в другой зал. К другому судье. Новая судья – Санина – дама на вид крупная, с непреклонным ледяным лицом. Я как взглянула на нее, так у меня все и упало! Ну все, думаю. Эта прикажет расстрелять и даже не моргнет! Она приступила к делу властно и основательно. На первом заседании продлила нам стражу на полгода. До мая 2018 года. Это как водится!.. На следующее заседание не явился один из адвокатов. Что неудивительно: на четверых обвиняемых – четыре адвоката. Попробуй собери их вместе! Дальше судья предложила сторонам заявить предварительные ходатайства. И Марк, конечно же, заявил. О том, что 217-я статья подписывалась незаконно. Со всеми подтверждениями: графиком моего ознакомления с материалами, с биллингами своего телефона. Но Санина даже глазом не моргнула. Ходатайство отклонить – и все тут. Заседание продолжается!

Но в общем, в те несколько заседаний, которые прошли до Нового года – ничего особенного не случилось. В неспешном темпе исполнялись лишь разные процессуальные формальности. Идентификация подсудимых. Вопрос: «Признаете ли себя виновными?» Я – «категорически нет»! Коробченко – «да, полностью». А вот оба Полянкиных – внезапно – «признаем, но частично». Видимо, что-то в их позициях поменялось… Следующее заседание снова перенесли из-за неявки адвоката. И так, без каких-либо треволнений, наступил длинный новогодне-праздничный перерыв в наших заседаниях. И почти до конца января я могла выдохнуть и не думать о судах.

Однако во время одного из этих выездов все же произошло кое-что небезынтересное. Как-то раз на очередной пересадке в Мосгорсуде меня посадили не в привычный уже камазовский автозак, а в «газель». В задний отсек, где уже находились четыре незнакомые женщины. Все они безбожно курили, и на мою просьбу посадить меня в «стакан» – конвоир сказал: «Все заняты!» Я пристроилась прямо напротив решетки, чтобы было чем дышать, даже просунула сквозь прутья нос и почти пол-лица вместе с ним. И тут поневоле выяснилось, кем это заняты все «стаканы»!

Там сидели пацаны. Причем все трое – судя по их оживленной беседе – подельники. Они болтали друг с другом через закрытые двери «стаканов», и я прекрасно их слышала, так как находилась практически в круге их разговора. Меня впечатлило то, что я услышала. Это был не арестантский быдловато-жаргонный язык, которым в основном пользовались пацаны в этих автозаках. А весьма интеллигентный, с богатым словарным запасом! У меня прямо уши «расцвели». За каждым незримым собеседником с ходу считывалось высшее образование – причем не одно. Они говорили о разном: сначала обсудили какую-то новую хитрозаумную книгу. По политологии. Потом другую – по философии или риторике… Потом стали говорить об апелляционных жалобах, статьях УК и УПК и так далее. Причем так и сыпали юридическими терминами. «Ого! Подкованы неплохо!» – подумала я. Но так подумала не только я.

Дело в том, что бок о бок со мной сидела цыганка. Лет пятидесяти. В типичной цыганской одежде: длинная юбка, платок. С черным сморщенным лицом, которое в данный момент застыло в жалко-плачущей гримасе. Она тоже внимательно слушала этих парней. И вдруг начала громко причитать: «Ох, я такая несчастная, ох, ох – мангэ нашукар (мне нехорошо)», – и реально заплакала. Я говорю: «Хайди, со ту камэс? (Успокойся, что случилось?)» – думаю может звуки родного языка ее успокоят. А она вцепляется в мой рукав и начинает жалобно просить:

– Следователь меня погубит! Ты это… Ты спроси у него, – показывает пальцем на один из «стаканов». – Может он подсказать «со манге тэ кира? (что мне делать?)»

Ну а почему бы и нет? И я спрашиваю громко:

– Внимание, молодые люди, есть вопрос! Можно к вам обратиться?

Из ближайшего «стакана» отвечают:

– Да, можно… Здравствуйте.

– Здравствуйте… Тут вот моя соседка – цыганка – хочет понять, что ей делать. У нее какая-то проблема со следователем. Можете дать ей совет?

– Это можно… А что за проблема? Поконкретнее?

И вот начинается этот странный своеобразный «тройничок». Цыганка говорит мне, на смеси русского и цыганского, я пересказываю как могу парню в «стакане». История у нее оказалось типично-цыганской: ее поймали на краже. Не очень-то и крупной. Но вот следователь по ее делу оказался дальним родственником потерпевшего и вел себя совершенно антизаконно. Назначил меру пресечения в виде ареста, хотя не имел права. И привел своего прикормленного адвоката. В общем, беспредельничал по полной…

Парень в «стакане» объяснил, что ситуация простая. Нужно написать ходатайство о смене следователя в порядке 61-й, 62-й, 76-й и 125-й статей УПК РФ. Пусть цыганка, когда вернется в камеру, попросит кого-нибудь написать такое ходатайство в вышестоящую инстанцию. Обычно их удовлетворяют.

Цыганка оживилась. «Запиши мне на бумажку – так я не запомню…» – просит меня. Я достала лист и написала ей кратенький конспект. Цыганка сложила этот листок, спрятала куда-то далеко под грудь. Закурила, довольная такая.

А мы с этим парнем продолжили болтать. Выяснилось, что они все тоже из «Печатников». Кто-то сидит на спецах, а кто-то в общих камерах. Значит, мы все едем в одно место. Круто! Парень спросил, как меня зовут, из какой я камеры. Я сказала, что «Людмила, из 107-й». Он в ответ представился: «А я Сергей!» Дальше спрашивает про мое дело. Я описываю в двух словах, и этот Сергей – уверенно так говорит:

– О, да ваше дело – ерунда! Вас выпустят! – мы с ним все еще на «вы», что кстати в тюремных реалиях о многом говорило…

– Правда?

– Конечно! Понятно же, что все фикция. Все преступление только на бумаге! Так что даже не сомневайтесь! Вообще не парьтесь!..

– Ну ладно… Спасибо. За такие слова! – мне вдруг стало так легко от этой его непоколебимой уверенности. – А у вас самих что за дело такое?

– Ну у нас такое… Что мы не можем об этом говорить. Но у кого есть свежие газеты – могут там прочитать.

– Ого! Понятно…

– Зато сегодня нам есть что отпраздновать! Скостили срок! Почти на десять лет каждому!

– Что? На десять? А сколько же было изначально?

– У меня 17. Стало 9. Другому – с 22 до 12… Третьему – с 20 до 10.

– Боже! Какие невероятные цифры! Античеловечные какие-то!..

– Ну да, это правда… И с новыми цифрами мы тоже не согласны. Будем бороться дальше. До последнего!

– Ну и правильно! Главное – не сдаваться! Желаю вам огромной удачи!

– Спасибо! И вам!

Этот разговор меня невероятно порадовал и заодно скрасил долгий путь в изолятор. Когда мы прибыли в «Печатники», нас, женщин, начали высаживать первыми. На прощание я услышала: «До свидания, Людмила, был рад знакомству!» – «Я тоже! Очень взаимно!»

Пишу малявы

Я очень обрадовалась, что мне довелось наткнуться на такого учтивого собеседника. Пусть я и не смогла увидеть его лицо. Он остался для меня человеком «в железной маске». Вернее, за железной дверью! Загадочным незнакомцем. Но я еще долго находилась под впечатлением от нашей беседы. И оказавшись в камере, решила порасспрашивать Сальцевич, ведь она знает все и всех в нашем СИЗО. Пацанов-то уж точно.

– …Зовут его Сергей. Но про дело свое он не стал распространяться… И сегодня ему скостили приговор. С 17 до 9 лет – представляешь?! А у кого-то из подельников было вообще 22 года!..

– Сергей, Сергей… Кажется, я знаю, кто это. Скорее всего, это Сергей Борисовский! Из 111-й хаты, где сидят «бээсники». Сугробовец. То есть сидит по делу генерала Сугробова. Громкое дело, на всю страну. Может, слышала о таком?

– Хм… Вроде что-то слышала. Но не особо помню…

– Так вот, им всем дали ломовые сроки. Сугробову как раз дали 22 года. Потом была «апелляшка», а сейчас – Верховка. Верховный суд. Вот там, видимо, и скостили. Молодцы! Дожали-таки!.. А Сергей этот нормальный, кстати, парень. Молодой, симпатичный…

И Сальцевич мне подмигивает.

А через пару дней я нахожу в «Московском комсомольце» небольшую заметку о деле генерала Сугробова. О том, что такого-то числа на слушании в Верховном суде – всем фигурантам этого дела снизили сроки почти в два раза. Значит, этот Сергей – и правда был тем самым сугробовцем, о котором можно почитать в «свежей газете».

Проходит больше недели, и знакомство с Сергеем начинает потихоньку стираться из моей «ленты событий». Но вдруг однажды вечером, после отбоя, случается нечто знаменательное! Для меня.

Я уже улеглась спать, заткнула уши берушами, на глаза натянула маску. Лежу себе «в домике» – в состоянии «никого не вижу, ничего не слышу», погружаюсь в дрему… И тут чувствую, что меня трясут за руку. Что такое? Снимаю маску, а это Лизка Симонова:

– Людка! Ты спишь?

– Ну почти… Что случилось?

– На, тебе малява пришла! – и сует мне в руки запечатанный в целлофан бумажный сверток.

– Малява? Мне?.. Это шутка? От кого?

– Тебе, тебе. Ты же одна у нас Людмила! Передали из «бээсной» хаты… Ну ты проказница! – Лизка весело улыбается. – Если будешь писать ответ – дай знать. «Дорога», наверное, будет послезавтра…

– Ладно, спасибо!

– Да не за что! – и Лизка убежала.

С меня же сон словно ветром сдуло. Малява! Моя первая в жизни малява! Надо же! Вот уж чего я тут не ожидала – так это получить такое тюремное письмецо! И смех и грех… Я сразу же догадалась, от кого оно могло быть. Сверху на целлофане маркером было написано: «Людмиле, Х-107». А внутри оказался клетчатый листок. Сложенный много-много раз в маленький квадратик.

А текст был такой: «Людмила, добрый вечер! 19.12.2017 г. случилось пообщаться с Вами по дороге в изолятор)) Вы, если помните, ехали в одном отсеке с эмоциональной женщиной-цыганкой, а к нам (обвиняемым, размещенным в «стаканах») обратились с фразой из ТВ-шоу «Что-где-когда»: Внимание, вопрос:) Учитывая то, что Вы очень красивая девушка, у Вас очень приятный голос и (несмотря на досадную краткость нашего общения) Вы очень приятный собеседник – я не смог не написать Вам. Конечно, хотелось бы и дальше общаться, желательно, вне этих стен. Надеюсь, что у Вас скоро получится выйти отсюда, почему-то я уверен, что все будет хорошо!) Насколько я помню, у Вас скоро выезд, поэтому желаю удачи! С уважением, Сергей (подписываюсь С.А., чтобы ответ поступил именно ко мне)))…»

О! Разве это не мило?! Обращение на «Вы», да и еще с большой буквы? Описание меня как «очень красивой девушки»? И это в финале выездного дня! В замученно-выжатом состоянии! Я не могла оставить такое трогательное и галантное послание без ответа. И на следующий же день сочинила целое письмо. Причем придумала как по возможности обезопасить его от изъятия в ходе какого-нибудь очередного обыскного мероприятия. Я не знала, насколько тщательно шмонают у Сергея на полуспецах – копаются ли в документах, читают ли каждую бумажку, ну а все-таки… БББ – Береженного Бог Бережет!

У нас в 107-й произошел когда-то случай, который врезался мне в память. Однажды после обыска старшая Лемехова устроила дикий разнос Фаридке. У той в тумбочке дежура нашли маляву и зафиксировали это как «запрещенный предмет». Фаридке даже пришлось писать объяснительную. А Лемехова долго еще орала: «Я же всех предупредила: будет шмон! Уничтожить все эмки! А ты на самом видном месте оставила! Специально что ли?!» Фаридка стоит и испуганно моргает огромными восточными глазами, губы дрожат, вот-вот разрыдается – а я в тот момент четко для себя зафиксировала: «эмки» хранить опасно!

Поэтому я взяла лист формата А4 и сначала написала в углу «шапку»: «В Московский городской суд, от Мармеладовой С. С., содержащейся в ФКУ-СИЗО № 6, апелляционная жалоба. Такого-то числа состоялось рассмотрение дела…» – а дальше – официальный канцеляризм плавно переходил в «дорогой Сергей, очень рада получить от вас письмо…» И так далее. И если на этот лист просто бросить беглый взгляд и особо не вчитываться, то возникала полная иллюзия, что это очередной процессуальный документ, коих полно у каждого заключенного. А уж, думаю, у Сергея, с его сотнями томов материалов дела и подавно! Я написала, что прочитала про них новость в газете. Тем самым дав понять, что теперь я знаю, кто он такой… Еще писала о том, что раньше я никогда не посылала «такие письма» и все это мне напоминает «фронтовую переписку», когда оправляешь солдату на фронт «треугольник», и неизвестно когда он дойдет, и дойдет ли вообще?.. Написала немного о своих занятиях: что я рисую, какие книги читаю, что из прочитанного произвело наибольшее впечатление. В теплом, но немного отстраненном ключе, мало что о себе лично. Все же опасалась, что письмо может попасть не в те руки…

Свернула письмо в маленький квадрат и пошла сначала к Ольге Николаевне. Она – эта тихая милая старушка – славилась тем, что очень умело могла запечатывать малявы. Она чаще всех в камере «переписывалась» со своей подельницей и постоянно бегала с вопросом: «Когда будет “дорога”?» И другие наши «старушки» – особенно Вячеславна – над этим постоянно беззлобно подшучивали: «Тебе, Ольга Николаевна, надо самой идти в дорожницы!»

Ольга Николаевна засунула мое письмо в целлофан от сигаретной пачки и запаяла отверстие зажигалкой. Я надписала сверток мелкими буквами: «С.А. Х-111», и дальше пошла уже к Лизке. Которая на тот момент, как вы, наверное, догадались, была нашей дорожницей. «Вот, Лиз, отправь, когда будет дорога, ок?» – «Ок!» А с «дорогами» теперь было непросто: режим крепчал прямо на глазах! Когда будет «дорога» теперь зависело от смены. От того, кто именно из дежуров за нами приглядывает. Иногда проходилось ждать по несколько дней подряд – не только нам, но и другим камерам, на других периметрах. Поэтому-то письмо от Сергея, которое он написал сразу же после нашего знакомства, и шло ко мне больше недели. Ну прямо в лучших традициях «Почты России»! Но сейчас, в преддверии новогодних праздников, Лизка предположила, что с «дорогами» будет все же полегче…

А мы тем временем стали готовиться к Новому году. Снова! Как и год назад, Маришка носилась по камере с мишурой, дождиком и елочными игрушками, а я целый день разрисовывала цветной зубной пастой окна и стены. Снеговиками, снежинками, дедами морозами. На центральном окне написала: «С Новым 2018 годом!» Мой второй тюремный Новый год! Мда, совсем невесело…

На одном из угловых окон нарисовала особый рисунок. Ракият попросила. Горы, облака и деда-аксакала в высокой кавказской папахе. И надпись надо всем этим: «Жи есть!», означающая на тюремном что-то вроде «В натуре!» Ракият осталась в восторге: «Хоть так в родных горах побываю!..» Ну да, она же «девушка с гор»!

Где-то за час до боя курантов по камере бросили клич собраться всем вокруг «пятачка». Мы уже знали, что сейчас нам покажут новогоднее представление. Несколько девчонок-активисток накануне что-то втихую готовили, репетировали, мастерили костюмы. Ну как втихую… Старались конечно же незаметно, но все естественно были в курсе.

И вот мы собираемся перед «тормозами». Кто стоя, кто сидя. Я забираюсь на «пальму» к Тане Северовой. Отсюда, словно с театрального балкона, видно все, как на ладони. И шоу начинается! Обыгрывается сюжет сказки «Морозко». Главная героиня – Настасьюшка – идет в гости к Деду Морозу. Встречает по пути разных сказочных героев. Бабу Ягу, Соловья-разбойника, Снежную королеву… Каждый персонаж исполняет какой-нибудь артистический номер: поет песенку или читает стихотворение. Боже, как же это было уморительно! Как же мы все хохотали! Особенно, когда на импровизированной сцене появилась группа «снежинок» и исполнила снежиночный танец, а потом каждая из них зачитала стишок. Особую бурю восторгов вызвала Айгуль. Эту стокиллограммовую тетю нарядили в невесть откуда взятую газовую короткую юбочку, маечку и белые колготки. А на голову ей водрузили бумажную снежиночную корону. Едва она стала выводить танцевальные па – причем довольно-таки грациозно, а потом стала зачитывать с совершенно серьезной миной: «Я снежинка воздушная, нежная…» – все просто повалились от хохота. Буквально зарыдали в голос! Я сама от смеха чуть со шконки не свалилась. У меня даже живот свело! Какой же в камере стоял шум из оваций, хохота и криков «Браво!» Уверена, ни одна комическая актриса не удостаивалась такой искренней бури восторга, как наша Айгуль! И вот я корчусь от смеха и слышу, как сквозь всеобщий ор пробивается какой-то посторонний шум. Какой-то стук. Оглядываюсь, а за моей спиной, за окном, на улице стоит дежур и стучит в стекло. И поймав мой взгляд, грозит пальцем.

– Атас! Дежур! – ору я на всю камеру и показываю на окно. Ору потому, что это наше представление снимается на телефоны. Маришка, Лизка, Ракият и другие владелицы смартфонов, совершенно не скрываясь, стоят и снимают. С разных ракурсов и точек. Светят трубками вовсю. Лизка вообще бегает у сцены прямо на виду у всех. Снимает крупные планы. И кто знает, сколько всего успел разглядеть этот дежур? Телефоны тут же попрятали. Но шоу не прекратилось. Досмотрели, досмеялись до конца. Новый год – имеем право!

И действительно – нам снова предоставили право встретить Новый год без каких-либо помех. Никто в камеру так и не сунулся! Я не стала в этот раз присоединяться к чьему-либо обособленному столу. А села на кухне. Вместе со всеми, и в то же время – ни с кем. Какое-то такое настроение накатило. Не хотелось общаться, с кем-либо говорить. Решила просто молча сосредоточиться на своих мыслях…

С кружкой, наполненной традиционным спрайтом, дождалась вместе со всеми речи Путина и боя курантов. Потом все стали орать: «Ура! С Новым годом!» и чокаться. Я чокнулась с какой-то рандомной соседкой по столу и выпила. Ну вот! 2018 год – наступил… Каким он будет для меня? Что принесет?.. Я не знала и даже не предполагала. И не хотела! «Делай что должно, и будь что будет». Только следуя такому алгоритму, оставался шанс не сойти здесь с ума…

А дальше девчонки нашли на одном из телеканалов «ретро-дискотеку», врубили звук на полную мощность и начали танцевать. На авансцену, прямо к телевизору, выскочили Таня, Ниханова Фаина, Анопочкина и устроили самые дичайшие и безумные пляски на свете. Скакали, трясли головами, волосами, извивались как сумасшедшие. Все остальные на кухне тоже по мере возможностей подпрыгивали и подплясывали. И, конечно же, все как могли подпевали песни Modern Talking, Bad Boys Blue, Ace of Base – многие знали их наизусть. Началась настоящая вакханалия! Айгуль в какой-то момент так разошлась, что вскарабкалась на кухонный стол и стала танцевать на нем. Мотать головой и подпрыгивать. Остальные столы как завибрируют! Ведь все они составляли единую сваренную вместе конструкцию. Девчонки начали восторженно орать: «Давай, давай Айгуль! Жги!» А я, глядя на нее, просто офигевала! И главное, никто даже не задался вопросом, как вяжется то, что Айгуль еле-еле ходит с инвалидной палкой, с тем, что она в эту ночь вытворяет? Ну дела! Ну Айгуль! Да она настоящая артистка!

На следующий день праздник продолжился. В том смысле, что я снова получила маляву от Сергея. Лизка уже по ходу что-то знала, была предупреждена, и поэтому наказала мне пока не ложиться спать. «Хорошо», – говорю. Тем более что и все вокруг тоже не думали ложиться. Дежура все еще к нам не совались, и народное гульбище никак не утихало. Даже после отбоя народ шатался по камере, «по гостям», доедая новогодние угощения, допивая напитки. А на кухне смотрели праздничные новогодние программы на полной громкости.

И вот раздается стук в стену. «Дорога»! Лизка как ветер носится от окна к окну, отправляет-получает письма и грузы, и затем приносит мне… коробку с конфетами. Небольшую квадратную коробку из серии «новогодние подарки», украшенную снежинками, елочными игрушками и прочими праздничными символами. Такие коробки детишки получают на новогодних елках. Вот это да! Настоящий новогодний подарок!

Открываю коробку, а там конфеты: самые разные, среди которых шоколадный Дед Мороз, и – письмо! Оно было написано ровно в такой же манере «апелляционной жалобы» как и у меня. Сергей с первых слов подхватил мой «креативный замысел» – «Правильно! Надо соблюдать осторожность!» Меня повеселило, что в шапке он обратился к судье Мосгорсуда Аммосу Федоровичу Ляпкину-Тяпкину. А сам назвался Поздеевым Осипом, персонажем романа «Война и мир». Со слов Сергея, он раньше тоже никогда не писал малявы. Сначала сидел в тех местах, где это было невозможно – я догадалась, что, скорее всего, он имеет в виду закрытый блок «Матроски» – 99/1. А попав на «шестерку», еще не встретил того, кому бы он мог писать. Но вот он познакомился со мной и решился написать… «Впервые в жизни». Что ж, такое признание оказалось для меня весьма лестным. Да и что тут говорить! Услышать в тюрьме теплые слова, слова восхищения, комплименты – от незнакомого мужчины – да еще такие трогательные, деликатные – это дорогого стоило! Это было невероятно приятно!

И еще меня очень тронуло, что Сергей прислал мне настоящий всамделишный подарок! Пусть в тот же вечер я пошла с открытой коробкой по камере – угощать девчонок и сама лично съела от силы лишь пару подаренных конфет. Но ведь тут главное – «внимание»! Мне захотелось тут же подарить ему что-то в ответ! Но что?

Думала-думала и придумала! Так вышло, что друзья прислали мне в СИЗО аж два экземпляра книги «Комната» Эммы Донахью. Это одна из моих самых любимых книг! В свое время она, как и экранизация, произвела на меня неизгладимое впечатление! История освобождения из плена. Со счастливым концом. По-моему, самый подходящий подарок заключенному!

Я сделала внутри книги памятную надпись и даже нарисовала небольшой карандашный автопортрет. И написала ответное письмо. С пожеланиями счастливого Нового года, с благодарностями за подарок. И снова очень много про книги. Самые любимые, самые значимые. Ну а что? Самая безопасная тема для подобной переписки…

Ответ Сергей прислал аж на двух листах. Снова в форме апелляционной жалобы. Подписался Бахом Иоганном Себастьяном. Что ж, чудесно! Меня очень порадовал такой культуровень моего нового «друга по переписке». Но еще более порадовало перечисление его книжных предпочтений. Я увидела книги, которые сама еще не читала, и выписала названия. В must-read-list. Еще я поняла, что Сергей неплохо знал английский, так как он то там то тут вставлял фразочки на языке. Он рассказал, что в его предыдущем изоляторе имелась шикарная двуязычная библиотека. Ну значит, он точно сидел в 99/1, думаю. Только там содержится столько сидельцев, читающих на английском.

Сергей благодарил меня за подаренную книгу, написал, что смог посмотреть мои рисунки – нашел в интернете. «Ты очень талантливая!» Да, как-то так незаметно мы перешли на «ты». И написал еще кучу теплых и таких ценных для меня слов. А главное, таких обнадеживающих. Этот незнакомец писал о том, что все будет хорошо и что все мои злоключения рано или поздно закончатся. Да, крайне банальные слова! Которые я встречала не раз в письмах своих друзей с воли. Но написанные «собратом по несчастью», они почему-то произвели на меня очень сильное впечатление. Они были какими-то очень настоящими. Потому что Сергей действительно знал, о чем говорил, знал цену каждой буквы в этих словах.

…Эпиграфом ко второй книге ГУЛАГа Солженицына была фраза: «Только ети можут нас понимать, хто кушал разом с нами с одной чашки. Из письма гуцулки, бывшей зэчки…» И это святая правда! Почти от каждой заключенной я слышала ровно такую же мысль. Что ни один оставшийся на воле друг, супруг, родственник – как бы он тебя ни любил – не сможет до конца понять все, что ты тут переживаешь. Никогда! Поэтому иные сидельцы, пройдя одни и те же страдания, становились самыми близкими друг для друга на всю оставшуюся жизнь…

В конце января Сальцевич сообщила мне, что Сергея и остальных его подельников – оправили на этап. Вот так вот и оборвалась наша переписка. И мне по этому поводу стало грустно. «Но ты же не думала, что это продлится вечно?» – уговаривала я себя. Да, не думала. Но когда тебя судьба неожиданно сводит с кем-то на тюремных перекрестах, а потом так же неожиданно разводит, ты неизбежно чувствуешь какую-то боль. Если ты не робот! Твоя жизнь становится чередой встреч и расставаний, не зависящих от твоей воли. Таковы тюремные реалии. Где тебе неподвластно примерно почти все!