Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 61 страниц)

Чемпионат по футболу

…А дальше начался «Чемпионат мира по футболу 2018».

Как ни странно, подобные события были весьма значимыми для тюрьмы. Люди страстно следили за соревнованиями, смотрели матчи, обсуждали, болели. И это касалось не только сидельцев. В эту движуху в каком-то смысле вовлекалась и администрация.

В первый раз я столкнулась с футбольной лихорадкой летом 2016 года, еще сидя на «спецах». Как раз начался чемпионат «ЕВРО-2016». Тамара Репина на вечерней проверке попросила Сережу разрешить посмотреть матч. «Тихонечко». До полуночи.

– Сереженька, пожалуйста! Это очень важно для нас! Такое редкое событие!

– Вы что, болельщицы?

– Да!

– Ладно… Спрошу у начальства.

И нам, к моему удивлению, разрешили. Я до этого не была болельщицей ни разу! Никогда футбол не смотрела, не интересовалась им. Ну думаю, на что там смотреть? Люди, мячик, ворота. Все маленькие, все бегают – ну и что? Лучше бы мы легли спать, думаю…

Но раз нам разрешили смотреть телевизор, и все остальные девчонки принялись с азартом болеть, да еще и за определенные команды, да еще и с криками «Гол!», с обсуждениями – тут стало не до сна. Я тоже начала смотреть этот футбол. Выбрала себе страну, за которую буду болеть – Германию, начала следить за голами, и все это оказалось очень весело. Во мне мгновенно проснулся азарт, и я наконец поняла, почему эта игра является самой популярной в мире…

Так проходили дни чемпионата. Мы смотрели каждую игру. И я уже с нетерпением ждала, когда наступит вечер, и мы все уляжемся у телевизора и начнем болеть. И весь наш персонал тоже болел. Доходило до того, что к корме при криках: «Гол!» подходили то дежур Вася, то дежур Сережа – и все спрашивали: «Кто забил? Какой счет?» Прям как члены большой дружной семьи, куда деваться!.. Вот наглядный пример того, как сплачивает спорт.

Мы пропустили лишь один матч. На «спецах» ждали какую-то важную проверку, и тем вечером Сережа категорически запретил включать телевизор после отбоя. Никакие «тихонечко» и «пожалуйста» не помогли. Какой же это был облом! И вот лежим мы в темноте. Никакой сон не идет. И вдруг слышим – за стенкой – работает телевизор. Наш полуглухой сосед – «вор в законе» Леван Сухумский – смотрит телевизор. Смотрит футбольный матч!

Фаина встрепенулась, и стучит в стенку, по тюремному это означало: «Выйди на голос!» Леван стукнул в ответ. А потом слышим, кричит:

– Эй! Соседка! Звала?

– Да! Ты что там, футбол смотришь?

– Да!

– А нам запретили! Прикинь?

– Серьезно? А почему?

– Говорят, ждут проверку… Слушай, ты сообщай нам какой там счет, ладно? И кто забил!

И Леван стал нам кричать каждый раз, когда забивался гол. И хотя Сережа прибегал и ругался в корму, чтобы мы прекратили «межкамерное общение» – Левана-то он заткнуть не смел. Да, в тот раз мы не посмотрели игру, но все равно смогли за нее поболеть. Хоть и заочно…

Когда подошло время «Чемпионата мира 2018», я была уверена, что и в этот раз тюрьма это не пропустит. Тюрьма будет «болеть»!

Так и вышло. В нашей камере хэдлайнером процесса выступила… Лизка Симонова. Она переписала из интернета турнирную таблицу и подошла ко мне:

– Люд, смотри. Сможешь начертить вот это на большом листе? Чтоб красиво было?

– Не проблема, – говорю.

Я нарисовала на листе А4 график игр. Со всякими футбольными эмодзи: мячиком, бутсами и так далее. А еще Лизка попросила добавить лишнюю пустую колонку.

– Сюда мы будем вписывать ставки.

– Ставки? Что ты имеешь в виду?

– Ну перед каждой игрой – каждый, кто захочет, будет делать свои ставки. На того, кто выиграет. Ты будешь?

– Конечно буду! Спрашиваешь! Меня медом не корми – дай сделать ставку! – и я вовсе не шутила. «Футбольный азарт» стал моим вторым именем. – А что будем ставить? Конфеты?.. Сигареты?..

– Да ничего, Люд. Ты же понимаешь, что кроме тебя и меня вряд ли найдется хоть кто-то, кто захочет что-то ставить… Так что это будут просто подсчитанные голоса.

Так или иначе мы вывесили нашу четвертьфинальную таблицу на холодильнике. А потом уже заменяли на полуфинальную и финальную таблицы. И все желающие могли узнать дату предстоящей игры, страны и команды. И заранее обдумать, за кого болеть. Так и начался чемпионат. Как правило, здесь, на общем блоке, телевизор смотрели и так допоздна. Без особого разрешения. Частенько после отбоя на кухне кто-то усаживался выпить чаю, подъезжали «судовые» – перекусить под светящийся экран телевизора. Им по ночам и вовсе давался «зеленый свет» для ночного бдения. Только когда надвигался какой-нибудь начальственный обход, прибегал дежур и приказывал «срочно все выключать и укладываться по местам!»

Так что матчи можно было смотреть почти без проблем. Но я, заглянув в первый вечер чемпионата на кухню и увидев, что все места заняты, решила, что смотреть на этот раз ничего не буду. Я просто не высижу несколько часов в толпе на этой железной лавке. Да еще среди ночи! И я начала следить за счетом со своего спального места.

Накануне каждой игры Лизка опрашивала народ, кто за кого будет болеть, подсчитывала и вписывала «ставки». К примеру, десять голосов за Бразилию, пять – за Францию. А после матча она отмечала, кто победил на самом деле. И за этими цифрами с азартом следила большая часть камеры, ведь нам очень не хватало позитивной движухи. К тому же о «Чемпионате мира» трубили со всех телевизионных каналов. Мы видели, что весь мир буквально сходит от этого с ума! Из репортажей узнавали, как украсили наши города, сколько иностранных болельщиков приехало в страну… Мы видели, в какой ажитации пребывает все российское население. И нам – пусть мы и были в изоляции – вовсе не хотелось оставаться в стороне от этого праздника жизни.

И мы не оставались. Правда, на свой, тюремный лад. Однажды уже после отбоя открывается дверь. И на пороге возникают две женщины. С матрацами. Очень смуглые, носатые, с чернющими волосами. Низенькие, некрасивые. Стоят, испуганно озираются. Цыганки, что ли? Не похоже… Все, кто не спал – а не спали почти все, так как шел очередной матч – с любопытством обступили новоприбывших.

К ночным гостьям, как водится, подходит Ракият. Что-то спрашивает. А потом как закричит:

– Вебер! Ты спишь?

– Еще нет!

– Спускайся! Тут талмудчик требуется!

Я спустилась с «пальмы», подошла.

– Вот, кажись иностранки. Поговори с ними.

Незнакомки что-то быстро лепечут. И я понимаю, что это не английский.

– Эспаньоле? – распознаю язык. Все же не зря смотрела столько голливудских фильмов и сериалов!

– Си! Си!

Так, понятно.

– Ракият, они на испанском говорят. Не на английском…

– Вебер, ты мне не помогаешь!

– Ладно, ладно. Окей… Do you speak English?

– A little… – отзывается одна.

И рассказывает, что ее зовут Эва, что они – болельщицы из Перу, приехали на чемпионат. Их арестовали за кражу и вот привезли сюда, в тюрьму.

Я перевожу все это Ракият.

– Как за кражу? Не может быть… А постановление у них есть?

– Have you got any documents? А legal paper? Компренде? – спрашиваю Эву.

Она роется в карманах и протягивает сложенный листок. И вторая протягивает свою бумажку. Да, это постановления по мере пресечения. Ракият берет и читает, а вторую беру читать я.

– Слушай, это настоящий бред – написано 158-я статья УК РФ. Кража. Разве за нее могут в СИЗО закрыть? – говорит Ракият.

– По ходу могут. Видишь, тут написано, раз не гражданки России, значит, скроются от следствия и прочее.

– Ясно… Но все равно, с этой статьей их не могут селить в нашу камеру. Мы же тяжелостатейники!

– Ну да… Это странно, что их к нам завели.

– Так, погоди. Надо разобраться. Пока ничего не делаем.

И Ракият принялась барабанить в корму и орать: «Дежур! Дежур!» Вскоре корма распахнулась, и показался дежур:

– Что?

– Вот! Вы это видели? – Ракият протянула ему документы перуанских болельщиц.

– И что?

– А то! У них 158-я! Легкая статья! Они не должны быть в нашей камере!

Дежур забрал бумаги и корма захлопнулась. А через минут пятнадцать открылась дверь, и дежур говорит:

– Так, скажите этим, чтоб выходили…

– Значит, их – к легкостатейникам? – спрашивает Ракият.

– Да! С этими иностранками одна морока! Понаехали тут! – с досадой выругался дежур, который сам был ни разу «не москвич».

И перуанок увели. А девчонки поржали над нашим бестолковым персоналом и продолжили смотреть игру дальше.

Так и было: если заключенный не говорил по-русски, наши дежура просто терялись как дети. И я вспомнила один случай, произошедший вскорости после того, как я попала в 107-ю.

Как-то выводят нас на прогулку, и мы уже приближаемся к выходу на улицу, и вдруг дежур спрашивает:

– У вас кто-нибудь говорит по-английски?

– Вебер! Вебер говорит! – загалдели шедшие со мной девчонки.

– Ну я говорю. Немного, – отзываюсь я.

Озабоченное выражение тут же слетает с его лица. Дежур буквально просиял:

– Отлично! Пойдем-ка со мной. А вы тут подождите!

И ведет меня дальше по коридору. Надо сказать, что «Печатники», по сути, представляли собой огромный полый квадрат. И по этим коридорам можно было бы обойти весь изолятор по периметру, не выходя при этом на улицу. И вот сейчас мы шли и шли вперед по направлению к спецблоку, который находился на противоположном от нашей камеры крыле. «На “спецы”, что ли, идем?» – подумала я. Но нет. Не на «спецы». Туда мы не дошли, а остановились у камеры с табличкой «карантин». Что? На первом этаже тоже есть карантинные камеры? А я и не знала!

Дежур отпер дверь и говорит:

– В общем, тут одна иностранка вчера ночью поступила. Ты можешь поговорить с ней? Она чего-то там плачет. Не ест ничего. Нужно как-то ее успокоить. Спроси, может что-то надо?.. Может, уговоришь сходить на прогулку? Вместе?

– Конечно, попробую.

Я вошла в камеру. Которая была такого же размера, как и спецблоковская и любая карантинная. Но из-за того, что в ней нет вещей, кажется просторнее. И здесь так неуютно, совсем не по-жилому… Увидев меня, сидевшая на нижнем ярусе нар девушка вскочила. Она была чернокожей, очень юной. И красивой. Больше никого в камере не было.

– Привет! Как дела? Меня зовут Людмила, – говорю на английском стандартные приветственные фразы.

Спрашиваю, как зовут, откуда она, что тут делает. Девушка рассказывает, что ее зовут Шайена. Она из Нигерии, в Москву приехала учиться, а арестовали ее… за проституцию.

Услышав это, я стараюсь ее приободрить:

– Проституция? Ну так это – сущие пустяки! В России за это не сажают! Так что успокойся, с тобой все будет хорошо. Очень скоро будешь на свободе!

Шайена неуверенно улыбается.

– А как твое самочувствие? – спрашиваю. – Почему ничего не ешь? Может что-то нужно?

Шайена говорит, что с ней все нормально, но еду, которую тут дают, она есть не может. И еще тут очень холодно. И действительно, она была в демисезонной куртке, и еще закуталась в тоненькое сизошное одеяло, но это, видимо, ничуть не спасало. Ведь на дворе уже стоял минус и на днях выпал снег.

Я предложила ей пойти вместе погулять: «Подышишь, походишь – и согреешься!» Мне показалось, что Шайене не очень-то хочется выходить на улицу. На еще больший холод. Но перспектива остаться в этой камере в одиночестве, казалась еще ужаснее. А тут какая-никакая компания. И она кивнула.

Я постучала в дверь, дежур отпер ее и смотрит на меня вопросительно.

– Все нормально. С ней все в порядке. Плакать не будет. Только очень мерзнет.

– Я ей второе одеяло принесу… Гулять пойдет?

– Пойдет!

– А что с едой?

– Ну, наверное, пока совсем не оголодает, есть не будет. Вы же сами все знаете про эту еду.

В этот день Шайена гуляла – в нарушение всех тюремных правил – в одном дворике вместе с нами. Она вышла прямо вместе с одеялом, и дежур даже не пикнул. Я не занималась, а стала ходить по кругу вместе с Шайеной и болтать обо всякой всячине. Когда еще удастся поговорить почти что с носителем языка?

Я рассказывала ей про изолятор, про то, как тут живется. Про интернет-магазин, нормальную еду. Что тут есть телевизоры, чайники и прочие удобства. Что есть даже книги на английском. И что не так уж тут и плохо… В общем, старалась всячески ее отвлечь и утешить. И Шайена заметно повеселела. И согрелась, кстати.

Она поведала, что ей двадцать лет, что в Россию она приехала по приглашению. Меньше месяца назад. Хотела выучить русский. Но не успела.

– Ну ничего. Еще выучишь… – говорю.

– Нет! Больше не хочу! Как только меня выпустят, я сразу же отсюда уеду. И никогда больше в Россию не вернусь!

– Почему?

– Здесь все не так, как я думала! И еще – тут невозможно холодно! Я к этому никогда не привыкну!..

Мда, думаю, что же с ней такое делали в нашей снежной стране? Да еще и в тюрьме оказалась…

Мне стало очень жаль эту девчушку. СИЗО – то еще испытание для человека. А если ты к тому же иностранка, не говорящая по-русски, если совсем тут чужая. Даже не могу вообразить, что она чувствует! Удивительно, что она вообще держится достаточно адекватно.

Больше я Шайену не видела и даже не представляю, чем закончилась ее история. Но я еще долго тогда размышляла: почему эту горе-проститутку привезли в СИЗО? Ведь в нашем уголовном кодексе для нее «статья еще не придумана», как говорила героиня Яковлевой в «Интердевочке». Это же административное нарушение, лишь со штрафными санкциями.

А разгадка открылась мне позже. Как-то спустя год на одном из моих «выездов» я встретила очень похожую на Шайену девочку. Юного возраста, откуда-то с Африканского континента. Она сидела на «шестерке» уже несколько месяцев, в камере для легкостатейников. По делу о проституции. Она показала мне свои бумаги, и я увидела, что ее обвиняют в «организации занятия проституцией». Вот такая статья в нашем УК – да, имеется. По словам этой девушки, она, конечно же, ничего не организовывала. И я ей в принципе поверила: как может такая малявка, да еще чернокожая, да еще не говорящая по-русски, организовать здесь, в Москве, притон с проститутками? Это же полная чушь! Но тем не менее она очутилась в СИЗО! И Шайена тогда, я уверена, попала сюда ровно по такому же обвинению.

«Скорая помощь»

…Но вернемся к «Чемпионату мира». В один из вечеров дежур гасит свет, включает ночник, а потом открывает кухонную корму и внезапно приказывает, чтобы вырубали телевизор.

– Все! После отбоя смотреть нельзя!

– Как нельзя? Ведь «Чемпионат мира» же! Да вы что? Мы же все игры смотрим! – загалдели возмущенные болельщицы.

– Тем более! Вам уже хватит. Все, выключайте!

Корма захлопнулась. А девчонки даже не почесались. Сидят, смотрят дальше. Этот дежур – по имени Анатолий – появился у нас совсем недавно. Он был совсем молоденьким, лет двадцати. И к тому же очень миловидным. Совсем безобидным на вид. И девчонки посчитали, что он просто выпендривается, и его слова можно проигнорить.

Но через десять минут корма открылась снова. И снова этот Анатолий.

– Я же сказал – выключайте телевизор! Вы что? Не слышали? Выключайте сейчас же! Иначе составлю рапорт! Кто тут сидит? Назовите фамилии!

– Да вы что? Это же финальная игра! Ну дайте досмотреть!

– Нет! Нет! Выключайте! – повторяет дежур.

К корме подошла Ракият.

– Дежур, ну пожалуйста! Ну очень прошу! Под мою ответственность. Девочки тихонечко будут сидеть. И звук уберем.

– Нет. Я же сказал! Сейчас же выключайте!

Ракият обернулась к зрительницам, пожала плечами, мол, я сделала все, что могла, сами видите, взяла пульт и выключила телевизор.

– А теперь расходитесь! Все по своим местам! – приказал Анатолий и закрыл корму.

Но он не знал наших девчонок. Как же, пойдут они по своим местам! Особенно Анопочкина. Она очень любила ночные посиделки перед телевизором и ни за что не хотела вот так вот запросто отказываться от этого развлечения. Скоро болельщицы снова включили телевизор, почти совсем без звука, часть из них попрятались на кухне – у стены, за холодильником, кто-то сел на пол, а остальные сгрудились в дверном проеме между кухней и общим помещением. Так, чтобы из кухонной кормы дежур никого не увидел. Стоят, смотрят, а при звуке шагов в коридоре – раз! – и выключают телек. В какой-то момент, как только девчонки вырубили телек, корма на кухне распахнулась, и все замерли как в детской игре «море волнуется раз…» Анатолий повглядывался в кухонный полумрак, повслушивался – вроде никого… Ушел. Девчонки аж затряслись от бесшумного хохота. Все это действительно походило на какую-то игру. В прятки-догонялки. И непонятно, что было веселее, смотреть матч или прятаться от дежура. Ракият эту вакханалию не разгоняла. Мол, пусть развлекаются… Она понимала, что дежур сегодня поступил «по беспределу». Чемпионат для тюрьмы – это святое. И Анатолий эту святость нарушил!

Так длилось какое-то время. И вдруг распахивается корма во входной двери. Безо всяких предупреждающих звуков. Из нее высовывается голова Анатолия, и он, разумеется, обозревает толпящихся у кухни девчонок. Запалил-таки! И как его не услышали? Видимо, на цыпочках подкрался, вот хитрюга!

– Ага! Смотрим телевизор! Ну все! Вы думаете, я шучу с вами! Все, кто тут стоит – давайте свои фамилии! Я пишу рапорт!

– Да я тут совсем ни при чем!.. А я шла в туалет! А мне нужно было воды взять, таблетку выпить – у меня давление! Есть справка! А я как раз проснулась и шла телевизор выключить, чтобы не мешал! – загалдели девчонки хором.

…Да, наших просто так с кондачка не взять. Опытные нарушительницы!

– Я ничего не знаю! Все равно кто-то из вас включил телевизор. И она ответит! Кто это был? Я жду фамилию! Кто включил телевизор?

И тут вперед выступает Таня Северова:

– А почему это нельзя включать телевизор? В эти дни нам разрешили его смотреть! Вы что – не в курсе? Так спросите у начальства! Мы не виноваты, что вам не сообщили…

– Что? О чем еще не сообщили? Есть правила внутреннего распорядка! После отбоя все должны лежать по своим местам!

– Ну это же бред! Сейчас идет «Чемпионат мира»! Финал! Все СИЗО не спит! Вон, смотрите, на втором этаже даже свет еще не погасили! – и Таня показывает на окна «мамочек». Понятно, что кормящим мамам с младенцами разрешалось и до полуночи сидеть со светом, но сейчас эти «мелочи» были не важны!

– Да мне все равно, что все СИЗО не спит! Я сказал выключить телевизор и всем лечь, а вы нарушили мой приказ! И вы за это ответите! – Анатолий разошелся не на шутку.

– А мы не обязаны слушать ваши бредовые приказы! – Таня раззадорилась не меньше него.

– Так, ты! Подойди сюда. Как твоя фамилия?

– Моя? Северова.

– Северова? Хорошо. Я составлю рапорт именно на тебя! И то, что ты пререкалась, оскорбляла сотрудника – тоже туда внесу!

– Что? Я никого не оскорбляла! Не надо мне приписывать то, что я не делала! – на щеках Тани от возмущения выступили яркие пятна.

– Нет, оскорбляла! И все это слышали! И я это укажу! А ты напишешь объяснительную! Сейчас же!

И тут Таня вдруг вскрикивает и хлопается на пол. Прямо перед кормой. Лежит, глаза закрыты. Обморок?

– Ой! Ей плохо! Принесите воды! – девчонки загалдели, обступили Таню. Кто-то подкладывает ей под голову подушку, кто-то машет перед лицом газетой, кто-то тащит стакан воды. Таня не реагирует.

Анатолий аж оторопел от неожиданности. Смотрит в корму на лежащую Таню. Глазами хлопает.

– Врача! Человек умирает! Нужно врача! – орут ему девчонки.

Он отпирает дверь, забегает в камеру. Растерянный, бледный.

– Э… А что с ней? – нагнулся над Таней. Смотрит.

– Откуда мы знаем? Вызывай врача! Срочно! – возмущенно заорала Анопочкина. Она суетилась больше всех. Еще бы – вот это веселуха!..

Анатолий достает рацию:

– Амур! Шесть три шесть… В сто седьмую нужен врач. Срочно. Заключенной стало плохо.

– А что случилось? – трещит рация.

– Не знаю. Лежит без сознания.

– Принял. Сейчас будет.

Появляется Ракият. Встревоженная. Она занималась телефоном, «пропускала» людей. А теперь после отбоя на нашей территории посторонний человек в форме. Да еще такой дубоголовый! Как бы чего не вышло…

Минут через пять подгребает фельдшерица Верочка. С чемоданчиком. Как всегда, под медикаментозным градусом. И поэтому благодушная и улыбающаяся.

В камере загорается свет, и все, кто до этого момента пытался отстраниться от происходящего – спать, читать и так далее, – вынуждены обратить все свое внимание на авансцену – на «пятачок» перед входной дверью, где и разыгрывается сия драма.

– Так… Кто это у нас тут заболел? – радостно щебечет Верочка.

– Северова. Татьяна, – говорит Ракият.

– У нее есть какие-то диагнозы? Что-то хроническое?

– Мы не знаем.

– Ну ничего, мы все вылечим!

Она достает большой темный бутылек, открывает крышку, смачивает ватный комок, подносит его к носу Тани. Резко пахнуло нашатырем, и Таня начинает шевелиться. Кашляет и приоткрывает глаза.

– Ну вот и умница! Северова! Ты слышишь меня? Ты можешь ответить, у тебя болит что-нибудь?

– Д-д-дышать… трудно… – едва шепчет Таня. И действительно дышит часто-часто. С хрипом. Словно задыхается.

– Так, нужно переложить ее на постель! Перенесите ее вот сюда! – командует Верочка. Девчонки тащат Таню на ближайшие одноярусные нары.

– Так… сейчас посмотрим, послушаем.

Верочка достает стетоскоп, тонометр. Слушает Танино дыхание, меряет давление. Потом смотрит на Ракият:

– У нее пульс зашкаливает… Больше ста пятидесяти. И давление 220. С ней такое бывало?

– Нет! Вроде никогда…

– Ну для инфаркта она вроде еще молодая. Хотя все может быть. Северова! Слышишь меня? Постарайся дышать медленнее! Успокойся!

Но Таня продолжает дышать часто, как вусмерть убегавшаяся собака, и на слова Верочки не реагирует.

– …И-и что делать? – подает голос Анатолий. Он стал бледным как бумага.

– Думаю, нужно вызывать «скорую»… – задумчиво говорит Верочка.

Анатолий бегом выскакивает из камеры. Минут через пять так же, бегом, возвращается:

– Все! «Скорую» вызвали! Сейчас подъедет!

И большому удивлению, «скорая» действительно подъехала очень быстро! Прошло минут двадцать, не больше. А ведь обычно на то, чтобы сначала вызвать «скорую» на территорию СИЗО, а потом пропустить ее через досмотровый шлюз – уходило не меньше часа! А иногда и все два-три часа. Сколько раз здешние роженицы, так и не дождавшись «скорой», рожали после многочасовых схваток прямо в камере!

А тут – раз и готово! «Скорая» на месте.

Пока мы все ждали «скорую», Верочка сидела на постели, у «больной», как и несколько наиболее сочувствующих девчонок с Анопочкиной во главе. А остальные тем временем, поняв, что лечь спать удастся еще нескоро, поневоле зашевелились. Кто-то поставил чайник, кто-то пошел курить. А кто-то просто принялся ходить-бродить туда-сюда. Камера ожила.

Вдруг Луна, услышав, что на улице раздались крики: «Ура! Гол!» – причем из окон с разных сторон, постучала в потолок, высунулась в форточку. Стала перекрикиваться:

– Эй! Два ноль семь! Это один ноль семь!.. Соседка, какой там счет?

– Три-два!

– Кто ведет?

– Франция!

– Спасибо, соседка! Отбой!

– Отбой!..

Анатолий на эту наглость даже внимания не обратил. Он стоял и тихонько мялся у входной двери, видимо, надеясь, что больная вот-вот чудесным образом оклемается, и все наконец закончится.

Но все только начиналось…

…Вот появляются врачи «скорой помощи» – мужчина и женщина. В синих костюмах, с большими оранжевыми чемоданами. С ними пара наших дежуров. Охраняют. Следом заходит незнакомый взрослый дяденька в форме. Строгого вида. Видимо, ДПНСИ. В камере становится совсем многолюдно. Врачиха велит раздеть Таню до пояса. Таня была лишь в своих обычных шортах и майке, и девчонки без труда стягивают с нее майку.

Теперь Таня лежит на постели голая по пояс, и по всему ее туловищу прилеплены присоски от кардиографа. На среднем пальце – пульсоксиметр. Ей делают серию уколов. И ждут, когда же ее пульс утихнет. Наступает какая-то нездешняя сюрреалистичная тишина. В которой раздается лишь писк ЭКГ-аппарата, треск кучи раций: и у наших, и у врачей «скорой». Создается ощущение, что время остановилось. Таня распластана как лягушка, часто и хрипло дышит, ее длинные белые титьки, похожие на дыни-торпеды, раскинулись в стороны и мелко трясутся в такт дыханию.

Это зрелище просто завораживает! И над Таней, помимо врачей и Верочки, тесной толпой нависают и сотрудники, и девчонки. Откуда-то появляется и сам Артем. Увидев полуголое девичье тело, мгновенно краснеет, но не отворачивается. Прямо видно, что он не в силах отвести взгляда от этой белоснежной пухлой наготы.

Наконец уколы – видимо, какие-то стабилизаторы и успокоительные – начинают действовать. Врач «скорой» объявляет, что «состояние больной нормализовалось». И действительно, Таня задышала, как обычно, и стала засыпать. С нее сняли присоски и накрыли пледом.

Верочка спрашивает:

– А какой вы зафиксируете диагноз? Сердечно-сосудистое?

– Да. Мы запишем ВСД. На нервной почве. Но ничего страшного, в общем, нет. Никаких патологий. Сердце в абсолютном порядке. Наверное, она просто перенервничала.

– Да, да… Конечно, переволновалась. Жизнь тут сами понимаете – не сахар, вот нервы и не выдерживают.

Врачи быстренько упаковывают свое оборудование в чемоданы и уходят. С ними уходят и сотрудники. А потом снова появляется Артем, подзывает к себе Ракият, о чем-то с ней шепчется и выходит. Свет гаснет и Ракият объявляет:

– Все! Девочки, по местам и спать! Северова пусть сегодня ночует тут, а ты – иди на ее место. Все, всем отбой!

И этот длинный-длинный безумный вечер наконец заканчивается…

На следующий день, смотрю, Таня бегает по камере в совершенно нормальном состоянии. Как будто ничего и не было!

Лиза сообщила, что «Чемпионат мира» выиграла Франция. Но никто даже не отреагировал! Все будто позабыли и про футбол, и про финал Чемпионата, и про свои ставки. Хотя обычно на следующие после игр дни – все, кто ставил на команду-победителя, только и говорили о своих пророческих способностях. Но сегодня это никого не интересовало – у нас тут шло свое персональное реалити!

Днем пришла Верочка, послушала Танино дыхание. Сделала укол. Оставила ей пузырек с успокоительными. Сказала, что назавтра ее вызовут на укол в медсанчасть. Дальше Таня с неделю походила на уколы, и больше у нее никаких подобных приступов не приключалось. Казалось бы, на этом история закончилась.

Но вскоре, когда мы с Ракият как-то заговорили о плачевной ситуации с телефонами, вдруг всплыла и эта тема:

– Артем сказал, что «если Северова выкинет еще один такой фокус», то мы точно останемся без всего…

– Погоди, Ракият, так он решил, что Таня тогда «выкинула фокус»?

– Да это врачи «скорой» так решили! Они ему сообщили – не под протокол, конечно – что эта больная – не больная, а косит. И на что она рассчитывала – обмануть приборы? А ведь все СИЗО тогда встало на уши! Начальнику сообщили. Дурдом, короче…

– Дурдом.

И я задумалась. Вспомнила, как Таня рассказывала про своего «преподобного» Свами. Будто бы тот способен замедлять свой пульс чуть ли не до нуля, а также разгонять его до невероятной частоты. И как я могла забыть про это! «Значит, и Таня, наверняка знает, как учащать сердцебиение!» – осенило вдруг меня. Выходит, она так и сделала. Разыграла то невероятное шоу… И не постыдилась, не постеснялась лежать почти голой на всеобщем обозрении. Ну и понятно, после съемок в порно для нее это было совершенно плевым делом.

– Ракият, но зачем ей это? – я все еще не могла это переварить. – Какой был в этом смысл? Не ради же футбола!

– Ну как, зачем? В ее медкарте теперь есть официальные записи, диагнозы, связанные с нервами, психикой и так далее. А ей того и надо было. Элементарно.

Ах, ну точно! «Серпы» и Клавдия, та история с шортами, и теперь вызов «скорой». Пазл сложился. Таня пытается намутить себе нервно-психиатрический диагноз. Чтобы избежать приговора и реального срока.

Но елки-моталки! Кто же так делает? Кто же так «косит»? Таню – такую разумную, такую образованную – никогда не признают невменяемой! Да в каждом ее слове и жесте считывается адекватность! Я, уже повидавшая тут самых разных «психических», это отлично понимала. Чтобы в тюрьме сойти за потерявшую разум – его действительно необходимо потерять. И пребывать в этом «безумии» достаточно длительное время. Как та девушка с нестриженными ногтями, как Вика, кокнувшая свою бабушку… Нельзя вот так вот – сегодня биться в «нервном» припадке, а назавтра остроумно шутить и разгадывать кроссворды. Так оно не работает! Если только не заплатить кому следует, как сделали родители Клавдии…

И я думаю, Таня все эти обстоятельства тоже осознала. По делу их «секты» как раз шло несколько человек. «По предварительному сговору». И при «сговоре» не бывает «невменяемости». Еще в деле фигурировали деньги. Заставлять женщин сниматься в порно, «вовлекать в это занятие детей» – и все ради наживы. Чем не корыстный расчет? А где расчет, там опять же нет места невменяемости! Помимо этого, имелись многочисленные видео, снятые как раз в те времена, когда совершалось их «преступление». И Таня предстает там совершенно нормальной и адекватной девчонкой. Поэтому как тут не «коси» – исход ее дела почти предопределен! Если только не случится чуда.