Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 61 страниц)

Обратная дорога

После еще нескольких часов кукования в конвойке – за книгой, сканвордом, упражнениями, снова книгой – дверь наконец растворилась: «Вебер, иди бери сумку и давай собирайся! Поторапливайся!» Я бегу к лавке, хватаю свою сумку и – обратно в камеру. Складываю вещи и слушаю, как из соседних камер по одному выводят моих подельников и других сидельцев. Подходит моя очередь. Парень-пристав спрашивает:

– В туалет надо?

– Да, надо!

Ого, думаю, помнит о самом важном для заключенного, респект!..

– А вот еще тут мусор – куда его? – показываю коробку от пайка.

– Возьми и выкинь там, у туалета, в корзину… Побыстрее только! Ты тут последняя…

Но я и так стараюсь не тормозить. Понимаю, что уже очень поздно. И когда мы поднимаемся по лестнице из подвала и проходим по улице три метра до автозака, я вижу, как сильно уже стемнело. Если бы не фонари, не было бы видно ни зги…

На входе в автозак прошу посадить меня в «стакан». «Да тебя и так в “стакан”, по-другому не получится!» – усмехается автозаковский конвоир и кивает на зарешеченные отсеки. И пока мне снимают наручники, в слабом свете желтой лампочки я успеваю разглядеть, что они забиты пацанами, заключенными мужского пола. Самого разного вида и возраста. Среди них замечаю одного из Полянкиных. Значит, нас везут вместе…

Раздаются возгласы: «Ого, кто пришел! Смотри – девчонка! Здравствуй, красавица!.. Эй, привет!» Я молча ныряю в свой «стакан». Автозак начинает движение. Пацаны же продолжают орать: «Эй! Милая! Как тебя зовут? Откуда ты? Какая у тебя печаль? Какая статья?..». И им совершенно по барабану, что в тамбуре сидит конвоир. Да и конвоир никак не реагирует. Я же – молчу. Потому что не знаю, как правильно реагировать на эти крики. А еще недоумеваю, почему мои так называемые подельники ничего не говорят. Они же прекрасно знают, кто я и что у меня за «печаль». Могли бы удовлетворить всеобщее любопытство… А они как в рот воды набрали. Странно…

Пацаны покричали-покричали и угомонились. Все, кроме одного. Самого настырного, с кавказским акцентом. Он все никак не может от меня отцепиться: «Эй, красавица! Не молчи! Поделись! Расскажи, что случилось? Я помогу!..» А я молчу.

– Эй! Это очень невежливо – вот так молчать. Я же по-хорошему! От души! – в его голосе звучат уже угрожающие нотки.

Блин… Я ведь понимаю, что сейчас не права. Что согласно тюремным традициям, мне нужно было по крайней мере ответно со всеми поздороваться… И этого чувака, видимо, выбесило именно то, что, зайдя в автозак, я не промолвила ни слова…

– Послушайте… – подаю я голос. И стараюсь держать максимально вежливо-уважительный тон. – Прошу у всех прощения, но я сейчас в таком состоянии, что не в силах говорить… без обид.

– Ого!.. Вот оно как!.. Тогда ладно, – тон бойкого говоруна мгновенно меняется на сочувствующий. – Держись, сестренка… Если что – обращайся!..

– Спасибо… Еще раз извините.

– Конечно…

Уф, пронесло! Я понимала, что, скорее всего, никто из этих пацанов никогда ничего не смог бы мне сделать. Но все равно не хотела «раскачивать лодку». Нарушать арестантский миропорядок. Ну его! А вежливость и правда оказалась тут «лучшим орудием вора»…

Автозак тем временем остановился. Я слышу, как открывается дверь, на борт поднимаются люди. Скрежет замков, лязг ключей.

– Здорово, пацаны!

– Здорово! Какой суд?

– Тверской…

Так, ясно. Проходим тот же маршрут, что и утром – только наоборот. Наш автозак собирает заключенных. Правда, на этот раз мужчин. И действительно, дальше мы заезжаем в Таганский и Преображенский суды, и на борт каждый раз поднимается по нескольку заключенных. У Преображенского суда пацаны начинают возмущаться:

– Эй, куда? На головы садиться? Уже перебор! Хорош грузить!

– Да все, все! Едем в Мосгорсуд. Потерпите!..

Автозак продирается дальше сквозь московские вечерние пробки. И естественно, все терпят. И я терплю – жуткий недосып, усталость и нехватку кислорода. Солярочную вонь и густой табачный дым, беспрепятственно обволакивающие все внутренности автозака. Все сливается в один плотный адский клубок. И я начинаю незаметно отключаться, впадать в легкое полузабытье. Мужские голоса переходят в отдаленное ровное гудение. Проходит неизвестно сколько времени, автозак резко тормозит, потом снова едет, снова тормозит. И я прихожу в себя. Ага, видимо, мы у Мосгорсуда. Потихоньку заползаем на парковку.

Припарковались, глушится мотор. Дверь открывается. Я привстаю и выглядываю в глазок. Наш конвоир выпрыгивает наружу, к другим товарищам в форме. Они жмут друг другу руки, курят, потом куда-то уходят. А мы – остаемся одни. Хорошо хоть дверь открыта. Появилось чем дышать. Проходит еще сколько-то времени, среди пацанов поднимается ропот: «Чего так долго!.. Эй! Есть кто?.. Выгружай давай!» Когда конвоир возвращается, ропот переходит в громкие крики: «Сколько можно ждать?! Давай веди в туалет! Пять часов катаемся!..»

– Ладно, ладно! Сейчас уже пересадят! Тихо вы! – огрызается конвоир. Снаружи раздается крик: «Бутырка! Выходим!»

– Кто с «Бутырки»? – конвоир начинает греметь ключами.

– Я! И я! Тута мы… – раздаются нестройные голоса.

Конвоир отпирает один из отсеков. Оттуда, пригнув головы под низкой дверью, по очереди выходят человек пять заключенных. Один за другим выпрыгивают наружу. Среди них – Полянкины.

– Все? – голос снаружи.

– Все! – наш конвоир.

– Теперь «Лефортово»!

И все повторяется заново. Так же по очереди выходят несколько человек из «Лефортово». Затем – «Матросская тишина», «Медведково». Среди тех, кто из «Медведково», вижу Виталика. Уже вышли все – опустели оба отсека. Тут слышу: «Печатники!» Так это же меня! Откликаюсь: «Я тут!» Конвоир отпирает мой «стакан». Неловко спускаюсь наружу. Меня встречает очередной человек в форме, с блокнотиком: «Иди за мной!» Не сковывает. Повсюду беспорядочно, под разными углами стоят автозаки. Мы пробираемся между ними витиеватым маршрутом. Вокруг суета и движуха – в разные стороны разводят заключенных. Кого куда. Со всех сторон слышны крики, гомон, а вдалеке – лай собак.

Подходим к одному из автозаков. Парень говорит: «Поднимайся!» Встречающий спрашивает: «С шестерки?» Я киваю. Открывает один из отсеков. А там уже три женщины. Две сидят, а одна – лежит на лавке с закрытыми глазами. Спит? Я говорю: «Здрасьте». Сажусь. Отсек представляет собой длинный узенький пенал серого цвета, с двумя деревянными лавками друг напротив друга. Каждая лавка рассчитана человек на шесть. Расстояние между лавками всего сантиметров тридцать, и мои колени почти упираются в лавку напротив.

Сколько же мы будем вот так сидеть? Вытаскиваю книжку. Думаю, может, почитать? Но свет настолько тусклый, что букв почти не видно. Да и состояние крайне разбитое. Может, лучше подремать?..

Одна из женщин – вернее девушка – прильнула к решетке на двери и начинает ныть:

– Командир, отведи в туалет! Очень нужно! Ну пожалуйста!

– Не могу… Ты что не видишь – я же тут один, – вяло отвечает «командир».

– Так позови кого-нибудь! Два часа уже тут сидим!..

– Вы что, действительно два часа тут сидите? – я не верю своим ушам.

– Ну да, – отвечает девушка.

– Если бы! Два часа – это мы в Мосгорсуде. А до этого четыре часа еще катались! – откликается вторая женщина. – Меня из суда вывели в три. Еще обрадовалась – думаю, пораньше приеду… Ага, счас! – злобно добавляет она и достает сигарету.

– И что, за это время ни разу не выводили в туалет? – изумляюсь я.

– Почему не выводили… Выводили… В Симоновском. Но это когда было-то!

– Понятно… – говорю я и замолкаю. Что тут еще скажешь?.. И женщина замолкает. Лишь глубоко затягивается сигаретой, а затем стряхивает пепел на пол, заваленный бычками, фантиками и прочим мусором.

– Эй! Командир! Ну отведи, а!.. – снова канючит девушка.

– Ладно, ладно, отведу! Человек придет и отведу… – бубнит командир, уткнувшись в телефон.

Девушка достает сигарету и тоже закуривает. Я отодвигаюсь подальше, в глубину отсека. Дальше сидим молча. Уже в привычном ожидании. Прикрываю глаза и пытаюсь заснуть, но ничего не получается. Я впадаю в какое-то неопределенное пограничное состояние – настолько измотана, что все до одной мысли улетучились. И мне уже совершенно безразлично, что со мной происходит и что будет дальше…

Из оцепенения выдергивает распахнувшаяся дверь.

– «Печатники», на выход! – раздается снаружи.

– Ой, а меня в туалет отвести? Командир, ты же обещал! – напоминает девушка.

– Все, уже поздно! Пересаживаемся! Там и попросишься! – виновато бурчит командир, отпирая наш отсек. Надо сказать, конвоиры, в общей массе, – достаточно человечные люди. Хотя страшно заматываемые на своей нечеловечьей работе. И они выводят в туалет, если есть такая возможность. Но в большинстве случаев – все же тянут до последнего, как вот этот сейчас…

Мы выбираемся наружу. Цепочкой семеним за очередным дядечкой в форме. Подходим к очередному автозаку. А там к нему уже выстроились несколько женщин. Одна за другой вкарабкиваются на борт. Ну и мы следом за ними.

Поднявшись, спрашиваю: «А можно в стакан?» – «Нет! Все уже занято!» Вздыхаю и захожу в открытый отсек. Здесь дико тесно. Уже человек двенадцать! Я еле втискиваюсь в едва ощутимую щель между сидящими. Все сидят, засунув ноги в ноги друг друга. Я просовываю свои колени между коленями женщины напротив. Такого близкого телесного контакта с кем-либо у меня давно уже не было. Но мне совершенно пофиг. Как и всем остальным.

Кое-как расселились, разместились. Несколько женщин тут же закуривают. Раздаются возмущенные голоса:

– Ну девки, может, не надо сразу курить! Подождите, когда поедем! Когда вытяжку включат!

– Ты что! Да я целый день терпела! В этом сраном Мосгоре! Я умираю как хочу курить! – звучат не менее возмущенные ответы.

Резонно! Полемика заканчивается, едва начавшись. Все знают, что в Мосгорсуде действительно не разрешают курить. Отсек мгновенно заполняется дымом. Одна из курящих сидит прямо напротив, фактически в нескольких сантиметрах. Я зарываюсь носом в платок, намотанный на шею, и стараюсь дышать как можно реже и тише…

Пока сидим, девчонки, знакомые между собой, делятся впечатлениями дня. У кого как прошел суд. У кого отложили слушание, у кого был допрос свидетеля, у кого приговор. Какие фокусы выкидывал прокурор. В каком суде какой судья – более-менее или зверюга. Какие бестолковые потерпевшие. А все вокруг – невольные слушатели. Запоминают, мотают на ус…

– У нас потерпевшая, бабуля – божий одуван – на каждое заседание ходит. Все спрашивает – а когда деньги выдадут? Ну комедия! Подойдите-распишитесь! Думает, что после приговора – сразу так и выдадут. Это ей еще следаки напели!.. Только ничего она не получит, кроме как по 20 рублей в месяц! У нас в ходе следствия никаких средств не обнаружено… И генеральный директор в розыске…

Все смеются. Знают уже, что когда закрывают какую-нибудь контору, колл-центр или банк, следаки, чтобы набрать как можно больше потерпевших, обещают тем незамедлительный возврат похищенных средств. Иными словами, тупо врут! Ведь средства будут только потом вычитаться из мизерной зарплаты осужденных. Которая в колониях всего рублей триста-пятьсот в месяц…

– А у меня опять новый прокурор. Уже четвертый по счету. Я говорю – отложите заседание! Ему же нужно время для ознакомления! Но ни фига… Сидит, все путает, несет какую-то отсебятину. А судье фиолетово…

Вокруг понимающе хмыкают. Конечно, фиолетово. Главное, чтобы процесс шел. Да и действительно, какая разница, новый это или старый прокурор, знает он материалы или нет? Он же просто функция! Чисто символическая фигура в нашем российском процессе. Его вполне могла бы заменить говорящая кукла, которая произносила бы лишь: «Доводы обвинения поддерживаю»…

– А у нас досудебщицу закрыли. Шла по особому порядку. Сегодня вот был приговор. Получила шесть с половиной! А пообещали небось пару лет или вообще условку. Но ничего, теперь посидит так посидит. Сполна… Мразь! И если к кому в камеру заведут – знаете, что делать. Фамилия Тельпухова.

Поднимается возмущенный гул. Конечно, все знают, что делать. После различных детоубийц в тюремном «расстрельном» списке шли как раз-таки досудебщики. Те, кто соглашался на сделку со следствием, давал показания против остальных фигурантов, и зачастую только на таких показаниях и строилось все обвинение. Так как других доказательств вины кого-либо в деле не было. И если бы не эти «трусливые мрази», большинство таких дел попросту бы развалилось, и всех бы отпустили…

– А может, и сама эту тварь на «сборке» встречу! – добавляет жертва досудебщицы, зло сверкая глазами. – …Кстати, о «сборке»! Сколько мы еще тут будем стоять? Почему не едем?

– Действительно! Кого ждем? Пора ехать! Алло! Командир! – соседние женщины словно просыпаются.

– Да тут нет никого. Мы одни!

– Серьезно? Чего они тянут? Уже десять! Пока доедем – будет полночь! Мне завтра снова на выезд! Эй! Поехали давай! Сколько можно нас мариновать! – крики переходят в настоящее буйство. Женщины начинают барабанить кулаками в стены автозака. – Эй! Эй! Поехали!

В соседнем отсеке тоже стучат. Автозак начинает мелко дрожать. Дверь открывается. Снаружи мужской голос:

– Тихо вы! Успокойтесь! Ждем еще человека, приведут – и поедем!

– В смысле «ждем человека»? У нас уже полный автозак! Издеваетесь? Эй! Поехали давай! А мне в туалет надо! Или едем, или ведите в туалет! Эй, командир!

Но дверь уже закрылась. Женщины продолжают кричать и стучать, но потихоньку всеобщее неистовство неизбежно стихает. Наступает тягостная тишина. Однако не менее неизбежно какое-то время спустя дверь снова открывается. На борт поднимают последнюю женщину и впихивают в наш отсек. Она замирает на пороге с ошалевшим видом.

– Чего встала, садись давай! – бурчат женщины. Они умудряются раздвинуться и освободить немного места на лавке. Новоприбывшая садится почти напротив меня. Одновременно мотор автозака бодро заводится, и мы начинаем движение. Поехали!

Я украдкой разглядываю эту новенькую. И ощущение того, что вижу что-то странное – все усиливается. Лет сорока, в стильном пальто, без шапки. Ухоженная. Но лицо уставшее и грустное. На руках – свежий красный маникюр. А прическа очень изысканная, с искусно уложенными локонами. Покрытыми лаком для волос! Лаком? Невероятно! Так-так… А еще у нее в руках – совершенно пусто! Ни единой вещички! Так-так… Да она же действительно новенькая! Свежеарестованная!

– Вас что, сегодня арестовали? – не выдерживаю я. Женщина поднимает на меня красные, явно заплаканные глаза:

– Да… В зале суда…

– Ох! Сочувствую!

Мда… Я прекрасно понимаю, каково этой бедняжке и что она сейчас чувствует. На вид вполне приличная женщина, даже дама. Совершенно из другого мира. И явно не преступница. Скорее всего, по какому-нибудь экономическому делу…

Женщина тихонько зашмыгала носом, и из ее глаз потекли слезы. Я полезла в сумку и достала упаковку бумажных носовых платков:

– Вот, возьмите!

Она кивнула мне с благодарностью. Высморкалась. А я достала тюбик детского крема, истраченный наполовину, и протянула ей:

– Вот еще – тоже возьмите! – я помнила, как остро не хватало мне в первые тюремные дни хоть какого-то элементарного крема.

– Что вы, что вы!.. Мне все передадут!

– Я знаю… Но это когда еще будет! А на первое время пригодится!

– Спасибо большое! – женщина попыталась улыбнуться и спрятала крем в карман пальто.

Мы мчим достаточно бодро. Еще бы – уже поздно, и все пробочные часы давно закончились. Нас вовсю трясет и мотает, но поскольку падать из-за тесноты некуда – никто не жалуется – все только ахают на резких поворотах. Вот знатно так тряхануло, и чуть ли не до потолка всех подбросило. А потом – через метров двадцать – еще раз как тряханет!

– Ага, на Шоссейную заехали! Тут два лежачих полицейских! Значит, почти приехали, – комментирует кто-то бывалый.

И минут через пять мы и правда затормозили. СИЗО! Въезжаем в шлюз. Глохнет мотор, выключается свет, камазовский конвоир вылезает наружу. На борт поднимается человек с фонариком. Светит нам в лица: «Сколько вас тут?» «…А сколько нас?» – пересчитываемся.

– Пятнадцать!

– Четырнадцать! – это из соседнего отсека.

– И два в «стаканах»… Так, всего тридцать один…

Человек с фонарем уходит. Выехав из шлюза, автозак проезжает метров триста и тормозит. Приехали! Мотор затихает, дверь открывается, и наш конвоир спускается наружу.

– Эй! А мы? Долго нам тут еще сидеть? – загалдели женщины.

– Сейчас все узнаю! Ждите!

– Выпусти на улицу! Хоть на воздухе подождем!

– Ждите, сказал!

– Но хотя бы дверь не закрывай!

Дверь он не закрыл. И на том спасибо! На нас пахнуло свежим холодом. Ждем дальше. Несколько женщин снова закурили – но сейчас, у финишной прямой это уже неважно! Мысли всех устремлены к этому последнему рывку – поскорее бы пробраться сквозь оставшиеся препятствия, через сборочный конвейер и очутиться наконец в теплой постели.

– Чья сегодня смена на «сборке»? Кто знает?

– Марья Геннадьевна вроде…

– Нет, Марья Геннадьевна была утром. Сейчас уже не она. Хотя жалко, она бы быстро всех раскидала.

– Да, жалко…

– Кажется, сейчас дежурит Наташа-солярий…

– О! Нет! Тогда мы с ней встряли по полной!..

– Мда…

Помолчали.

– Да чего так долго-то! Проверка же давно закончилась, все на месте…

– Вот-вот… Приедешь к десяти – сидишь. Потому что проверка. Приедешь после десяти – тоже, блин, сидишь!

– По ходу много автозаков. И мы в очереди.

– А сегодня вообще большой выезд был? Кто в курсе?

– Ну больше ста человек – точно…

– Машин пять-шесть…

– Но наша машина из Мосгора наверное последняя выехала. Не просто так же именно мы эту новенькую ждали…

Помолчали еще.

– Девки, давайте стучать! Невозможно уже тут сидеть!

– А чего стучать-то? Кто нас услышит-то? Они все ушли на корпус… Да и услышат – тут всем пофиг…

– И мне пофиг! Я буду стучать! Мне в туалет надо, не могу!

Но стучать никому не пришлось. Раздалось кряхтенье поднимающегося конвоира. Он быстренько отпер все отсеки, и мы по очереди начали выбраться из автозака. От долгого сидения и тряски мое тело почти разучилось двигаться. Я спускаюсь по железной лесенке на негнущихся ногах. В каком-то замедленном режиме спрыгиваю с последней ступеньки на снег, словно из «пепелаца» на поверхность безвоздушный планеты Хануд[16]16
  Речь о фильме Г. Данелии «Кин-Дза-Дза!».


[Закрыть], и ночная тьма вокруг, подсвеченная прожекторами, только усиливает это впечатление. Девчонки вокруг потягиваются, переминают затекшие конечности и охают. Засиделись…

Наш автозак припарковался почти у края площади, на уровне первого этажа. В окнах камер темно – уже давно отбой, но тут в зарешеченной форточке появляется чья-то голова:

– Эй! Лилька! Это ты?

– Да! Вы еще не спите? – откликается одна из приехавших.

– Тебя ждем! Чего привезла?

– Три года! Прокурор запросил шесть!

– Ура! Молодец! Поздравляю!

– Ага! – улыбается Лилька. – Ложитесь давайте! Когда еще меня поднимут!

– Да нет! Мы уж подождем!..

Когда из автозака вылезает последняя женщина, мы начинаем движение вниз по тоннелю, к «сборке». Конвоир застревает у машины, и мы не спеша, нестройной растянувшейся толпой идем сами по себе, почти свободно. Проходим мимо двух автозаков, припаркованных вдоль тоннеля. Подходим к сборочному входу. Он заперт. Нужно ждать, когда отопрут. Мы оказываемся совершенно одни в этом пространстве. Ни единого человека в форме. Так странно. И так непривычно…

Кто-то начинает курить, кто-то отходит в сторону – пошептаться. Кто-то усаживается на ящики. Неужто не насиделись?.. Я начинаю бродить туда-сюда, чтоб не стоять на месте и не мерзнуть. Снова перед глазами мусорные бачки, горы металлолома, кошки… Неужели я видела все это всего лишь сегодняшним утром? По ощущениям – прошла как минимум неделя! Хотя и в самом деле – времени-то прошло немало – более пятнадцати часов. Пятнадцать часов сидения в автозаках и в конвойках! Пятнадцать часов непрерывной опосредованной пытки!.. Я смотрю на далекое темное небо – сейчас оно не в клеточку – и стараюсь дышать как можно глубже. Надышаться свежим воздухом. Потому что уже знаю, что скоро снова окажусь запертой в вонючем каменном мешке. И снова неизвестно на сколько часов. Но я гоню эти мысли и просто дышу. Просто смотрю на небо и ни о чем не думаю…

А дальше началась уже знакомая сборочная экзекуция. Пара часов ожидания в конвойке, заполненной измученными нон-стоп курящими женщинами. Я осматриваю толпу и не нахожу своих сокамерниц, которых сегодня тоже вывозили на суды. Видимо, им повезло: приехали пораньше, и их уже подняли в камеру… Потом досмотры, раздевания догола, сканирования, снова досмотры. Потом дальняя конвойка – уже мини-размера, куда всех набивают, словно килек в консервную банку. Но правда всего минут на сорок…

На каком-то этапе я вспоминаю про свои тени, изъятые в Басманном суде. Начинаю приставать к дежурке:

– У меня забрали вещи в суде, сказали, что в СИЗО вернут…

– Сейчас некогда. Потом напомни…

– Хорошо. А когда?

– Что когда?

– Когда потом напомнить?

– Ох, ладно! Как фамилия?

– Вебер…

– Ладно. Жди. Посмотрю…

Дежурка уходит и возвращается с небольшим бумажным свертком:

– На, держи!

Это обыкновенный лист формата А4, свернутый в пакет, и скрепленный с нескольких сторон степлером. На свертке написана моя фамилия. Я разрываю бумагу и с облегчением нахожу внутри свои тени и… шнурок от олимпийки.

– Все на месте? – спрашивает дежурка.

– Ага! Спасибо большое!

– Зачем же ты взяла это с собой?

– Да я в первый раз! Я не знала, что нельзя… Теперь больше не возьму…

И вот наконец нас ведут по сборочному этажу. У карантинных камер маячат несколько женщин со скрученными в рулоны матрацами в руках. У них крайне зашуганный вид, и… мокрые волосы. Новенькие! Кажется, их переводят из карантина в общие камеры. И действительно – они пристраиваются к хвосту нашей процессии. Еле поспевают, неловко волоча по лестнице свои матрацы.

Когда мы подходим к нашей камере, то одной из этих новеньких говорят: «Ты тоже в сто седьмую!» Заходим вдвоем. Из полумрака выныривает Ракият:

– Вебер, ты мало того, что шлялась полночи, да еще и кого-то к нам привела? Вот и отпускай тебя из дома!

Я устало улыбаюсь – мол, да, смешно! – и спешу к своему спальному месту.

Ракият и «старшая по чистоте» тихонько пристраивают новенькую на свободный шконарь, я же – почти ничего не замечаю. Поглощена единственной мыслью – поскорее разделаться с вечерними процедурами и спать! Заглянув на кухню, вижу, что часы бесшумно работающего телевизора показывают без пяти минут два. Первый день моих судов наконец-то позади…