Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 61 страниц)

Переезд

После ухода Фаины и Вячеславны встала необходимость глобального переселения. В нашем углу остались только я и Лизка. И Ракият предложила нам переехать на другой конец камеры. А сюда поселить цыганку Лялю и всех ее приближенных.

Ракият так и сказала:

– Вебер, если хочешь – переезжай на мою половину. Лизка точно переедет. Ну а ты решай сама. Если ничего не захочешь менять, то не проблема. Живи с цыганами…

Ну нет, думаю. С цыганами я оставаться не хочу! Да к тому же, то, что сама Ракият лично подошла ко мне и предложила переехать в ее угол – это очень… ценно. Такое не каждому предлагается. Единственное, думаю, дай-ка я попрошу взять с собой и Майю.

…Майя Кандакова на тот момент была моей соседкой по нарам где-то уже с месяц, и мы с ней вроде бы неплохо ужились. Вообще то, кто является твоим соседом по нарам – особенно если это двухъярусные нары – было крайне важным. Именно это в первую очередь решало – будет ли твоя тюремная жизнь относительно комфортной или наоборот – сплошным мучением. И знание это далось мне, увы, очень непросто!

После отъезда тихой и спокойной пенсионерки Алевтины Николаевны, нижнее место подо мной заняла Поля Митрова. Тоже, как я полагала, тихая и спокойная. Но так казалось только со стороны, а в близком соседстве выяснилось, что характер у нее крайне неровный. И достаточно было малейшего повода, чтобы эта девушка вдруг начинала «вставать на рога».

Я ко всем старалась проявлять дружелюбие. Вести себя ровно и спокойно, что бы ни происходило. Старалась принимать всех такими, какие они есть, со всеми их занятиями, странностями и выкидонами. Такой же тактики я придерживалась и с Полей. И поначалу все вроде бы было нормально. Мы успешно распределили места для наших вещей под шконкой. Это очень важный момент, так как если люди спят друг над другом, то все вещи они хранят внизу, «в подвале». Вещей у всех много, поэтому нужно умудряться все втискивать. Каждому на свою половинку. Ладно, мы с этим как-то разобрались. А потом вдруг началось что-то странное…

Все основное время – между молитвами и бытовыми делами – Поля лежала и страдала от высокого давления. Глотала уйму таблеток и спала. Я же не спала, а всегда чем-то занималась. И, видимо, вот эта моя движуха стала Полю очень доставать. С пугающей периодичностью она вдруг начала злиться и выговаривать, что я ей очень мешаю, а она нуждается в покое, так как у нее «давление». Я не хотела с ней конфликтовать, да и ни с кем не хотела. Поэтому всегда извинялась, что ее побеспокоила, и старалась делать все как можно тише, бесшумнее и незаметнее. Старалась превратиться в пушинку-невидимку.

Но ничего не помогало. Поля продолжала устраивать ежедневные истерики. Причем не громогласные, а тихенькие. Вполголоса или шепотом. Поэтому слышала их только я, а еще мои ближайшие соседи. Они молчали, по тюремному обычаю ни во что не вмешиваясь, только Вячеславна иногда возмущалась: «Ну Митрова, молодая же деваха! Тридцатник всего. А все лежит и стонет! Сколько же можно, терпенья нет это слушать!» Я же терпела. И даже не знаю, почему. Хотя могла в любой момент пойти к Ракият и сказать, чтобы нас расселили. Так тут и поступали, если кому-то не подходил его сосед.

Но Полю я знала уже давно, и она мне изначально даже нравилась. Она была очень грузной, нескладной, но на лицо симпатичной. С удивительно прозрачными голубыми глазами, очень красивого оттенка. Она стала единственной девочкой, чей портрет я нарисовала цветными карандашами. Именно из-за цвета глаз.

Обвиняли Полю по делу о «черных риелторах». Работала в какой-то риелторской конторе курьером, потом компанию накрыли, и там вскрылись разные ужасы: и мошенничества, и похищения людей, и даже убийства! Всех сотрудников, включая Полю, арестовали. И она с самого начала, сильно напугавшись, признала все, что на нее навешивали. Участие в куче так называемых преступных «эпизодов». Хотя она всего лишь развозила бумажки. Когда опомнилась – было уже поздно. Ее признательные показания легли в основу ее обвинения. И теперь Поле светило нехило так лет. И именно из-за этого у нее так прыгало настроение…

Мы с ней разговаривали не очень много, но всегда по-приятельски. Но вот нас селят вместе и все резко меняется! И я даже не понимаю причину. Я вдруг ощущаю себя Полиным врагом номер один, начинаю этим грузиться, думать, что же я делаю не так? Стараюсь максимально подстроиться к ее образу жизни, и когда она ложится днем спать – ухожу куда-нибудь подальше, лишь бы не мешать человеку. Но ничего не помогает…

Однажды, после очередной Полиной истерики меня подозвала к себе Ольга Николаевна. И рассказала тихонечко, что Поля сейчас вытворяет те же фокусы, что устраивала и с ней. Они когда-то были соседками. А потом их расселили. Оказывается, это Ольга Николаевна попросила их расселить. Типа Поля ее вконец извела. Ровно такими же тихими истериками и придирками. На пустом месте. Услышав исповедь Ольги Николаевны, я почувствовала и облегчение – так вот, оказывается, в чем дело! Дело не во мне, как я по своей злополучной привычке пыталась думать, дело не в том, что я недостаточно совершенна! А дело в самой Поле!.. Но также я и расстроилась. Ведь теперь ясно: что бы я ни делала, как бы ни старалась быть милой, хорошей, уживчивой соседкой – ситуация будет ухудшаться. Эх, думаю, вот же мне не повезло!

Но я решила терпеть жизнь с Полей и дальше. «Ну а что, – говорю себе. – Это тюрьма, детка! Ты хочешь, чтобы жизнь здесь казалась медом? Нет. Раз ты в тюрьме, то сиди и страдай!» Я и страдала. Но правда, недолго.

Одним прекрасным днем в корму вдруг орут: «Митрова, собирайся, с вещами!» Все в нашем углу начинают гадать: «Что такое? Куда ее вызывают? Да еще с вещами?» А Поля начинает молча собирать сумки.

– Поля, что случилось? Ты знаешь, куда тебя? – спрашиваю.

Она пожимает плечами. Типа не знает. Ну ладно. Не знает, так не знает. Тут подходит Ракият и говорит строго, даже сердито: «Митрова, как соберешься, зайди ко мне!» Поля покорно кивает. И собирается дальше, непривычно смирная и тихая. Да что же такое происходит? Все это очень странно, прямо какие-то «тайны мадридского двора»!

Все выяснилось после того уже, как Поля вышла из нашей камеры с кучей своих сумок. Ракият позвала меня к себе и спросила:

– Вебер, кого ты хочешь себе в соседки?

– Да мне все равно, – говорю, а сама думаю: «Надо же, вот я и дожила до того момента, когда я сама выбираю себе соседку…»

– Хочешь Майю Кандакову?

– Да, можно. Почему нет.

– Она вроде ничего. Нормальная. В отличие от… – и смотрит на меня многозначительно. – А ты почему, Вебер, не попросила расселить вас с Митровой? Думаешь, я не в курсе была, как она тебя достает?

– Да не знаю почему, Ракият… А что, ее не из-за этого же вывели? – спрашиваю испуганно. Не хватало еще, чтобы из-за меня кого-то выбрасывали из камеры!

– Да нет, это не из-за тебя, успокойся! За другое. Слишком длинный язык у нее оказался. Сдала она, в общем, кое-что наше. Оперативнику.

– Да ты что! – ахнула я. – Когда?

– Точно не скажу, но последние потери были из-за нее.

– Ну и дела… И куда ее теперь?

– Ну в большую камеру ей нельзя. Теперь про нее все узнали. Наверное, отведут на спецблок…

Меня такой поворот не сказать, чтобы шокировал. Но все же обескуражил. Сколько бы я тут ни находилась, все никак не могла привыкнуть, что люди вокруг могут оказаться… и реальными преступниками, и реальными стукачами. И главное, я не понимала мотив. Зачем Поля сдавала наши телефоны? За какие такие профиты?.. Ведь она же сама активно пользовалась ими: звонила домой, подельникам, адвокату… Не понимаю! Это была или крайняя трусость, или крайний цинизм с ее стороны… Но несмотря на все это, мне стало Полю все же жалко. Какой-то очень уж у нее был несчастный вид, когда она нас покидала.

И вот ко мне селят Майю Кандакову. Ей было хорошо за сорок, и сидела она за убийство. За пресловутую самооборону. Оборонялась от племянника-наркомана. И может, кто-то и поглядывал с опаской на тех, кого обвиняли по 105-й за «убийство» – но теперь точно не я. Я уже знала – статья отдельно, человек отдельно. Поэтому отнеслась к Майе как к обыкновенной женщине, попавшей в случайную передрягу. Да она такой и была – абсолютно нормальной и адекватной. Без всяких необъяснимых фокусов.

Майя, глядя на то, что я рисую, тоже взялась за карандаши. Поначалу перерисовывала различные картинки: кошек, собачек и прочую милоту. Перерисовывала, а потом показывала мне. Я такую арт-терапию горячо одобряла и подсказывала, как могла, в каком направлении ей двигаться. Первые рисунки у нее получались так себе. Бледные, невнятные. Я делилась с ней своими цветными карандашами и фломастерами. А вот ластики, совершенно внезапно, стали вдруг продаваться в тюремном интернет-магазине. То есть в 2018 году данный «запрет» вдруг отменили, и мы с Майей на радостях накупили штук по десять этих ластиков – рисуй на здоровье… Рука Майи с каждым днем становилась все тверже, штрихи – все ярче, увереннее, и картинки все более сложными. Так и сидели мы с ней порой, зависая часами, каждая над своим рисунком. Красота!

В общем, я была в восторге от такой подходящей соседки. И поэтому очень обрадовалась, когда Майя «привезла» со своего приговора удивительную цифру: «Один год и девять месяцев!» Судья – неслыханное дело! – проникся ее делом и переквалифицировал «убийство» на «самооборону». То есть вместо того, чтобы получить семь-восемь лет – как получают все остальные ровно по таким вот преступлениям – Майя получила «смешные» год и девять. Это было поистине сказочным решением, и я бросилась Майю поздравлять. Девчонки тоже ее поздравляли: «Майя! Да ты в рубашке родилась! Считай, второй шанс тебе выпал!» Она отсидела уже больше года – и теперь ей оставались сущие пустяки. Она написала «апелляшку», чтобы наподольше задержаться в изоляторе. Но и к этапу начала готовиться. На всякий случай!

…Майя была гением в упаковочном деле. Вещей у нее было, пожалуй, поболее чем у меня. Но она умудрялась так их сложить, свернуть и утрамбовать, что помещалось все и даже оставалось место. И вот ей как-то принесли несколько заказов из интернет-магазина. Так бывало, иногда их приносили одновременно, в один день. Майя же, готовясь к этапу, поназаказывала море всего: десятки пакетов с дошираком, хлопьями, сухариками, печеньями, конфетами, блоки сигарет, пачки туалетной бумаги, салфеток и так далее. Вываливает она это все на кровать – получается целая гора товаров. Все вокруг собрались и глазеют на это магазинное изобилие.

– Кандакова, ты что, решила выкупить весь интернет-магазин? Будешь тут торговать? Потому что это все нужно куда-то деть, без вариантов! – смеется Ракият.

У нас как раз велась очередная война с дежурами за излишек вещей в камерах. Они придирались к каждой хоть сколько заметной лишней сумке. «Лишней» на их взгляд, разумеется. Они-то не были на нашем месте и не понимали, что арестанты не имеют «лишних вещей».

– Ракият, не волнуйся, все будет нормально. Я найду, куда это убрать.

– Ну-ну. Я ведь приду проверю…

Скепсис Ракият был понятен. Да и я с ужасом смотрела на этот «везувий». Куда Майя это все денет? Наши сумки, коробки и баулы под шконкой втиснуты буквально впритык. Так, что даже тапочки – едва засунешь. Но Майя с непоколебимым спокойствием, не торопясь, вытащила свои сумки, вытряхнула оттуда все вещи и принялась скручивать и складывать их еще плотнее. И, о чудо, откуда ни возьмись – появилось свободное место! В общем, Майя справилась с задачей. Гора продуктов каким-то образом – раз! – и рассосалась. Ракият, увидев это, удивленно присвистнула:

– Ну Майя, ты даешь! Надо позвать тебя упаковать и мои сумки тоже!..

Майя оказалась славной соседкой. И главное, не «делала мне мозги» – так на тюремном жаргоне называли любую «игру на нервах». Поэтому, когда Ракият предложила мне перебраться на ее половину камеры, я решила «забрать» с собой и Майю. Ведь адекватные соседи на дороге не валяются! Ракяит не отказала: «Ладно, если хочешь – бери и Майю. Меня она устраивает».

И вот началось мега-переселение. Переезжало разом почти человек десять. С разных мест. Мы все провозились целый день. Сначала каждой паре нужно было собрать свои вещи – освободить свои спальные места. Вещи относились на середину камеры, на «пятачок». И в это время – новоселы – драили по традиции освободившиеся пустые нары. Заселялись уже на все чистое, отмытое до скрипа. И тут Майя, что уж душой кривить, проделала львиную долю работы! И вычистила все, и упаковала, и расставила все так, что у нас даже появились пресловутое свободнее место под шконарем. Так называемые «просветы». То, чего так занудно требовали от нас дежура.

Чтобы освоиться на новом месте мне понадобилось какое-то время. Поначалу на автомате я все заруливала на «чужую» половину камеры. Но потом ничего, привыкла. Жизнь пошла своим чередом, и плавно наступило лето. Лето 2018 года…

И снова о Тане…

Таня все еще «жила» над Ольгой Николаевной, когда той на приговоре дали три года. Срок по ее «разбойничьим» статьям – очень и очень небольшой. Считай, этой милой пенсионерке почти повезло. Ведь до освобождения ей осталось лишь несколько месяцев. И Ольга Николаевна – одна из немногих, кто в такой ситуации не стал писать «апелляшку». Почти десять дней она все думала, что же ей делать? Написать и остаться на «шестерке»? Не писать и уехать на этап? Неоднократно советовалась с Ракият, с Сальцевич. И все же побоялась рисковать, побоялась лишний раз дразнить гособвинение. Так и уехала на зону…

Таня посидела-попечалилась: «Кого же к ней теперь поселят на нары?», но тут и ее саму повезли на «Серпы», на психиатрическую экспертизу. Таня давно уже знала, что ее должны туда отправить. И страшно этого боялась. Каждый четверг была просто сама не своя, все ожидая, что ее закажут на выезд. Тех, кого вывозили на «Серпы», обычно «заказывали» по четвергам. Это Танино четверговое ожидание тянулось несколько месяцев, и вот наконец ее «заказали».

Перед отъездом она даже заплакала. Она очень не хотела покидать 107-ю и куда-то ехать. К тому же существовала вероятность, что после того, как она вернется с «Серпов», ее заведут уже в другую камеру. Мне тоже стало грустно. Ну а что поделать?.. Это и есть часть тюремной несвободы, когда ты не волен выбирать ни место своего пребывания, ни направление, куда ехать, ни людей, с которыми тебе жить…

…Таня вернулась в нашу камеру через три недели. Живой и здоровой. И все вроде должно было пойти по-прежнему. Но по-прежнему уже не пошло. Постепенно обнаруживалось, что Таня вернулась уже какой-то другой. Какой-то надломленной что ли… Что же с ней там – на «Серпах» – сделали?..

В Таниных рассказах о «Серпах» не было ничего такого страшного. Больничный режим, свободное передвижение между палатами, прогулки под деревьями. Все это я уже слышала о «Серпах», и если СИЗО считалось «санаторием», то «Серпы» на этом фоне были «санаторием» в кубе. Единственное, на что Таня жаловалась – ее донимали разными психологическими тестами, заставляли вести ежедневник, и ей постоянно приходилось участвовать в «сеансах» с врачами. Ну и что в этом такого травмирующего? Совершенно ничего!

Таня стала рассказывать о девчонках, с которыми она лежала на «Серпах». И вдруг я слышу имя «Клавдия». Оно достаточно необычное, редкое, и я подумала – не та ли это Клавдия, которая так меня поразила своим нетривиальным поведением в спортзале? «Как она выглядит?» – спрашиваю. Таня описала. Я показываю Тане рисунок, где я изобразила сценку с этой уникальной девчонкой.

– Это она? – спрашиваю.

– Да, точно! Это Клавдия и есть!

Ну и дела! Как же тесен мир! Но почему все-таки Клавдия оказалась на «Серпах»? Это очень и очень странно…

– Погоди, Таня, у нее же 228-я статья! Разве по таким статьям вывозят на «Серпы»? Ни разу о таком не слышала!..

– Да, у нее «два два восемь». И я не знаю, почему она там. Но как-то ее туда вывезли…

– Ничего себе! А я-то думаю, куда она пропала? Ведь ее давно уже не было видно в спортзале…

– Да она уже почти месяц на «Серпах». Мы с ней в одной палате лежали. Она очень классная. И безумно талантливая! А какие стихи пишет! Просто гениальные! Вот, я переписала, возьми почитать!

И Таня протягивает мне тетрадку, всю заполненную стихами.

«Так, понятно, – думаю. – Таня нашла себе нового кумира». Таня действительно за три недели страшно привязалась к этой Клавдии. И теперь, когда выяснилось, что я тоже с ней знакома, Таня стала день и ночь говорить о своей новой визави. Она выяснила номер телефона в камере Клавдии, и начала было ей названивать. И вдруг прибегает ко мне в страшном возбуждении:

– Клавдию отпустили домой!

– Что? Как это так? – у меня чуть челюсть не выпала от изумления. – Ей же грозило лет пятнадцать!

– Да, грозило! Но на «Серпах» ее признали невменяемой! Вот так вот!

– Ого… Так ее должны значит отправить на принудительное лечение. Разве нет?

– Наверное. Но ее отпустили. Она сейчас дома! Я позвонила к ней в камеру. А мне говорят: «Клавдия ушла домой». Дали ее телефон. Я позвонила – и точно! Клавдия сейчас дома! Представляешь?

– Да это что-то невероятное!.. В любом случае – я очень за нее рада!

Таня начала ежедневно звонить Клавдии, а та даже стала присылать Тане электронные письма. Со своими стихами.

От Тани я и узнала интересные подробности о кейсе Клавдии. Оказывается, она была из какой-то очень высокопоставленной семьи. И родичам удалось устроить Клавдии и выезд на «Серпы», и признание ее невменяемой. И необязательность принудительного лечения. «Дали на лапу» кому надо и сколько надо… Клавдия, конечно же, не была крупной наркобарыгой. Она просто употребляла, как и наша Павлуша, ну и делала «закладки». Ее задержали с достаточно крупной партией наркоты на руках, и ей действительно грозило от пятнадцати лет колонии. И если бы не ее влиятельные родители, она уехала бы на зону с двузначным сроком, как уезжало 99 % таких девчонок. Они все получали от 10 до 25 лет. А в среднем как раз по пятнадцать…

Но теперь Клавдия оказалась на свободе. И судя по всему, вернулась к своей прежней разухабистой жизни. Таня рассказывала, что «…вот Клавдия поехала куда-то на море». Ладно, это неплохо. Но «…вот Клавдия снова стала употреблять». А это уже все! Финишная прямая! Таня жаловалась, что она никак не может вразумить Клавдию. Ведь такое поведение – прямая дорога обратно в тюрягу. А отсюда так трудно вырваться! Почему же Клавдия не ценит выпавший ей «второй шанс»? Почему? Ну а кто ж его знает?.. Тюрьма вправляет мозги далеко не каждому, это уж точно…

Подходит раз Таня какая-то грустная:

– Я звонила Клавдии всю неделю, а она все не брала трубку. И вот сейчас взяла и говорит, что ей очень некогда… Что мне лучше написать ей письмо. И отключилась.

– Ну может и правда, ей некогда?

– Да нет, она просто не хочет слушать, как я ее ругаю. За то, что она снова подсела…

– Ясно… Слушай, Таня, да отстань от нее! Она же взрослый человек. Она сама решает, что ей делать. Почему ты на этой Клавдии так зациклилась? Только лишний раз расстраиваешься!..

Но я уже стала понимать, почему… И что на самом деле тревожит Таню. Из хаотичных высказываний выяснилось, что Таня и ее адвокат, оказывается, очень рассчитывали, что на психиатрической экспертизе ее тоже признают невменяемой. И так она сможет избежать и суда, и тюремного срока. На «Серпах» Таня всячески пыталась изобразить из себя чокнутую, сымитировать «сдвиг по фазе» и прочее. Но ничего не вышло. Да, у нее нашли некоторую истеричность, неуравновешенность. Но не более. Прописали успокоительные и заключили: «Вменяема!»

И это заключение словно бы ставило жирный крест на Танином положении. Теперь оно было близко к катастрофическому, и свет в конце ее тоннеля становился все слабее и призрачней. Надежда на счастливый исход испарялась. И похоже, что Таня не выдерживала…

На свободе основу ее мироздания составляли йогические диеты и практики, а главное – присутствие «наставника» под рукой. А теперь-то все рассыпалось… Ничего этого не было! И никого! Как ни пыталась она самостоятельно заниматься медитацией и «кручением живота», как ни пыталась погружаться в «прадипикские» и «ведические» тексты – возникало ощущение, что она потихоньку распадается на части. Я словно бы наблюдала за энтропией человека в прямом эфире. Сложный, умносочиненный механизм под названием «Таня» буквально разваливался на глазах.

Таня подсела на сладости и тюремный хлеб и стала раздуваться как шар. Потом однажды выкурила сигарету. И смотрю, уже курит пачку за пачкой. Почти бросила медитации и стояния на голове, чтение буддийских книг, а вместо этого часами тасовала и тасовала свои карты «таро». Перестала ходить на прогулки. Намутила себе различных успокоительных и целыми днями спала…

Узнав, что Клавдии удалось провернуть на «Серпах» то, что не удалось ей самой, Таня конечно же, обрадовалась за подругу. Но одновременно и страшно расстроилась. Потому что убедилась, что выйти из «Серпов» на свободу действительно возможно. На настоящую, реальную свободу. Но самой Тане это не удалось! Так может она не очень хорошо старалась? Не очень правдоподобно «косила»? Может, нужно это как-то исправить? Думаю, Таня стала приходить именно к таким выводам. Потому что ее поведение постепенно стало склоняться все более в девиантную сторону…

…Однажды, когда мы стояли на утренней проверке, на «продоле» появилась незнакомая женщине в форме. В возрасте, с гладкой прической, со строгим взглядом. Говорит: «Я новый заместитель начальника СИЗО по воспитательной работе».

Ну появилась и появилась. Эти люди в форме все время ротировались и сменяли друг друга. Мы бы даже и внимания не обратили. Ну подумаешь, новая воспитательница! Только очень уж торжественно о себе объявляет. Проверка закончилась, мы ручейком бредем обратно в камеру. Грозы ничего не предвещает. Воспитательница стоит у двери. И вдруг говорит проходящей мимо Тане:

– На проверку в таком виде выходить нельзя! Надевайте что-то закрытое.

Таня посмотрела на нее удивленно и молча шагнула в камеру. Она все время ходила в коротких шортах и в майке с тоненькими бретельками. Практически обнаженной. Но на дворе стояло лето, жара. И мы совершенно не обращали внимания на эту обнаженку. Да и из персонала никто не обращал. В чем ходят заключенные – это всегда было делом самих заключенных.

И вот «впервые в истории» человек в форме сделал кому-то из нас замечание по поводу одежды! Это странно, но не более того, и поэтому в тот день никто даже не почесался по этому поводу. Ну Таня уж точно. Потому что на следующий день она вышла на проверку ровно в таком же виде.

А там – снова эта тетя. Прошлась перед строем. Остановилась перед Таней:

– Я вам вчера сказала, чтобы вы на проверку оделись. В нормальную одежду! Вы что не слышали?

– Слышала, – с вызовом отвечает Таня, – но у меня такая вот одежда. Я так все время хожу…

– Ну и напрасно! И в следующий раз будьте добры надеть что-то более приличное, закрывающее и ноги, и руки. Понятно?

Таня стоит вся багровая, и я понимаю, что этот разговор крайне болезненный для нее. После такого наезда я решила, что тема закрыта. И воспитательница наверняка так решила. Отошла в полной уверенности, что завтра Таня натянет штаны и кофту. Любой заключенный так и поступил бы. Разве можно спорить с человеком в форме – тем более по поводу одежды?

Но каково же было мое изумление, когда и на третий день Таня вышла в шортах. А майка на ней была еще более короткая. Какой-то кроп-топ, а не майка. Стал виден даже ее пухленький животик. Но сильнее всего изумилась воспитательница. Вернее, разозлилась. Стоит перед Таней, возвышается над ней на своих каблучищах – Таня-то была малюсенькая, метр с кепкой.

– Вы опять вышли в неподобающем виде? Зайдите обратно в камеру и оденьтесь!

– Сейчас жарко… Мне так удобнее.

– Вообще-то всем жарко. И все терпят. И вы потерпите.

– Но в официальных правилах не сказано, в чем именно нужно здесь ходить! Мои вещи чистые, опрятные. Где сказано, что нельзя ходить в майке и шортах?

– Да почему вы вообще спорите? Где сказано? Мною сказано. Идите и оденьтесь!

Таня стоит как вкопанная. Снова вся побагровела. Но не двигается. Смотрит перед собой в стену. И мы все стоим. Ну, а что еще делать?

– Как ваша фамилия?

– Северова.

– Проверка не начнется, пока Северова не оденется, как положено! Вы все будете тут стоять. Я подожду…

Воспитательница подходит к Ракият. Скрестила руки, встает рядом с ней. И стоит такая безмятежная, как будто у нее еще сто часов на проверку…

Так. Теперь становится очевидно, что дело коснулось всей камеры. Еще немного, и к нам прилетят санкции. И Ракият это мгновенно понимает. Смотрит на Таню:

– Таня! Северова! Пойди и оденься!

Таня стоит и смотрит в стену. Вот упрямая!

– Таня, пожалуйста, – снова просит Ракият.

И тут все в строю начинают шипеть и шикать вполголоса:

– Северова! Иди переоденься! Ты что? Не дури! Иди давай! С ума сошла?..

Воспитательница, услышав это, чуть ли не ухмыляется. Таня же, какой бы занос с ней ни происходил, в этот момент сообразила, что теперь она выступает уже против всех девчонок. Сорвалась с места и убежала в камеру.

Вышла в спортивном костюме. Встала в строй. А воспитательница – довольная-предовольная! Чуть ли не облизывается, как кошка после сливок…

Громко объявляет:

– На проверку нужно выходить с закрытыми ногами. И с длинными рукавами. Это касается всех! А в камере можете ходить и в шортах, и в майках – в чем вам удобно! – и не снижая тональности, вдруг добавляет ехидно: – Но вам, Северова, такая одежда вообще противопоказана! С вашей-то комплекцией. Это вульгарно и некрасиво, неужели вы сами не понимаете?..

Таня, услышав это, побледнела, как мел. Молчит. Только губу закусила.

Когда мы вернулись в камеру, она стянула с себя штаны и олимпийку и с яростью швырнула на пол.

– Какое она имеет право комментировать мою внешность? Какое ей вообще дело, как я выгляжу? Что ношу? И в ПВР действительно не написано, в чем я должна ходить! Она что, сама это придумала? Я вот пойду к начальнику СИЗО на прием! Посмотрим, кто прав!

– Таня, релакс! – говорю. – Какая разница, в чем тут ходить? В этой дурацкой тюрьме? Все равно никто не видит же! Да наплюй, и все.

– Нет! Мне всю жизнь говорили: «Что ты ходишь в мини-юбке?» или «Что ты так сильно красишься?» Какие-то бабки, соседки, тетки посторонние! И я никогда никого не слушала! А тут – должна? Нет! Я буду ходить, в чем хочу! И пусть делают со мной что хотят! Хоть расстреливают!

– Таня, послушай, сегодня же выяснилось, что если ты продолжишь, то «расстреляют» всех нас… Всю камеру, понимаешь? Так что лучше забить на это, и все… – я все пытаюсь мягко вразумить упрямицу.

– Поэтому я буду писать в ОНК и в СПЧ! Я ей покажу! Это же нарушение прав человека! И я буду бороться!

Мда… Этот наезд на Танино тело не просто вывел ее из себя, а, похоже, затронул какие-то старые обиды и комплексы. И клапан сорвался. Я вижу, что Таня совершенно меня не понимает, не слышит. Я не могу до нее достучаться и вообще не узнаю! Где та разумная просветленная Таня, какой она заехала на «шестерку»? Ее нет! Ее понесло – и не остановишь! Может, она и правда малость того, не в себе?..

Но, блин, если она не угомонится, а продолжит войну с этой воспиталкой, то пострадает вся камера. Это уж к бабке не ходи! А значит, нужно что-то делать…

Подхожу к Ракият. Пересказываю Танину горячую речь.

– Похоже, что завтра она снова выйдет на «продол» в шортах. Как быть, Ракият? Меня она не слушает.

– Я с ней поговорю… Как-нибудь вразумлю…

– Ага… А ты скажи ей, что если она не зароет топор войны, то ее выведут из нашей камеры. Если Таня чего и боится, то перевода в другую камеру. Может, это ее образумит…

– Хорошая идея! Так и сделаю…

Она так и сделала. Вызвала к себе Таню и долго с ней разговаривала. И все получилось. Таня как-то сразу вдруг присмирела. Перестала кочевряжиться и уже без звука натягивала перед проверкой спортивный костюм. На «продоле» вставала во второй ряд за спины других. Подальше от надзирательских глаз. А воспитательница эта походила к нам еще с неделю и потом куда-то пропала. О голых руках и ногах на «продоле» никто из персонала больше не заговаривал. Но с того момента – и Таня, и все остальные любительницы маечек и прочей обнаженки, а их было предостаточно – стали выходить на проверку в штанах и кофтах с длинными рукавами. На всякий пожарный случай, уже по инерции. Меня же эта дилемма вообще не коснулась, я и так ходила всегда укутанная с ног до головы – и зимой и летом…