Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 48 страниц)

Белая бесконечность степи вдруг охватила его страхом и пустотой, он обернулся, чтобы увидеть вагончик, и ощутил всей кожей первое дуновение южного ветра. Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Ветер был теплый, как человеческое дыхание.

«Кончилось», – подумал Анатолий. Стараясь больше ни о чем не думать, он шагнул обратно. Ветер с каждой минутой усиливался, и он шел наклонившись, глядя себе под ноги. Прошел мимо рыленковского колесника. Обогнул вагончик. От окна на снегу лежал золотисто-желтый квадрат. На подветренной стороне всхрапнула кобыла. Он подошел к ней; нахмурясь, похлопал по влажной от снега холке. Она переступила с ноги на ногу и ткнулась в ладонь мягкими теплыми губами. Анатолий прислушался. В вагончике тихо переговаривались. Он постоял еще немного, поглядел в степь и пошел к входной двери. Не ночевать же, медведь его забодай, на снегу…

Он медленно поднялся по заснеженным ступенькам, постоял, держась за холодную мокрую скобу, и вошел.

Дед Семениченко сидел на корточках перед печью, пуская дым в притворенную дверцу, и что-то рассказывал. Ребята сидели и стояли вокруг. Рыленков лежал на своей койке, укрытый до подбородка. Когда вошел Анатолий, стало тихо. Глядя в пол, он прошел к койке, сбросил ушанку и ватник, стянул сапоги и лег лицом к смолистой некрашеной стенке. Неловкое молчание продлилось еще немного. Потом дед Семениченко окликнул:

– Бригадир, а бригадир!

Он не ответил.

– Чайку выпьешь? – спросил дед Семениченко. И сам себе ответил: – Спит, что ли?

Все промолчали. Но Анатолий долго еще не спал. Он слышал каждое слово и каждое движение: и как Виктор Захаров расспрашивал об охоте – водятся ли здесь еще волки, и как дед Семениченко, кряхтя, укладывался, и как Митя Канцыбер вешал на место гитару, и как Юля тихонько спросила у Рыленкова: «Тебе, может, стрептоциду дать? Выпьешь?»

А потом, когда все затихло, он еще долго слушал, как за стенкой переступает и фыркает кобыла Самоходка и как с крыши вагончика шлепаются одна за другой быстрые звонкие капли. А затем звон этот слился для него в одно льющееся, плещущее журчание, и он увидел себя на широкой полой воде. Быстрое течение несло его куда-то в темную пустоту, и не было никого вокруг, никого… Он сделал усилие, чтоб крикнуть, позвать, и проснулся. Яркое солнце било прямо в окошко, светилось на чисто вымытом полу. Юля стояла, наклонившись над ведром, неловко отжимая тряпку покрасневшими от воды маленькими руками. Рыленков лежал на своей койке, укрытый до подбородка, бледный, с запекшимся ртом. Больше никого в вагончике не было.

Анатолий прикрыл глаза. Он услышал, как Юля вышла, звякнув ведром, и быстро поднялся. Грудь и ноги ломило и прохватывало ознобом – должно быть, от спанья в одежде. Нахмурясь, он влез в сапоги и вышел.

Небо сияло чистейшей майской голубизной, в нем не осталось ни следа от вчерашнего. Только в рыжей ложбинке по ту сторону озера белело овальное пятнышко. Над полевой кухней вздымался прозрачный, тающий столбик дыма. Тетя Даша стучала ножом-секачом. Ребята возились у тракторов.

Он прошел мимо них, глядя в сторону. У озера дед Семениченко набирал воду в бочонок.

– С Первым маем! – улыбнулся он и приподнял треух.

Анатолий молча наклонился и, зачерпнув воды ладонями, смочил лицо.

– Тпрр! – произнес дед Семениченко. – Не терпится тебе! Видал, бригадир, сколько воды прибавило? Это нам, между прочим, тоже плюс. Как говорится, «сей в грязь, будешь князь».

Анатолий хотел было сказать: «Иди ты, дед, со своими старорежимными поговорками», – но сдержался.

А старик, будто прочитав его мысли, сказал:

– Ты, сынок, на белый свет не обижайся.

– Ладно, – поморщился Анатолий.

Сзади зафырчал трактор. Он обернулся. Магамбетовский «С-80», жирно забирая гусеницами влажную землю, двинулся в степь. За ним, пыхкая дымком из выхлопных трубок, шли Яковенко и Захаров. Рыленковский «ХТЗ» немного задержался, но вот и он двинулся, отбрасывая блестящими шпорами крупные черные комья. За рулем сидел Сунозов. Развернувшись, он помахал рукой. Рыленков, стоя в дверях вагончика, помахал в ответ, и Анатолий увидел, как Юля снизу погрозила ему и крикнула: «Ложись, а то на усадьбу отправим!» Потом она взяла лежавший у кухни тонкий березовый шест и, привязав к нему свою косыночку, подняла и воткнула в землю.

Алый треугольник затрепетал на ветру, пронизанный солнцем.

– Вот теперь видать, что праздник, – подмигнул дед Семениченко.

Он уселся впереди своего бочонка, не спеша свернул цигарку и, закурив, тронул вожжи. Самоходка резво взяла с места, и дед, бренча ведром, покатил за тракторами в степь.

1954

«ЛЕСТНИЦА-ЧУДЕСНИЦА»

1

Алла Чижикова твердо верила в судьбу (преимущественно – в счастливую) и поэтому постаралась не давать волю досаде, когда ее не приняли в институт. «Как суждено, так и будет», – рассудила она, полагая, что умнице судьбе виднее, как поступить с Аллой Чижиковой. Тем более что училась она, по совести говоря, средне, и сама толком не знала, чего ей хочется – быть инженером, учительницей, врачом или артисткой.

Что же касается родителей Аллы, то и они верили в судьбу, но по-своему, по-стариковски, произнося это слово лишь вместе с отрицательной частицей «не».

– Вот Андрюшу с Николашей, слава те господи, выучили, – сказала мать, повздыхав насчет Аллиной неудачи, – дали образование, а тебе, видно, доченька, не судьба…

Месяца три после этого Алла устраивалась, – вернее, ее устраивали отец с дядьями и братьями: водили в заводские отделы кадров к разным начальникам. Начальники приветливо глядели на нее, спрашивали, что она умеет делать, говорили: «А как же, надо, надо» – и все кряду просили заглянуть через недельку-другую.

Наконец в одном месте, на метро, ей дали анкету, в большинстве строчек которой пришлось проставить «нет», «не была», «не участвовала», а еще через месяц, сдав техминимум и получив черную метрополитеновскую шинель и берет, она вышла на работу.

Работа была не ахти какая – дежурить у эскалатора на станции «Комсомольская». Мать, перешивая пуговицы на чересчур просторной шинели, сказала:

– Что поделаешь, привередничать нынче не приходится. Дома баклуши бить тоже не годится. Работа, конечно, чистая, ничего не скажешь, но десятилетки для такого дела кончать… – и, наклонясь, перекусила нитку.

Действительно, дела было на грош – стоять в полукруглой никелированной ограде и глядеть за порядком на эскалаторе: не упал ли кто, не защемило ли чей-нибудь зонт или палку в щели, не ставят ли чемоданы на ступеньки, не задрался ли какой-нибудь выпивший с пассажирами. В случае чего-либо подобного полагалось быстро остановить эскалатор или вызвать дежурного милиционера. Вот и все. Чего уж тут ждать интересного?

Но Алла Чижикова по-прежнему твердо верила, что интересное и хорошее придет в свой, назначенный судьбою час. Над тем же, что такое судьба, что именно скрывается за этим словом, она старалась не задумываться, – получалось нечто очень смутное, вроде господа бога. Но нисколько не сомневалась, что судьба все же есть, существует.

Если иначе, то почему, скажем, готовишься к экзамену, какой-нибудь один билет не успеешь повторить, а он тебе как раз и попадется?.. Примеров можно было привести много, но все это мелкие проделки, шалости, а ведь судьба способна и на другое…

Когда-то в детстве ее – четырехлетнюю – отец в воскресенье взял в первый раз в метро. Кольцевой линии тогда еще не было, станции выглядели попроще, но до сих пор Алла помнила то первое впечатление – чистоту, яркий свет, кофейные и голубые вагоны, теплый подземный ветер, пахнувший нагретой резиной, и особенно лестницу, которая сама везла людей вверх и вниз, «лестницу-чудесницу». Был тогда такой стишок про метро, Алла вытвердила его и читала на утреннике в детском саду.

Теперь она снова вспоминала эти слова, стоя в своей выгнутой полукругом ограде и глядя на бегущий, полный людей эскалатор.

Дежурила ли она вверху, в вестибюле, или же внизу, у выхода на посадку, «лестница-чудесница» всегда бежала ей навстречу; и так как Алла в душе ждала обязательной перемены своей жизни, то она – сперва в шутку, а потом уже всерьез – стала думать, что судьба не зря направила ее именно сюда.

Право же, поначалу это была просто забава, смешная фантазия, чтобы скоротать время. Не так-то легко с непривычки выстоять смену, опираясь спиной и локтями о выгнутую полукругом трубу. Поневоле полезет в голову всякое. И Алла, сунув руки в карманы шинельки и глядя на ровно поскрипывающий эскалатор, фантазировала.

Иногда она представляла себе, как снизу вдруг вынырнет кинорежиссер в мохнатом пальто, в берете с арбузным хвостиком и, завидев ее еще издали, остановится, пораженный. И вот она снимается в новом фильме, «в главной роли Алла Чижикова…». Правда, фамилию придется, вероятно, сменить, но это не беда. Скажем, Алла Соловьева. Или – совсем роскошно – Алла Названова…

Иногда же, стоя внизу, она воображала, как сверху спустится какой-нибудь обветренный светлоглазый моряк с ленинградского поезда, двадцатидвухлетний капитан в большой черной фуражке с крабом, только-только вернувшийся из Арктики и приехавший в Москву получать орден. Не зная, как лучше добраться до центра, он подойдет к ней, чтобы расспросить, и с этого все начнется.

К ней действительно то и дело подходили, спрашивали: «Где пересадка на Дворец Советов?», «Как проехать к Парку культуры?» – и тему подобное. Получив ответ, люди бежали дальше, а она потихоньку посмеивалась над своими выдумками.

Но между тем, подтрунивая над собой, она все внимательнее вглядывалась в «лестницу-чудесницу», и поток людей, заливавший ее с утра до ночи, – поначалу весь на одно лицо – постепенно стал как-то расслаиваться, делиться в ее глазах.

С утра – когда ей выпадала первая смена – на только что пущенном в ход эскалаторе появлялся люд молчаливый, чуть недоспавший. Много небритых; девчата в штапельных пестрых платочках; парни в крохотных кепках, в темных пальто или бобриковых куртках; пригородные ребята в сапогах с низко сдвинутыми мягкими голенищами. Все это было ей хорошо знакомо, ждать чего-либо необыкновенного в этот ранний час не приходилось.

Молча, глядя прямо перед собой, они съезжали нарастающей густой массой, иные, опаздывая, бежали слева по узкому проходу, стуча каблуками, и молча рассасывались по поездам. Затем, после короткого затишья, появлялись другие. Средних лет мужчины в шляпах степенно ехали, держа на весу портфели и читая сложенные вчетверо газеты. Спускались и поднимались наспех припудренные и подкрашенные женщины, успевшие уже накормить и мужчин и детей, – иные тоже с портфелями, иные с сетками, иные с хозяйственными сумками, заменяющими и то и другое. Ехали, положив на поручень руку в перчатке, тщательно завитые секретарши. Бежали, толкаясь и что-то дожевывая на ходу, вечно опаздывающие студенты.

А затем все на какое-то время смешивалось, и тут наступало самое любопытное. Можно было увидеть бронзоволицего узбека в черной с серебром тюбетейке, а иногда и в полосатом халате с подоткнутыми за пояс полами, – только что с Казанского вокзала; или казаха в заячьем треухе, с прямой узкой бороденкой, точь-в-точь похожего на Джамбула; или же китайских ребят, на диво одинаковых, в темно-синих костюмах, пальто и таких же кепках, оттянутых от козырька назад, к затылку. Часам к двенадцати появлялись наштукатуренные дамы в каких-то особенных одежках. Ехали стиляги на толстом каучуковом ходу, будто никогда в жизни не стригшиеся и даже не мывшиеся. Попадались изредка и знаменитые люди. Однажды она видела заслуженного артиста, у которого мечтала подзанять псевдоним. Огромный и важный, он стоял на ступеньке, как памятник, повесив трость на сгиб руки у локтя, и милостиво съезжал, утопив подбородок в пушистом шарфе и скучающе приспустив тяжелые веки. Скользнув по ней взглядом, он проплыл мимо, а она усмехнулась и тихонько вздохнула – нет, видно, не так уж просто дождаться чего-нибудь от этой «чудесницы»…

Но тут судьба пожелала все же напомнить ей о своем существовании. Какой-то парень в куртке и пыжиковой ушанке, с двумя книжками под мышкой и чемоданчиком в руке, славный с виду, спускаясь, все время пристально смотрел на нее, стоя на полупустом эскалаторе, – она даже смутилась. А оглянувшись, снова встретилась с ним взглядом, – оказывается, и он оглянулся, проходя на посадку. И хоть это могло быть просто так, случайно, она почему-то забеспокоилась. Придя со смены домой, посмотрелась в зеркало, не снимая шинели и берета. Спросила у матери, найдется ли блузочка посвежее. А назавтра нетерпеливо поглядывала вверх, расстегнув пошире шинель и выложив наружу белый воротничок.

Нет, «чудесница», кажется, не обманывала. Он появился снова и так же, как вчера, глядел на нее, спускаясь вниз, и даже улыбнулся. На этот раз она, разумеется, не оглянулась, но, кажется, покраснела. А через три дня уже знала, что его зовут Борисом, что учится он в вечернем энергетическом – на дневной не попал – и что она, Алла Чижикова, понравилась ему с первого взгляда.

Все это он выложил сразу, просто, без особых подходов. И вообще с ним было как-то легко.

Несколько раз они побывали в кино. Алла, как водится, в трогательных местах пускала слезу, а он посмеивался: «Глаза испортишь…» У него была своя теория – ничего не принимать близко к сердцу! Жить, как живется, дышать полной грудью, беречь здоровье. Вечерний институт не освобождал от военной службы, но Борис не тужил: обещано перевести на дневной. «По дружбе все можно, – сказал он как-то вскользь и тут же добавил, весело улыбнувшись (ей особенно полюбилась его улыбка): – А не переведут – что ж, послужим Советскому Союзу, потом доучимся…» В сущности, доказывал он, все это чистая условность, диплом и прочее, запроторят в какую-нибудь дыру на восемьсот в месяц, а он и теперь безо всяких свою тысячу выгоняет, а то и тысячу двести.

Работал он в радиоателье, ходил чинить приемники; в чемоданчике у него вместе с аккуратным набором инструментов и какими-то импортными лампами в пестрых коробочках, которые он добывал невесть где, лежали тетради и книги. И на все у него доставало времени.

Как-то воскресным вечером он привел ее к себе – в кино не попали, гулять по февральским сыро-морозным улицам не захотелось. Жил он неподалеку от Комсомольской площади, в коммунальной квартире, с матерью и сестрой. Обеих не было дома. В тесно уставленной мебелью комнатенке было тепло, уютно. Он включил чудной, похожий на игрушку приемник, улыбнулся: «Собственного производства…» Повертев ручку, поймал что-то тягучее. Подсел к ней на тахту. Она вдруг сжалась вся, будто окостенела. Положив на плечо ей руку, он мягко повернул ее к себе и, посмотрев прямо в глаза, тихо спросил: «Ну?» Она и вовсе ослабела. Он прижался губами к ее губам, осторожно и настойчиво клоня ее книзу и нащупывая свободной рукой диванную подушечку. Быть может, эта подушечка и помогла ей. Через силу оторвавшись, она отчаянно прошептала: «Нет!» Но он продолжал клонить, налегая и тяжело дыша, и она, выпростав руку, ударила что было силы, сама того не хотя и не видя куда.

Он тотчас оставил ее. Встал, убрал пальцами нависшие волосы. Усмехнулся, пожал плечами: «Чудачка ты, право. Какая-то допотопная, несовременная… – Подошел к приемнику. – Не поняла еще, в чем вкус жизни…»

Наклоняясь, он повертел ручку, разыскивая другую мелодию. Она одевалась за его спиной молча и все никак не могла попасть в рукав куцего пальтеца, сшитого еще в девятом классе, два года назад.

Увидела она его лишь на третий день. Сердце у нее застучало, когда наверху эскалатора показалась сдвинутая набок пыжиковая ушанка. Он глядел как ни в чем не бывало, улыбаясь своей белозубой улыбкой. Помахал издали рукой. А поравнявшись, бросил на ходу: «Как жизнь, курносая?» И – все.

У нее зашумело в ушах, она постояла, сдвинув брови; глядя на полный народа эскалатор. И с непривычной злостью крикнула пожилому дядьке:

– Гражданин, вы что, правил не знаете, возьмите-ка чемоданчик ваш!

А еще через два дня Борис съехал задом наперед, говоря о чем-то с крашеной фефелой, стоявшей ступенькой выше. Алла и глазом не моргнула, только оставшиеся полсмены придиралась без толку к пассажирам.

В субботу она впервые за все время пошла в клуб на вечер молодежи. В большом зале был доклад о морально-этическом облике, в малом – лекция на тему «Есть ли жизнь на других планетах». Потом были танцы. Алла потанцевала с незнакомым проходчиком, прижимавшим ее чуть сильнее, чем следовало. Походила по фойе, в центре которого на вощеном полу стояла в кадке большая пальма с коричневым волосатым стволом, А вдоль стен – кресла и диваны в отутюженных чистых чехлах, на которые неловко было садиться. Посмотрела фотографии лучших людей в застекленной витрине. И ушла.

С каждым днем она становилась все злее – и дома и на работе, особенно когда мимо проплывали пыжиковая ушанка и куртка с цигейковым воротником.

«Попрошусь на другую станцию», – думала она, зло глядя на бегущую лестницу, будто та была во всем виновата. Но, однако же, не просилась.

В конце февраля на эскалатор хлынул поток ребят в ватных стеганках и новых резиновых сапогах, какие носят обычно проходчики, с вещмешками и чемоданами. Галдя и толкаясь, они поднимались, запрудив лестницу, и выходили в сторону Казанского вокзала. Были среди них и девчата – иные тоже в стеганках, как и парни, иные в пальто и лыжных шароварах. Попадались и выпившие – один вдруг стал отплясывать на ходу под баян, а на ступеньках грохнулся, сбив того, что с баяном, и еще двух других. Сделалась суматоха. Побледнев, Алла рванула крышечку люка и впервые за все время остановила эскалатор. Выпившего втащили под руку, наверху он уперся и, глядя на Аллу набрякшими кровью глазами, выдохнул:

– Эт-та, что ли, остановила? Ахх, ты…

Его потащили дальше, но он все упирался, выгибаясь и оборачивая встрепанную простоволосую голову:

– Останавливаешь? Да ты знаешь ли, заячья душа, на какое дело едем?

Другой же, косо нахлобучивая на него ушанку, твердил:

– Ладно тебе, Алексей, гляди, с эшелона снимут.

Она стояла, сунув руки в карманы шинельки, и, сдвинув брови, смотрела на вновь ожившую лестницу, плотно забитую людьми, как всегда торопящимися куда-то.

2

А через две недели сама уехала. Мать, поплакав, сказала:

– Видно, доченька, не судьба тебе дома жить.

«Видно, не судьба», – подумала Алла, не заметив, как вклинилась отрицательная частица, впрочем лишь подтверждавшая существование злодейки судьбы.

Восьмого марта, на вечере в клубе, она подошла к секретарю комсомольского комитета и сказала ему, что хочет ехать на целину. Она даже приготовила достойный ответ на случай, если тот спросит о причинах такого решения. Но так как был Международный женский день, то секретарь, занятый этим мероприятием, не стал ничего спрашивать, а только сказал, рассеянно улыбаясь:

– Ну что ж, как говорится, дорогу женщинам? Зайдешь завтра в комитет, дадим путевку.

В эшелоне она подружилась с двумя девчонками – Натой, работавшей на строительстве высотного дома, и Клавой, вовсе нигде не работавшей. Будто сговорившись, они ни словом не обмолвились о том, почему решили ехать. Глядя в окна, отмечали, как много нынче снега, ждали Волгу, удивлялись названиям станций – Потьма, Налейка… Смеялись, рассказывая смешное, вдруг умолкали, задумавшись, – тогда слышнее становилось, как шумят в вагоне ребята.

Их было четверо девчат на весь вагон, – четвертая молча лежала на верхней полке, читая толстую книгу, молча ела и пила, спускаясь вниз, и молча взбиралась обратно, и только однажды, когда переваливали через Урал, свесилась и долго глядела в окно невеселыми темными глазами: мимо, почти вплотную к вагонам, бежала голая каменная стена.

В Челябинске эшелон простоял полдня, ходили в город, вернулись промерзшие. А наутро приехали в Кустанай, и лишь здесь Алла поняла, на что решилась. Колючий мартовский ветер продувал город насквозь, пустая белая степь заглядывала во все улицы. С вокзала их повели в заводской клуб, как видно недавно построенный. Усталый, коротко остриженный человек в кожаном пальто взял у старшего по эшелону список и, заглядывая в истрепанную ведомость, принялся распределять. Делал он это запросто – отчеркивал в списке нужное количество фамилий и объявлял:

– С первого по тридцатый – Семиозерная МТС, с пятьдесят шестого по восьмидесятый – Джаркульская.

К вечеру, до костей продрогнув в кузове грузовика, Алла вместе с девчатами-попутчицами – они, к счастью, числились рядом в списке – попала в заметенный снегом поселок. Ночевать взял их к себе темнолицый казах с седоватыми усами, по имени Бекен Худайбергенович. В низкой саманной землянухе было тепло. Шипел, роняя угли, медный, с вмятинами самовар. Пахло кизяком и овчиной. От всего этого – от чужого домашнего тепла, чужих запахов, от чуть преувеличенной ласковости стариков хозяев, от коптящей керосиновой лампы, которую Алла видела, пожалуй, впервые, – стало невмоготу. Накинув шинельку, она вышла и, свернув за угол землянухи, заплакала, глядя на равнодушные звезды.

Чуть погодя скрипнула дверь. Алла поспешно утерла платком нос и щеки. Четвертая, молчаливая (Алла так и не знала ее имени, а только фамилию – Ситникова), появилась из-за угла и, подойдя, поглядела в лицо Алле своими темными нерадостными глазами. И сказала деловито, будто продолжая давно начатый разговор:

– Так-то у тебя, знаешь ли, не пойдет.

«А тебе-то что?» – хотела было ответить Алла, но вместо этого, помолчав, спросила:

– Тебя как звать-то?

– Вера, – сказала та. И, поежившись, добавила: – А уборная у них где, не знаешь?

– Шут ее знает, – пожала плечами Алла. – Вон там, что ли…

И указала на темнеющую камышовую плетушку, к которой вела тропка, протоптанная в один след сквозь искрящийся, осыпанный лунным блеском сугроб.

Утром они пошли в контору. Директор, увидев их, вздохнул и почесал в затылке.

– Кухарничать умеете?

Они молча пожали плечами. Клава и Ната хихикнули.

– Смешно? – сказал директор. – Мне вон двести душ приезжих кормить надо, тут посмеешься…

Поглядев на бумаги, кучей лежавшие перед ним на столе, он вдруг крикнул:

– Присылают тоже! Трактористы, слесаря нужны, а они железнодорожников, электриков, белоручек каких-то…

– Послушайте, – тихо и очень внятно сказала Ситникова. – Если надо, будем кухарничать. А кричать на нас нечего, понятно?

И никто почему-то не удивился, что она ответила за всех.

Через полчаса они шли гуськом к эмтээсовской столовой. Ее, видно, расширяли: несколько ребят, топчась на снегу, сколачивали столы из неструганых обындевевших досок. Двое боролись кряхтя – согревались, что ли. На крыльце стоял длинный парень в косо нахлобученной ушанке.

– Держись, целина, пополнение прибыло! – заорал он, увидев девчат. И, загородив дверь, потребовал, дохнув водочным духом: – Пропуск!

– Ладно тебе, Алексей, – лениво сказал другой, сидевший на перилах, и сплюнул, цыкнув сквозь зубы.

Алла сразу узнала обоих, у нее почему-то екнуло сердце. Они же, конечно, не узнали ее, хотя на ней были та же шинелька и тот же берет, что и три недели назад.

– Мало в Москве пил, – сказала она, краснея, – так еще здесь продолжаешь.

– Постой, постой, что за притча… – удивленно сказал парень вслед, сдвигая ушанку с затылка на лоб.

– Знакомый, что ли? – заинтересованно шепнула Клава.

– Да нет, – поморщилась Алла. – Какой еще там знакомый…

3

Прошел месяц. Снег понемногу оседал, коричневые былинки прошлогоднего ковыля как бы вырастали в степи, окружавшей поселок. Кое-где на пригорках обнажилась каштановая, влажно дымящаяся земля. Алла отмечала про себя каждую новую проталину, будто ожидая чего-то, что до времени спрятано там, под снегом.

Но весна, как назло, не торопилась. Жирная грязь в эмтээсовском дворе, расквашенная за день сапогами и тракторными гусеницами, за ночь костенела, светлея, и девчата, торопясь с рассветом на кухню, давили хрупкий ледок на вымерзших досуха лужицах.

Изо дня в день они делали одно и то же: растопив плиту, перемывали полмешка пшена, сыпали в котел. Нарезали кусочками мясо – баранину или говядину. Заваривали жидкий чай. И ребята, вламываясь поутру в столовую, загодя шумели: «Опять кондер?»

На первом же комсомольском собрании столовой здорово досталось: «Одним пшеном кормите…», «Наработаешь на таких харчах…»

– Хоть бы борща тарелку когда сварили! – выкрикнул тонким голосом один.

– А ты помидорчики с капустой привез со своей Украины? – спросила Ситникова. Все засмеялись. – От доброго дяди ждем, – сказала она, глядя на всех невеселыми глазами. – Так у нас, знаете ли, не пойдет…

Дома, после собрания, Алла тихо спросила у нее:

– Вера! Не спишь?

– Нет, – ответила шепотом та.

В темной духоте землянухи слышались всхрапы хозяев. Клава и Ната тоже спали, посапывая.

– Вот скажи мне, – спросила Алла, – ты зачем сюда ехала?

Вера помедлила с ответом.

– Мать у меня не родная. Надоели попреки. То не так, то не этак, на готовом живешь…

Алла тихо вздохнула.

– Я думала, ты по призыву, – сказала она, помолчав.

– У каждой свой призыв…

Погодя Алла спросила:

– Ты в судьбу веришь?

Ответа не было. Алла прислушалась. Вера дышала ровно, и нельзя было понять, спит или думает о своем.

Тем временем на МТС близились к концу ремонтные работы и сборка нового инвентаря. Бригады готовились к выезду в освободившуюся от снега степь. Директор вызвал к себе девчат.

– Столовую на усадьбе будем сворачивать, – сказал он, – обойдемся здесь одной поварихой. А вас, девушки, по бригадам думаю распределить.

– Как так – распределить? – спросила Вера. – Мы что, вроде инвентаря у вас?

Клава усмехнулась. Вера, сдвинув брови, поглядела на нее и сказала:

– Лично я кухней сыта, хватит с меня.

– Что это значит – «лично я»? – побагровел директор. – Лично я, может быть, с удовольствием в Первоуральске сидел бы, дома у себя, на заводе. А вот послали сюда, и поехал.

– А меня не посылали, – сказала, усмехнувшись, Вера. – Я сама.

– Короче, – сказал директор. – Ты чего хочешь?

– Чего? – переспросила Вера. – Парники закладывать, вот чего. А то и на будущий год пшеном давиться станем.

– Ишь ты! – сказал директор.

– Да, да, – подтвердила она.

– А вы как? – посмотрел он на остальных.

– Меня к Митракову в бригаду, – сказала Клава, густо краснея.

– Вот это понятное дело, – улыбнулся директор.

– А я уезжать думаю, с меня хватит, – сказала Ната. Не глядя на девчат, она заговорила быстро, глотая слова и трогая край директорского стола кончиками пальцев с растрескавшейся кожей и куце остриженными ногтями. – Какая тут жизнь, подумать только, помыться негде, запаршивеешь, работаешь – сил никаких не хватит, кино не приезжает, ни радио, ни врача, заболеешь – хоть караул кричи, кругом пьяные, вяжутся, хулиганничают, вон уж и одеколон весь из лавки выпили, не то что водку…

– Ну вот что, – перебил директор, – уезжать хочешь – скатертью дорожка, а тень на всех наводить нечего. Насчет трудностей было предупреждение, знала, куда едешь. Не на курорты.

– И вы небось не на курорты, – сказала Ната, бледнея, – однако же в дому порядочном поселились, не в землянухе, и электричеством от мастерских пользуетесь, молочко из-под своей коровки пьете, приемничек привезли, вечерами Москву слушаете, и в столовой нашей я что-то вас не замечала…

Она вдруг осеклась и умолкла. Директор глядел на нее, положив на стол крупные руки с припухшими суставами.

– Тебе, милая, сколько лет? – спросил он, помолчав.

– Девятнадцать, – сказала она. – А что?

– Да так, ничего, – усмехнулся директор. – Сменялся бы я с тобой, пожалуй… Дом бы в придачу дал, приемничек да еще вот это…

Он сгреб ладонями в кучу бумаги, лежавшие перед ним, побагровел, поднялся и шагнул к окну. Девчата молча смотрели в его широкую сутулую спину.

– А мне, между прочим, девятнадцати не было, когда я на Урал приехал, – проговорил он, глядя в окно. – Приехал в одно такое местечко, где медведи с волками пешком ходили, а люди соевой котлете радовались… Магнитогорск, – может, слыхала такое наименование? Говорит тебе что-нибудь этот звук?

Он повернулся и снова поглядел на Нату. Она стояла, потупясь и трогая пальцами край стола.

– Что ж, пиши заявление… – Он обмакнул и подал ей ручку. – Лет через пяток – десяток пожалуешь, мы тебе квартиру со всеми удобствами предоставим, с горячей и холодной водицей. С цветочками встретим, с музыкой.

Взглянув на Аллу, он спросил:

– И ты, может, туда же?

– Я вместе с ней, – сказала Алла и, нахмурясь, кивнула на Веру Ситникову.

4

Вот так и выпало Алле Чижиковой возиться с торфоперегнойными горшочками, с огуречной и помидорной рассадой, и вовсе не потому, что ей нравилось это дело, а лишь по той причине, что жила на свете темноглазая девушка по имени Вера.

Парники заложили в ближнем колхозе «Жана-Аул», и Алла с Верой, переселившись туда, жили теперь в еще более низкой и темной землянухе у одинокой и неопрятной вдовы-казашки, к тому же курящей.

Вера дважды отлучалась – ездила попутными машинами за сто пятьдесят километров на селекционную станцию, где был какой-то старичок селекционер, по слухам – болельщик овощеводства.

В ее отсутствие Аллу и вовсе одолевала тоска; за полночь лежала она, глядя в прокуренную и пропахшую кизяком темноту, и вспоминала дом, Москву, хрустальный блеск огней, теплый резиновый ветерок на станции…

Приехав, Вера сидела допоздна при керосиновой лампе над какими-то брошюрами, а чуть свет тормошила Аллу: «Вставай…»

В начале мая готовились к высадке рассады в открытый грунт. Полоску под овощи колхоз нарезал пустяковую – всего каких-нибудь три гектара. Председатель Мухамедьяр Закирович, хитроглазый, в треухе и жестком городском дождевике, туго перепоясанном красно-зеленым казахским кушаком, шутливо отмахивался: не приставайте, мол, с пустяками. И верно: что составляла эта полоска по сравнению с семью тысячами гектаров, которые предстояло обрабатывать теперь колхозу?

– За твои огурцы с меня не спросят, – сказал как-то председатель Вере, – а за пшеницу – во!.. – И, сделав страшное лицо, чиркнул себя ребром ладони по горлу. Но все же четырех местных колхозниц в овощеводческую бригаду выделил.

Так вшестером и управлялись. Правда, вспахано и заскорожено было трактором, – за рулем сидел тот самый, в косо нахлобученной ушанке. Он же помогал маркировать под квадратно-гнездовую посадку. Наезжая на Аллу, поигрывал озорными разами: «Берегись, заячья душа, задавлю!..» А закончив, оглядел расчерченное вдоль и поперек фиолетово-чистое поле и, подойдя к Алле, спросил участливо:

– Ну как, землячка, привыкаешь?

– Помаленьку, – сказала Алла, теплея от неожиданности.