Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 48 страниц)

В СТЕПИ

1

Двадцать четвертого марта закончились государственные экзамены, а потом все сделалось как-то очень быстро, и уже через неделю Геннадий Петрович Бычков – «Бычок», как называли его в институте, – ехал с назначением в Шубаркульскую МТС.

На полустанке Яманкино, где ему полагалось сойти, стоянка была всего две минуты. Он спрыгнул прямо в снег, держа в руке новый коричневый чемодан, и проводил взглядом мелькающие мимо зеленые лаковые вагоны скорого поезда; по ту сторону насыпи его должна была ждать машина или лошадь.

Но там ничего такого не оказалось. Прямо передним расстилалась пустая белая степь. Правее, у маленького, крытого шифером домика, стоял железнодорожник в овчинном полушубке со свернутым желтым флажком в руке. Простуженным басом лаяла собака. Доносилось затихающее постукивание поезда на стыках.

Геннадий Петрович прошел направо, шагая по шпалам, и сошел с насыпи против домика. Железнодорожник все еще стоял у двери, с любопытством разглядывая его. Хриплый лай сделался злее, и из-за угла домика, натягивая свистящую цепь, вырвался огромный песочно-серый пес, похожий на волка. Геннадий Петрович остановился и шагнул назад.

– Цыц, Тюльпан! – крикнул железнодорожник.

– Здесь из МТС должны были машину прислать, – громко сказал Геннадий Петрович.

Железнодорожник пожал плечами.

– Нет, – сказал он. – Не знаю… Не было никакой машины.

– Хм, – сказал Геннадий Петрович. – Странно.

– Что? – переспросил железнодорожник. – А ну, цыц, проклятый! Пошел!

Он замахнулся флажком. Собака, рыча и лязгая цепью, убежала за домик.

– От вас нельзя туда позвонить? – спросил Геннадий Петрович.

– Нет, – сказал железнодорожник. – У нас селектор.

– А сколько километров будет до МТС?

– Считается двенадцать, – сказал железнодорожник. Геннадий Петрович взвесил в руке чемодан. – На целину приехали?

Он утвердительно кивнул.

– Тут много комсомольцев прибыло, – сказал железнодорожник, – только они не здесь сходили, а в Кучукпае. Здесь стоянка маленькая.

– Мне говорили, отсюда ближе.

– Да, ближе. Кому пешком, те всегда здесь сходят.

– Может, поездом ошиблись, к другому пришлют?..

– Что? – переспросил железнодорожник. – А-а, нет… – Он улыбнулся. – У нас нельзя ошибиться. У нас ведь пассажирский через сутки ходит. Один поезд, – пояснил он. – У нас так и дни считаются: сегодня – поездной, завтра – нет…

– Да, верно, – согласился Геннадий Петрович. – Ждать нечего. А как туда пройти?

– На МТС? А туда дорога одна, не собьетесь, – сказал железнодорожник. – Вот так пойдете, – указал он флажком, – а за тем колком, за рощицей той, одним словом, увидите поселок.

Геннадий Петрович посмотрел. Далеко в поблескивающей под солнцем, ровной, как стол, степи, казалось – у самого горизонта, одиноким дымчатым островком стояла рощица. Он перехватил чемодан из правой руки в левую.

– А вы ремнем за ручку – и через плечо, – посоветовал железнодорожник. – Способнее будет.

– Нет, ничего.

– А то, может, веревки кусок найти?

– Нет, нет, спасибо.

Попрощавшись с железнодорожником, он пошел не оглядываясь по неширокой степной дороге. Собака полаяла ему вслед и затихла, и теперь только снег чуть слышно поскрипывал под ногами. Чемодан оттягивал руку, он перехватил его раз, затем другой и пожалел, что не взял у железнодорожника веревки.

«А все-таки свинство, – подумал он, – могли бы и встретить…»

Он остановился, поставил чемодан и достал из кармана папиросы. Солнце, перевалившее за полдень, пригревало совсем по-весеннему, но снег, утыканный рыжеватыми былинками ковыля, лежал как литой, сверкая морозными искорками.

Геннадий Петрович сдвинул на затылок ушанку и осторожно присел на край чемодана. Полустанок уже едва виднелся, но до рощицы было все еще далеко. Он покурил, щурясь от режущей глаз белизны, посмотрел на теряющийся вдали – белый на белом – гребень железнодорожной насыпи.

Тишина была такая, будто все вокруг сговорилось и затихло, чтобы яснее показать ему границу между прежней жизнью и тем, что ждало его впереди.

– Ну что ж, – громко сказал он и прислушался, – посмотрим.

Покачав головой, он поднялся и, расстегнув пальто, снял поясной ремень. Усмехнулся при мысли о том, что сказали бы ребята, увидев его сейчас, и взвалил чемодан на плечо. Так было действительно легче, и он пошел, наклонившись вперед и крепко сжимая руками ремень.

2

До МТС он добрался в четвертом часу. На крыльце и в полутемном коридоре конторы толпились ребята – видно, приезжие. Он услышал, как кто-то сзади сказал: «Нашего полку прибывает».

Директора на месте не оказалось. Секретарша – некрасивая, веснушчатая, в резиновых сапогах и оренбургском платке, – увидев его, всплеснула руками.

– А за вами на Кучукпай лошадь послали. Ну и путаники у нас!

Она засуетилась, выбежала из-за своей грубо сколоченной загородки и отперла дверь в кабинет.

– Отдыхайте пока что, – сказала она. – Устали, должно быть? Раздевайтесь, у нас тепло…

«Вот ведь меняет улыбка человека», – подумал Геннадий Петрович.

– Спасибо, – сказал он. – Ничего.

В кабинете он сразу уселся на бугристый диван, зазвеневший под ним всеми пружинами, и вытянул ноги. Только теперь он почувствовал, как они гудят. Достав из кармана папиросы, поискал глазами пепельницу. У стола на некрашеном полу валялся раздавленный ногой окурок и несколько обгорелых спичек. Он закурил, поставив на валик дивана приоткрытую спичечную коробку. «Грязновато живут», – подумал он, глядя на пыльные, давно не беленные стены, на стол, заваленный бумажками и покрытый чернильными пятнами.

В дверь постучались.

– Войдите, – сказал он и обернулся.

На пороге стоял Сенька Яшин.

Секунду Геннадий Петрович смотрел, не понимая. В техникуме это был гладкощекий смешливый парень с упрямо торчащей густой щеткой рыжеватых волос. А у двери стоял полный лысоватый человек с жиденькими усиками на верхней губе. И все же это был именно Сенька Яшин, Сенька, Сенечка, и Геннадий Петрович бросился ему навстречу.

Они обнялись, поцеловались и похлопали друг друга по спине.

– Ты что же тут делаешь, бродяга? – спросил Геннадий Петрович.

– До твоего приезда был главным агрономом, – сказал Сенечка, улыбаясь и сжимая руку Геннадия Петровича влажными ладонями.

– Так-так… – растерянно сказал Геннадий Петрович.

«Вот это да», – подумал он. В облсельхозуправлении он слышал фамилию «Яшин», но как-то не обратил внимания, не до того было. Сенечка смотрел ему в глаза внимательно и ласково, все еще не выпуская его руку.

– А ты ничуть не изменился, – сказал он. – Такой же, как был.

– Ну что ты… – сказал Геннадий Петрович. – Мы сколько не виделись?

– Восемь лет, брат, восемь лет… – Сенечка наконец отпустил его руку и провел ладонью по голове, приглаживая набок редкие волосы. – Да ты садись, брат, я слышал, ты пешком шел, у нас тут разве встретят!

Они уселись на диван.

– Курить будешь? – спросил Геннадий Петрович.

– Спасибо, не курю.

– А мне помнится, курил.

– Баловался, – сказал Сенечка. – Ты где институт кончал?

– В Чкалове.

– Давно?

– Да вот прямо с корабля…

– Понятно, – сказал Сенечка. – А я, брат, на среднем застрял.

– Да… – проговорил Геннадий Петрович. – Вот уж никак не думал, что встречу тебя здесь.

– А ведь я знал, что ты приедешь, – сказал Сенечка. – Директор вчера сообщил. Готовьтесь, мол, Семен Иваныч, сдавать дела… Я, конечно, поинтересовался – кто, что. Говорит, некий Бычков Геннадий Петрович.

Он расхохотался, обнял Геннадия одной рукой за плечи и неожиданно умолк, будто споткнулся.

– Нет, ты молодец, – помолчав, тихо сказал он. – Я в тебя всегда верил. Давай-ка закурю ради встречи.

Он взял папиросу и, глядя на кончик ее, закурил, неловко и часто выпуская дым. Геннадий Петрович посмотрел искоса на его оплывшее лицо с преждевременными морщинками и черными точками угрей. «Вот ведь как облинял. Болен он, что ли? И притворствует, должно быть, по старой дружбе или из самолюбия. Делает вид, что ничего не случилось…»

– Ты, Генка, не думай, – все так же тихо сказал Сенечка, словно бы услышал мысли Геннадия Петровича. – Я ведь по-настоящему рад, что ты приехал…

Не докурив, он бросил папиросу на пол и тщательно придавил ее носком сапога.

– Женат? – спросил он, подняв голову, и улыбнулся.

– Женат, – улыбнулся в ответ Геннадий Петрович, испытывая сильное облегчение от перемены темы. Он достал из нагрудного кармана бумажник и вытащил фотографию.

– Ого, – сказал Сенечка. – Славная. А где она у тебя?

– В Чкалове, на один курс отстала, – сказал Геннадий Петрович.

Сенечка задумчиво посмотрел на фотографию и вздохнул.

– Эх, Генка, Генка, – сказал он. – Давно ли мы с тобой за девчонками бегали, а у меня уже своих двое, старшей седьмой год… А помнишь, как ты за Ленкой Зубаревой ударял, все хвастал, что летчиком станешь?

– А как же, – улыбнулся Геннадий Петрович. – В войну от девушек летчикам особое предпочтение было.

– Да-а… – протянул Сенечка. – Вот так-то. Рвались в небо, а жизнь к земле привязала…

Геннадий Петрович напряженно улыбнулся и потянулся за карточкой.

– Сюда возьмешь? – спросил Сенечка.

– Сама приедет, – нахмурился Геннадий Петрович, пряча фотографию в бумажник. – Она у меня по овощам специализируется. У вас тут как с этим делом?

– Узнаешь, – усмехнулся Сенечка, – не торопись. Сегодня ты еще вроде гость, вот только привечаем мы тебя плохо. Хозяева, видишь, разъехались. Директора в район вызвали, а секретарь по зоне из колхозов не вылезает. Так что со сдачей-приемкой придется до завтра потерпеть.

Он снова обнял Геннадия Петровича за плечи и ласково прижал к себе.

– Потерпим, – сказал Геннадий Петрович. – А как тут насчет ночлега?

– Ну, это пустяки, – сказал Сенечка. – У меня переночуешь.

– Удобно ли?

– Какие могут быть разговоры? Тем более квартира казенная, для главного агронома предназначена, имеешь полное право… – Он громко рассмеялся, заглянул Геннадию Петровичу в глаза: – Это я шучу, конечно… Ну, ты посиди здесь, отдохни, я скоро освобожусь.

Он взглянул на часы и вышел. Геннадий Петрович посмотрел ему вслед с тягостным чувством. Надо же было, чтобы все началось именно так…

Он вздохнул, покачал головой, прошелся по кабинету. Комната была угловая, в четыре окна. Два из них были обращены в пустую белую степь, а в два другие виднелся кусок машинно-тракторной мастерской и забор, над которым торчали хоботы и мостики комбайнов и поднятые грабли сенокосилок. Ровно и глухо постукивал движок. Вероятно, он работал и раньше, но почему-то Геннадий Петрович только теперь услышал этот звук, спокойный, как биение сердца.

Он прислушался, сел на диван, закурил. Ноги все еще гудели, он вытянул их, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Движок постукивал все так же ровно, отсчитывая секунды.

Геннадий Петрович увидел себя идущим по бесконечной белой степи, и его охватило чувство тоски и одиночества. Не было вокруг ничего, только степь и далекое, ровное биение сердца, и надо было скорее прийти туда, где оно бьется. И он шел, шел, шел, а оно билось все так же ровно, не приближаясь. И вдруг подул теплый ветерок, и запахло весной, и степь далеко впереди заколосилась, и голос профессора Уварова сказал: «Вам, молодой человек, просто повезло. В ваши годы я о таком и мечтать не смел…» А степь колебалась под ветерком, как живая, и не было больше одиночества, а была какая-то полнота и легкость, и хотелось идти вперед и вперед и обнимать руками высокие спелые колючие колосья, и скорее прийти туда, где билось живое сердце; а Сенька Яшин сказал: «Успеешь. Не торопись». Он прибавил шагу, чтобы уйти от этого голоса, но не мог. Сенька остановил его, взял за плечо и сказал:

– Просыпайся, брат…

И он проснулся. Сенечка, в мешковатом пальто и лохматой волчьей ушанке, стоял над ним, улыбаясь. Окна были синие, а под потолком горела неярким светом пыльная электрическая лампочка. Все так же ровно и глухо постукивал движок.

– Не хотелось тебя будить, – сказал Сенечка. – Видно, тебе сладкое снилось. Ну, пойдем, брат. Пора.

3

– Знакомься, Валя, – сказал Сенечка.

И Геннадий Петрович, пожимая маленькую ладонь, подумал, что эта женщина, конечно, знает, кто он и для чего приехал; и то, что он сверх всего еще явился сюда ночевать, показалось ему до крайности неуместным.

Но, так или иначе, она не подавала никакого вида, что недовольна его приходом. Застенчиво поправила растрепавшиеся волосы, улыбнулась, сказала: «Извините, у нас беспорядок», подвинула ему стул, на ходу смахнув с сиденья какую-то соринку.

Из соседней комнаты вышли две девочки, похожие на мать – беленькие, голубоглазые и тоже растрепанные; младшая, увидев гостя, спряталась за старшую и никак не хотела знакомиться, а Сенечка говорил: «Ну, дай дяде ручку» – и незаметно утер ей пальцами нос.

В квартире было жарко и пахло квашеной капустой, и было много салфеточек и подушечек, а над диваном висела японка с зонтиком и с лицом из чулка и фотография в облупленной рамке из толченых ракушек: Сенечка в тесном крахмальном воротничке, с упрямо торчащим ежиком и значком «ГТО» на пиджаке.

Валя похлопотала у печи, накрыла стол белой скатертью и поставила две тарелки со щами и большую сковороду с глазуньей, а Сенечка вытащил откуда-то бутылку.

– Ради встречи, – сказал он и подмигнул.

– И нам щец, – сказала младшая девочка.

– Ух, обезьяны, спать вам пора, – сказала Валя, но все же поставила и для них одну тарелку. – Кушайте, – улыбнулась она, – пожалуйста… – И подвинула стул для Геннадия Петровича.

Сенечка налил водки в граненые стаканы.

– А вы? – спросил Геннадий Петрович.

– Кушайте, кушайте, – проговорила Валя и покраснела. – Я водки не пью.

– Ну, за встречу! – Сенечка поднял стакан. – И за твои успехи!

– Давай за хозяйку выпьем, – сказал Геннадий Петрович.

– Это своим порядком, – сказал Сенечка. Он чокнулся и выпил, медленно запрокидывая голову и пристально глядя внутрь стакана.

– Кушайте, пожалуйста, – сказала Валя. – Не нравятся вам, видно, наши щи.

– Нет, почему, – сказал Геннадий Петрович. Щи были действительно очень невкусные.

– Не из чего готовить. Щи да щи. Беда у нас с овощами, ни свеклы, ни томата.

– Это почему же?

– Не знаю, – улыбнулась Валя. – Это вы у него спросите.

Сенечка поморщился и потянулся за бутылкой.

– Мне кажется, здесь овощи должны великолепно родиться, – сказал Геннадий Петрович.

– Мне, брат, тоже многое казалось… – Сенечка усмехнулся и поднял стакан. – Давай-ка лучше выпьем, товарищ главный агроном.

Выпили по второй и по третьей. Сенечка заметно охмелел. Он посадил девочек к себе на колени, бодал их лбом, смеялся, потом вдруг умолк, помрачнел, сказал:

– Марш спать, пигалицы!

Девочки молча сползли с его колен и ушли в другую комнату. Он снял со стены гитару и потрогал струны.

– А помнишь, Генка?..

 
Снова замерло все до рассвета,
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь…
 

И Геннадий Петрович вспомнил последнюю техникумовскую практику, село над Волгой, ночи под теплыми звездами, запах сена, гармонь… В мае закончилась война, и сколько было тогда у них планов…

– Вот так-то, – сказал Сенечка и притушил ладонью гитару. – Попрошусь теперь в самый маленький колхоз. Возьмете, товарищ главный агроном?

– Как тебе не стыдно! – сказал Геннадий Петрович.

– Нет, ты не думай, – сказал Сенечка, – я ведь на тебя не в обиде. Я не из честолюбивых, за многим не гонюсь. Потихоньку будем жить, верно, Валюша?

Она ничего не ответила, сидела опустив глаза и катая пальцем хлебную крошку по скатерти.

Геннадий Петрович посмотрел на Сенечку, и ему вдруг до боли захотелось крикнуть; «Да что же ты с собой сделал?!» Но вместо этого сказал:

– А может, в заочный пойдешь? С небольшим колхозом вполне совместить можно.

– Я вижу, ты меня жалеешь, – усмехнулся Сенечка. Он встал, потянулся, повесил гитару на гвоздик. – Стели, Валюша, человеку отдохнуть надо…

Она вздохнула, поднялась, постлала Геннадию Петровичу на диване, сняла с кровати покрывало.

Лампочка, висевшая над столом под бумажным оранжевым абажуром, вдруг потускнела, померкла и через полминуты вновь налилась, и снова померкла.

– Начинается, – сказал Сенечка. – Это на МТМ варят. Как сварку включат, сразу напряжение садится. Теперь так и будет все время подмигивать.

– В три смены работают, что ли? – спросил Геннадий Петрович.

– С ремонтом запарка. Каждый год одно и то же. Вот, видишь…

Лампочка почти совсем угасла, только красноватая дрожащая нить едва теплилась в сумраке.

– Каждый год одно и то же, – повторил Сенечка и зевнул. – Давай, брат, ложиться.

Валя вышла в другую комнату, и они разделись.

– Как думаешь, к началу пахоты управятся? – спросил Геннадий Петрович, натягивая одеяло.

– Кто его знает… – сказал Сенечка. Он прошел босиком по комнате и щелкнул выключателем. – У нас с этим делом всегда запарка.

– Привыкли вы тут, видно, ко всему, – сказал Геннадий Петрович.

– Ничего не попишешь, – сказал в темноте Сенечка. – И ты, брат, привыкнешь.

Геннадий Петрович услышал, как под ним скрипнули пружины матраца.

4

Он нестерпимо долго лежал, глядя в темноту. Несколько раз считал до ста, закрыв глаза, и представлял себе медленно текущую воду, но уснуть никак не удавалось. Было душно под низким потолком, и постель пахла чем-то чужим, и неудобно было ногам на коротком диване. Хотелось курить. Он нащупал рукой одежду на стуле и осторожно оделся. Сенечка пошевелился во сне, скрипнув пружинами, и прерывисто вздохнул. Геннадий Петрович натянул сапоги, прошел на цыпочках в другую комнату и на ощупь нашел у двери свое пальто. В сенях встрепенулась и закудахтала курица; он зажег спичку, чтобы увидеть крючок, и вышел.

В детстве, на Волге, купаясь, он часто нырял на выдержку и из упрямства держался под водой так долго, что, когда вырывался на поверхность, никак не мог надышаться.

Так было и теперь. Он несколько раз глубоко вздохнул. В небе висели крупные колючие звезды, а степь за темными крышами была белая, как днем, и теперь особенно отчетливо было видно, как мал поселок и как бесконечно велика степь. Он закурил и прислушался: вдали все так же глухо и ровно постукивал движок.

Спустившись с крыльца, он обогнул угол дома, вышел на дорогу и постоял некоторое время задумавшись, сунув руки в карманы. Потом услышал, как сзади заскрипел снег и кто-то сказал:

– Володя?

Он вздрогнул и обернулся. Невысокий паренек в ушанке с торчащим кверху ухом подходил к нему, вглядываясь.

– Ох, обознался… – проговорил он, подойдя ближе. – Не скажете, время?

– Пять минут первого, – ответил Геннадий Петрович, осветив циферблат огоньком папиросы.

– Батюшки, опаздываю! – сказал паренек. Он торопливо порылся в карманах. – Прикурить разрешите?

В красноватом свете затяжки Геннадий Петрович увидел круглое, совсем детское лицо с длинными светлыми ресницами и носом пуговкой.

– На смену? – спросил он.

– Ага, – сказал паренек. – Опаздываю, медведь его забодай…

Геннадий Петрович, еще сам не зная зачем, пошел рядом с ним.

– Я тут у деда одного на квартире, – сказал паренек, – так у него ходики недобитые какие-то, вместо гири – сковородка. Представляете? – Он рассмеялся. – Вы ведь тоже приезжий, правда?

– Да, – ответил Геннадий Петрович.

– Давно здесь?

– Первый день.

– А я уже целый месяц.

– Тракторист?

– Ага… Пока что ремонтировать помогаем.

– Ну, и как? Управитесь к посевной?

– Должны, – сказал паренек. Он помолчал немного и, шмыгнув носом, добавил: – Для того и приехали.

– Это верно, – сказал Геннадий Петрович.

Улыбнувшись, он оглянулся. Темный спящий поселок остался позади. А впереди, далеко в темноте, светились неярким светом высокие окна машинно-тракторной мастерской, и крайнее слева настойчиво полыхало частыми голубыми вспышками.

1954

ЛЮБУШКА

1

Они познакомились на первомайском карнавале в парке культуры и отдыха. Был очень теплый вечер; уютные аллеи, посыпанные ярко-красным песком, казались сказочно красивыми. В большой освещенной раковине играл оркестр… На следующий день она вспоминала, с чего началось. Кажется, он сказал ей: «Маска, как ваше имя?» И она ответила: «Долоре́с» – потому что на ней был испанский костюм с черными кружевами и она не знала никакого другого испанского имени, кроме имени Пассионарии, и произносила его так: «Долоре́с».

А Наташка, тоже одетая в костюм испанки с республиканской пилоткой, хихикнула и сказала: «Но пасаран», – на что он очень серьезно и уверенно ответил: «Пасаремос!»

На нем не было никакого костюма, то есть был такой, обыкновенный, не маскарадный. Наташка шепнула ей на ухо: «Очкарик, скучняга, ну его!»

И действительно поначалу ей показалось с ним скучновато. Наташку уволок какой-то долговязый и громогласный парень в костюме Александра Невского, оклеенном серебряной конфетной бумагой, и они остались вдвоем и без конца ходили по аллеям, а когда ей захотелось танцевать, то он развел руками и сказал: «Не танцую».

– Это почему же? – спросила она.

– Знаете, не приспособлен как-то, – виновато сказал он. – Да и времени не хватает, чтобы научиться…

Он рассказал ей, что в тридцать девятом кончил институт и вот уже почти два года работает конструктором, работы много, и работа очень интересная, но трудная, совсем неосвоенное дело, приходится читать много специальной литературы, и времени ни на что не остается.

– Ну, мы с вами, как говорится, одного поля ягода, – сказала она, обмахиваясь трескучим веером, хотя ей вовсе не было жарко. – Я ведь тоже в конструкторском работаю, на Двести шестнадцатом.

Он не спросил ее больше ни о чем: о номерных заводах не принято расспрашивать. А она не сказала ему, что работает не конструктором и даже не чертежницей или копировщицей, а всего-навсего машинисткой.

Сначала ее немного погрызла совесть за это, но тут же все прошло: на карнавале не грех и приврать.

И от этой маленькой, неопасной лжи, а может быть и от костюма и маски, она почувствовала вдруг какую-то необычайную легкость, будто это действительно была не она, а другая девушка, умнее, и лучше ее, и красивее. Ей захотелось вдруг закружить этого тихого паренька с темными ласковыми глазами, она повеселела, продела руку с веером под его руку и сказала:

– Пойдемте в «чертовом колесе» покатаемся.

Они покатались в «чертовом колесе», и хотя ей было страшно и очень хотелось взвизгнуть, когда колесо взнесло ее над всем парком и затем стремительно покатило вниз, она сдержалась и сидела как ни в чем не бывало и даже улыбалась. А потом сказала:

– Ну, а теперь танцевать!

– Да, но ведь я говорил вам… – растерянно начал он.

– Пустяки, с ходу научитесь, – сказала она и снова решительно продела руку с веером под его руку. – Стыдно вам не уметь.

На танцевальной площадке было тесно, пахло духами, играл военный оркестр. Капельмейстер привычно покачивал поднятой рукой, затянутой в белую перчатку, оглядываясь по временам на танцующих.

– Сначала я вас буду вести, – сказала она. – Идите смело за мной. Только поаккуратнее, на ноги не наступайте.

– А как это называется? – серьезно спросил он.

– Вальс-бостон, – сказала она. – Эх, вы… – И легонько стукнула его веером по плечу.

Она показала ему еще танго и падепатинер, потом оркестр заиграл «Дунайские волны», и он сказал:

– Ну, это, кажется, и я умею.

Они закружились, и она ощутила упругую силу и теплоту его руки и поймала его взгляд, внимательный и, как ей показалось, нежный, и ей захотелось кружиться так еще долго-долго, не думая ни о чем. Но тут оркестр стал играть медленнее и, отыграв совсем медленно последние три такта, умолк. Капельмейстер стянул с руки перчатку и принялся обмахиваться ею, а музыканты опустили на колени свои инструменты. Она снова взяла его под руку, и они вышли в аллею.

После толкотни и шума здесь было покойно и тихо. Молочные шары мягко светились среди деревьев, листва, вокруг них была ярко-зеленая, а чуть подальше – темная, почти черная на фоне густо-синего неба. Издалека плыла волнами музыка – негромкая, временами едва, слышная. Они шли молча, опустив головы и глядя себе под ноги. Навстречу с шумом и хохотом пронеслась ватага парней и девчат – впереди вприпрыжку бежал и гримасничал парень в цилиндре и с нарисованными усиками, – и снова стало тихо.

– Что ж это вы приуныли? – спросил он.

– Так, ничего… – ответила она шепотом.

– Пойдемте симфонический послушаем, – сказал он.

Она кивнула головой и подумала, что вот хотела закружить, а того гляди и сама закружишься…

Они с трудом нашли свободные места и уселись. Поначалу она с любопытством разглядывала похожего на хвостатую птицу дирижера, взмахивавшего руками так, будто он хотел улететь. Но через несколько минут уже ничего не видела: оттуда, из ярко освещенной раковины, лилось в темноту все то, чем она жила и дышала. Казалось, она уже слышала это давным-давно и это была не музыка, а воспоминание обо всех минувших печалях и радостях, и рассказ о том смутном, что тревожило ее теперь, и предчувствие того, что еще будет.

Но тут дирижер в последний раз взмахнул руками, и все кончилось.

– Что это играли? – спросила она.

– Чайковского, Шестая симфония, – сказал он, и она побоялась, что он добавит: «Эх, вы…»

Но он ничего не добавил, а только смотрел на нее и молчал. Отшумели аплодисменты, и все начали подниматься, а они все сидели и сидели. Она закинула руки за голову, чтобы снять маску, и никак не могла развязать плотный узелок на затылке. Тогда он сказал:

– Позвольте, я помогу вам, – и она ощутила легкое и сильное прикосновение его пальцев; хотелось, чтобы оно тянулось подольше, но он справился быстро и, сняв с нее маленькую черную маску, сказал: – Так вот вы какая… – и внимательно посмотрел на нее.

А она как-то сжалась, увяла, будто он увидел ее насквозь, настоящую, а не ту, придуманную сегодня. Все, что было на ней, – и взятое в костюмерной, пахнущее нафталином и затхлостью платье с крашеными черными кружевами, и бумажная роза в волосах, и трескучий веер, и эта жалкая картонная маска, оклеенная с одной стороны сатином и надорванная с краю, – все показалось ей теперь нелепым и стыдным. Она поднялась и сказала:

– Который час?

– Вы торопитесь?

– Мне с утра на работу.

– Да что вы, завтра? – удивился он.

– Ах, да, я и забыла… Праздник ведь. Ну, все равно пора…

Он пошел рядом с ней. Она все время раскрывала и закрывала веер, глядя под ноги, а он вертел на шнурке ее маску и молчал. Выйдя из парка, они остановились.

– Трамваем или троллейбусом? – спросил он.

– Нет, я пешком, – ответила она, глядя в сторону. – Мне близко.

– Можно, я пойду с вами? – спросил он.

Она кивнула, и они молча пошли вдоль парка по набережной. Навстречу по темной реке плыл катерок с двумя огнями – зеленым и красным, и было бы непонятно, плывут эти огоньки или летят, если бы не их расплавленные, текучие отражения. Оба они загляделись на огни, и тут река и набережная сразу сильно озарились зеленым и красным, и черная, как тушь, вода на миг отразила десятки цветистых огней и сразу же погасила их, только огни катерка спокойно поплыли дальше.

– Что это? – растерянно спросила она.

– Фейерверк, – сказал он. – Смотрите!

Она обернулась и увидела дрожащие дымные, нити над парком, и тотчас же снова все озарилось красным, желтым и ярко-зеленым: высоко в небе лопались, шипя и брызгая разноцветными звездами, маленькие огненные шары.

У дома он задержал ее руку в своей.

– Ну, прощайте, – сказала она. – Спасибо вам за компанию, извините, если что не так.

– До свидания, – сказал он. – Мы ведь увидимся?

Она молча пожала плечами, не отнимая руки.

– У вас есть телефон? – спросил он.

– Общий, в коридоре, – сказала она.

– Ну, это не важно, – сказал он и выпустил ее руку. – Вот и записать-то нечем… Придется, наверно, спичкой.

Он чиркнул спичкой и подержал ее зажженной, пламенем кверху, осторожно поворачивая в пальцах.

– Ладно, пишите уж, – сказала она и дунула на спичку, чтобы поскорее стало темно.

Он ощупью вывел на папиросной коробке номер и сказал:

– А просить-то кого? Долорес?

– Любу просите, – сказала она.

– Вот это другое дело, – улыбнулся он в темноте. – А меня Алексеем звать. До свидания.

2

Позвонил он только в конце следующей недели. Все эти дни Люба старалась не думать о нем, а когда Наташка спросила: «Ну как, курносая, донял тебя тот очкарик?» – она пренебрежительно фыркнула и сказала: «А ну его…»

А в субботу под вечер Лидия Иванна, соседка, курящая женщина с мешочками под глазами, пробасила под дверью:

– Люба, вас к телефону.

И она, еще идя по коридору, знала, что это он, и зачем-то на ходу поправила волосы.

– Слушаю, – сказала она в трубку.

– Здравствуйте! – сказал далекий голос. – Это Алексей говорит. Вы меня помните?

– Помню, – сказала она и почувствовала, что покраснела.

– Вы знаете, мне ужасно неловко, – сказал он. – Маску-то вашу я ведь унес, сунул в карман тогда, вот только сейчас обнаружил.

– И поэтому вспомнили? – сказала она и прикусила губу.

– Нет, почему же… – Он помолчал.

– Ну, и дальше? – Она постаралась сказать это возможно более дерзко.

– Вы завтра свободны? – спросил он.

– Не знаю, – сказала она и вздохнула. – Если насчет маски, то можете не беспокоиться…

Кончилось тем, что на следующий вечер они встретились. С самого утра Люба напевала и часто смотрелась в зеркало, а к вечеру надела новое цветастое платье и чуть-чуть подчернила жженой спичкой родинку над верхней губой.

– Чтой-то подозрительно… – протянул старший брат, сызмальства любивший поддразнить ее.

– Да ну, ладно тебе, Митя, – сказала мать, поправляя на ней пояс.

У Алексея оказались билеты в кино. Они посмотрели «Истребители», а потом зашли в «Мороженое» и съели пломбир. Любе понравилась песенка «Любимый город». Заговорили о летчиках. Алексей рассказал, что с детства мечтал быть авиаконструктором и даже на городских пионерских соревнованиях взял второе место по моделям с бензиновым моторчиком, а потом как-то остыл, увлекся автоматикой и теперь совсем не жалеет об этом.

– Вы знаете, – говорил он, опустив глаза и старательно делая ложечкой ямки в мороженом, – в хорошем автомате есть ведь что-то такое… личное, что ли… Что-то от автора, от его характера, как в ребенке… Я иногда думаю: может злой человек или прохвост какой-нибудь спроектировать порядочный автомат? Ведь это должна быть добрая машина, умная, абсолютно честная, правда?

– Конечно, – согласилась Люба.

– Я, когда впервые увидел действующий автомат, просто-таки оторваться не мог. Пустяковый станочек, наполнение и укупорка стеклянных банок, – а какая чистота, точность и, если хотите, изящество… Взвесит, нальет, укупорит, а потом возьмет вот так, – он охватил концами пальцев стакан с газированной водой и понес его над столом, – и поставит на транспортер. Как человеческая рука – осторожно, мягко…

Люба машинально взглянула на свою руку с коротко остриженными ногтями – чтобы удобнее было стучать по клавишам – и убрала ее со стола.