Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 48 страниц)

ДВАДЦАТЬ ОДНО

1

– Судить? – усмехнулся Кирилл. – А по какой, извините, статье?

На этот вопрос ответить было не легко. Николай Виноградов нахмурился, поправил пальцем очки и посмотрел в окно. Желтый освещенный прямоугольник бежал рядом с вагоном по морщинистой каменной стене. «Урал, – подумал он. – Вот и это прозеваю…» Вагон заметно покачивало.

– Безобразие какое, – сказал он. – Черт знает что…

– Может, я хулиганил? – мягко спросил Кирилл.

Николай помолчал. Нет, этот парень с аккуратно зачесанными густыми, слегка вьющимися волосами и спокойным, чуть-чуть насмешливым взглядом вовсе не хулиганил. Наоборот. Можно сказать, вел он себя всю дорогу даже как-то слишком сдержанно.

Другие ребята горланили, бегали на ходу из вагона в вагон, перепрыгивали с полки на полку, без конца требовали у проводника стаканы, мусорили яичной скорлупой, исчезали на станциях и бегом догоняли поезд, прижимая к груди соленые огурцы или моченые яблоки. Этот же смотрел на все скучающими светлыми глазами, помалкивал и почти не пил.

Между Москвой и Сызранью было много разговоров о Волге, всем хотелось посмотреть на нее, но выяснилось, что Волга будет только в половине первого ночи. С двенадцати все прилипли к окнам, держа ладони козырьком у глаз. Кирилл сказал: «Подумаешь, снега не видели…» – и растянулся на полке, закинув руки за голову.

Действительно, ничего, кроме снега и черного неба, никто не увидел; но в словах Кирилла было что-то неуловимо обидное, как и в его взгляде.

И все же ребята как-то тянулись к нему. Вероятно, дело тут было в ощущении спокойствия и силы, какое исходило от него.

В первый же день он от нечего делать предложил кое-кому из ребят померяться силой. Первому, второму и третьему он перегнул руки, почти не напрягаясь, и сказал: «Эх вы, орлы, а еще на целину едете». Потом к нему подходили еще и еще, и он молча, улыбаясь одними глазами, ставил локоть на вагонный столик и предлагал подошедшему благожелательно приоткрытую, чисто вымытую ладонь. Через полминуты противник сидел красный, а Кирилл, все так же спокойно улыбаясь глазами, говорил что-нибудь насмешливое и немного обидное.

Наконец привели из пятого вагона какого-то верзилу в крохотной кепчонке, с виднеющимся из-под раскрытого ворота полосатым треугольничком тельняшки; после этого никто уже не пытался ставить локоть на столик, а Кирилл весь остаток дня снисходительно и чуть насмешливо улыбался.

На второй день пути он достал из рюкзака колоду карт, задумчиво пощелкал ею, глядя в окно, и предложил пареньку, сидевшему напротив:

– Метнем?

– В «дурака»? – спросил паренек.

– Ты что? – усмехнулся Кирилл. Он выбросил из колоды на столик десятку и туза.

– «Очко»? – сказал паренек. – Я не умею.

– Шляпа, – сказал Кирилл. – Человек должен все уметь.

Паренек нерешительно пожал плечами. Но насмешливый взгляд Кирилла и обаяние спокойной силы, исходившее от него, сделали свое дело, и через полчаса паренек сидел, наморщив коротенькими морщинками лоб, и обдумывал – взять или не взять еще карту.

– Как держишь? – говорил Кирилл, насмешливо щурясь. – Я же у тебя всю игру вижу. Вот так. Надо, брат, свои карты прятать. На доверчивости не проживешь. Ну что? Дать?

Паренек взял карту и просиял.

– Вот видишь, – усмехнулся Кирилл. – А еще говорил «не умею».

Через час на чемодане, поставленном между полками, лежала кучка измятых денег, а паренек сидел наморщив лоб и осторожно прикрыв карты ладонью.

– Дать? – насмешливо улыбался Кирилл.

Паренек долго и мучительно думал, но это мало помогало ему. Прикупал ли он карту или нерешительно останавливался – так или иначе, выигрывал Кирилл. Спокойный и улыбающийся, он небрежно совал измятые бумажки в карман и передавал вспухшую колоду с тем, чтобы через несколько минут снова взять ее своими крепкими, чистыми пальцами.

Рядом сидели и стояли ребята, напряженно следя за происходящим. Гипноз игры уже владел ими, и каждая сторона имела своих болельщиков.

– Может, хватит? – сказал Кирилл, когда паренек в четвертый или пятый раз полез в карман за подкреплением.

– Чего это? – сказал паренек. Его круглое безусое лицо со светленьким пушком на щеках за какой-нибудь час побледнело, глаза стали беспокойными, а на лбу выступили мелкие капельки пота.

– Жаль мне тебя, вот чего, – сказал Кирилл, тасуя колоду.

– Давай, – нахмурился паренек. – Тоже жалельщик нашелся.

– Ладно, – сказал Кирилл. Лицо его стало каменно-жестким, и в глазах погасла улыбка. – Смотри, только маме не жалуйся…

Через час паренек проиграл все деньги, включая и ту половину подъемных, что лежала отдельно, в заднем кармане лыжных брюк.

– Ну как? – спросил Кирилл и щелкнул колодой.

Паренек сидел, хмуро потупившись и растерянно потирая одной рукой другую.

– Вот дает! – прошептал кто-то из болельщиков.

– На заем подписывался? – спросил Кирилл.

Кто-то из ребят хихикнул. Кирилл строго повел холодными серыми глазами.

– Никаких шуток, – сказал он. – Отыграться хочешь? Принимаю рубль за рубль. Ну?

Паренек, закусив губу и плохо видя от стыда и волнения, достал с третьей полки фанерный чемодан. Кирилл равнодушным взглядом следил за тем, как он роется там, переворачивая и сминая заботливо уложенные носки и рубашки. Через полчаса облигации перекочевали к нему в карман. Паренек сидел, покусывая губы, со сжатым обидой сердцем. Он чувствовал себя так, будто проиграл не деньги, а нечто неизмеримо более важное, – он и сам понять не мог что.

– Пиджак у тебя – будь здоров… – насмешливо прищурился Кирилл.

Паренек подумал секунду и молча, слыша удары своего сердца, принялся сбрасывать пиджак. Ох, если бы все повернулось… Может же все вдруг повернуться – вот так же неожиданно, как это случилось. Все было так хорошо…

Он снял пиджак и вынул из карманов паспорт, трудовую книжку, комсомольский билет и путевку. И как раз в этот момент Николай Виноградов подошел с другого конца вагона, протолкнулся между ребятами и увидел все.

Минуту-другую он стоял молча, хмурясь и поправляя пальцем очки. Черт его дернул уснуть…

– Ты что делаешь, Виктор? – тихо спросил он.

– А тебе чего? – не глядя на него, сказал паренек. Бледное лицо его медленно покраснело. – За сколько пойдет? – спросил он у Кирилла неожиданно севшим, хриплым голосом.

– В дым продулся, – сдавленным шепотом сказал кто-то сзади.

Кирилл, усмехаясь одними глазами и всем своим существом ощущая присутствие Николая, нарочито медленно пощупал рукав пиджака. Этот узкогрудый парень в очках был ему чем-то неприятен.

– Триста, – сказал он наконец.

– Давай, – хрипло сказал Виктор.

Кирилл сдал. Виктор посмотрел и сказал: «Себе».

Кирилл посмотрел свои две карты, подумал и взял еще одну. Он накрыл ею те две, взял все три с чемодана и медленно, как только мог, принялся выдвигать третью. Первые две были десятка и девятка… Черт бы подрал этих умников. «Ребята, не шумите… Ребята, не сорите…» Интересно, что он сейчас запоет. Посмотрим…

Кирилл рывком выдвинул карту и бросил все три веером на чемодан. Третья была валет.

Все разом выдохнули: «А-ах…»

Виктор, бледнея, положил свои карты рубашками вверх. Кирилл приподнял их двумя пальцами: десятка пик и десятка червей.

– Что такое «не везет» и как с ним бороться?.. – сказал он и усмехнулся. – Шашлык надо кушать. Понятно?

Он взял пиджак, снова пощупал рукав.

– Ну, а дальше? – спросил Виноградов.

– Садись, сыграем, – сказал Кирилл.

Он медленно, со вкусом перелил колоду из ладони в ладонь. Виноградов помолчал, поправил пальцем очки.

– Послушай, – сказал он как можно спокойнее. – Ты что, серьезно?

– А ты как думаешь? – усмехнулся Кирилл.

– Сколько продул? – все еще спокойно спросил Виноградов, обращаясь к Виктору.

Паренек молчал, ковыряя ногтем ладонь.

– Еще чуток, и без портков остался б, – сказал кто-то сзади.

Все засмеялись. Виктор прикусил губу и наклонил голову.

– Та-ак, – вздохнул Виноградов. Он снова, на этот раз двумя пальцами, большим и указательным, поправил очки.

– Давай возвращай деньги и все такое, – решительной скороговоркой выдохнул он. – Слышишь?

– А ну, к-катись отсюда! – хриплым голосом сказал Виктор. – Тоже член коллегии защитников нашелся… – Он поднял голову, и Виноградов увидел его налившиеся слезами круглые глаза.

Кирилл сидел, медленно переливая карты из ладони в ладонь, и Николай под его спокойным, насмешливым взглядом вдруг ощутил наплыв какого-то тупого, доводящего до ярости бессилия.

Перед самым отъездом его выбрали старшим по вагону. Вероятно, это произошло потому, что он носил очки и что из кармана у него торчала самопишущая ручка. А было ему всего лишь девятнадцать, и так же, как всем, ему хотелось до хрипоты петь под баян, бегать на станциях за солеными огурцами, рискуя отстать от поезда, лихо пить из граненого стакана и чувствовать себя суровым, сильным и отчаянным парнем, которому все нипочем.

Но ответственность есть ответственность. И он с утра до поздней ночи мотался по вагону, утихомиривал, уламывал, улаживал, вел дипломатические разговоры с проводниками и после каждой станции считал ребят глазами, как наседка цыплят.

И не раз уже он ловил на себе насмешливый взгляд этого спокойного парня с аккуратно зачесанными волосами. И хотя они за всю дорогу, до этой злополучной минуты, не сказали друг другу ни слова, между ними с самого начала натянулась невидимая, туго напряженная нить.

Если бы у Николая Виноградова спросили, почему ему так неприятен этот парень, он, пожалуй, не смог бы толком объяснить. То же чувствовал и Кирилл. Но они были как два электрических полюса, и Николай знал, что если они столкнутся, короткого замыкания не миновать.

2

Кирилл холодным взглядом проводил Николая: вот из-за таких и скучно на белом свете… Должно быть, в школе высиживал пятерки, ему бы в пединститут, а он, видите ли, на целину.

Он усмехнулся, положил рюкзак под голову и растянулся на полке. Напротив лежал, прерывисто вздыхая во сне и посапывая коротеньким носом, Виктор, – в желтоватом вагонном сумраке смутно белело его круглое мальчишеское лицо. Ничего, в другой раз умнее будет. Жизнь – это, брат, такая штука, ушами не хлопай…

Он полежал на спине, прислушался к ровному перестуку колес. Вагон уже не покачивало, перевал кончился. Завтра он покажет этому очкарику. Тоже судья нашелся… Он повернулся на бок и спокойно уснул.

Его разбудила предутренняя суета – подъезжали к Челябинску. Кто-то стучал в дверь уборной: «Давай выходи, засел там». Виктор сгорбился на своей полке, хмуро глядя в посеревшее окно. Кирилл, взяв из рюкзака полотенце и мыло, направился в тамбур. Николай Виноградов прошел навстречу с мокрыми волосами, держа очки в руке и щурясь близорукими голубыми глазами. Кирилл отвернулся.

Позже он слышал, как Виноградов, проходя по вагону, сказал: «В Челябинске не расходиться, будет собрание…»

Собрались в красном уголке вокзала; набилось полно, сидели не только на скамьях, но и на покрытых кумачом столах и на подоконниках, Кирилл, спокойно и чуть презрительно улыбаясь, нашел себе место, отыскал глазами Виноградова – тот, наклонившись над столом, чертил что-то на листочке бумаги, вертя в пальцах самопишущую ручку.

– Давай начинай, – сказал кто-то сзади. – А то и в город сходить не успеем.

Виноградов поднял голову.

– Успеем… Прикрой-ка там дверь кто-нибудь. – Он помолчал. – У нас, ребята, случилось чрезвычайное происшествие, как говорится – «чепе».

«Ишь ты», – усмехнулся Кирилл, не спуская улыбающихся глаз с Виноградова. К сердцу его вдруг подступила тяжелая, оглушающая ненависть, и он плохо слышал, что говорит Виноградов, только видел поблескивающие стекла очков и шевелящиеся пухлые розовые губы и светлую щетинку на подбородке. Потом Виноградов кончил, стало тихо, и в тишине кто-то сказал:

– Как говорится, четыре сбоку – и ваших нет. Здорово.

Все коротко хихикнули.

– Тише, – постучал обратным концом ручки Виноградов. – Кто хочет?..

– Я, – неожиданно громко сказал Кирилл.

Он поднялся и, как всегда бывало с ним в подобных случаях, внезапно почувствовал спокойную, трезвую ясность.

– Тут товарищ Виноградов в няньки записался, – начал он, – антимонию развел: мол, стыдно и все такое… – Кирилл сделал паузу и обвел всех улыбающимися глазами. – А я хочу спросить: по какому такому праву он тут устраивает комедию? Может, я хулиганил? Или напился? Шумел? Морду кому набил? Или, может, я сжульничал, нечисто играл и тому подобное? Какой такой закон я нарушил, пусть скажет…

Он снова сделал паузу и обвел всех глазами. Виноградов сидел нахмурившись, глядя в стол и вертя в пальцах ручку.

– Так ты ж с парня чуть портки не снял, – сказал кто-то сзади.

– Подвезет – так и ты с любого снимешь, – обернулся Кирилл. – Игра есть игра, как говорится, сегодня ты, а завтра я, пусть неудачник плачет…

– Запла́чу я, дождешься! – вдруг крикнул Виктор.

До сих пор он сидел, низко наклонившись, ковыряя ногтем ладонь, а теперь выпрямился, и все увидели его покрасневшее круглое лицо и налитые слезами глаза.

– А ты, Виноградов, тоже… – сказал он. – Я ошибку дал, мне и отвечать, в защитниках не нуждаюсь. Понял?

Он поднялся и пошел к выходу, натыкаясь на скамьи.

– Стой! – Верзила в тельняшке двинулся наперерез и загородил дверь. – Погоди, браток, так не пойдет… Ты, пиковая дама, – тихо сказал он, – отдай парню деньги.

– Это что, самосуд? – мягко спросил Кирилл.

– Ходченко! – сказал Виноградов и постучал ручкой об стол. – Давай садись, тут дело не в деньгах.

– А чего он здесь свои законы устанавливать начинает, – пробормотал Ходченко.

– Вот в том-то и беда, – сказал Виноградов.

– Свои законы? – переспросил Кирилл и усмехнулся. – А я тебе, Виноградов, скажу: нравится тебе или не нравится, закон, между прочим, для всех один – кто сумел, тот и сверху.

– Врешь, – сказал Николай и побледнел.

– Нет, не вру, – спокойно сказал Кирилл. – И ты сам это знаешь.

Николай глубоко вздохнул, стараясь унять сердце.

– Кто еще хочет? – сказал он, не глядя на Кирилла.

– А чего тут говорить, – поднялся тщедушный парень в зеленом лыжном костюме, – только зря время тратить. Я считаю: деньги отобрать мы, конечно, не можем – самосуд выходит, пропади они пропадом… – Он помолчал и посмотрел в окно. На путях сипло прогудел паровоз, и окно застлало белым дымом. – А вот путевочку у такого типа отнять – это святое дело.

– Что-о? – переспросил Кирилл.

– Я говорю – путевочку отнять, – спокойно повторил парень. – Ошибка, понимаешь, произошла. Не в ту сторону едешь, вот какая штука…

– Всё? – спросил Виноградов.

Парень молча уселся.

– Будут еще предложения?

В тишине снова прогудел паровоз. Кирилл обвел глазами ребят. Все сидели нахмурившись. Он вдруг вспомнил, как этот, в зеленом, выпил двести граммов в Рузаевке и потом битый час спорил с Виноградовым, кричал: «Не маленькие, не в Артек едем…»

– Ставлю на голосование, – сказал Виноградов. – Кто за? Опустите. Кто против?

Кирилл краем глаза увидел, как Виктор, глядя в пол, поднял над головой руку.

– Понятно, – сказал Виноградов. – Опусти. Кто воздержался?

Было очень тихо. Кирилл заставил себя усмехнуться.

– Сдай путевку, – сказал в тишине Виноградов.

3

Он вышел на ступени вокзала, все еще сохраняя на лице застывшую усмешку. Поправил на плече рюкзак. Падал мартовский мокрый снег; он пошел через площадь, оставляя за собой влажные, черные на белом следы. Постоял у троллейбусной остановки. Люди в очереди, присыпанные снегом, говорили о чем-то своем; свистя роликами, подошел троллейбус. Он занес было ногу на ступеньку, но раздумал и, толкнув кого-то рюкзаком, пошел обратно. Две большие таблицы висели по обе стороны входа в вокзал – прибытие и отправление. Он разыскал во второй строку «Челябинск – Москва», взглянул на часы и направился к двери с вывеской «Билетные кассы».

Все, что произошло сегодня, казалось ему нелепым затянувшимся сном, и он все еще никак не мог проснуться и заставить себя подумать.

– До Москвы, – сказал он, наклонившись к окошечку.

– Только общие, – равнодушно откликнулась кассирша.

– Что? – испуганно переспросил он.

– Я говорю, только общие остались, – металлическим голосом повторила кассирша.

– Давайте, – сказал он и усмехнулся. «Совсем одурел», – подумал он.

Компостер щелкнул, и он снова вышел на площадь. Снег все еще лепил, слепящий и мягкий, и на черных ветвях деревьев в сквере лежали белые шапки. Он вошел в троллейбус, снял с плеча рюкзак, оглянулся сквозь заснеженное стекло на вокзальные часы. Времени оставалось все еще слишком много.

– До центра, – сказал он кондукторше.

– А у нас любой конец – полтинник, – улыбнулась она.

Он спрятал билет в рукавицу, посмотрел в окно. Незнакомый город бежал навстречу в облаках крутящегося снега. Мелькали вывески, люди, дома, и все это жило своей, отдельной жизнью, не имеющей никакого отношения к тому, что случилось сегодня. А что же, собственно, случилось? Ничего особенного в конце концов… Просто эта размазня в очках добилась своего. Но ребята, ребята…

Он прикрыл глаза, увидел лес поднятых рук и скрипнул зубами. «Не в ту сторону едешь»… Ничего, это мы еще посмотрим…»

– Следующая – Кирова, – сказала кондукторша. – Проходите вперед, граждане. Кто до центра спрашивал?

Он поднялся и вышел. Слева белела большая площадь, похожая на пустырь; за снежной пеленой виднелось массивное серое здание, должно быть театр, и еще одно – с кирпичными колоннами, неоштукатуренное, в строительных лесах. Он закинул на плечо рюкзак, шагнул на тротуар, огляделся Справа на длинном темно-сером доме висела вывеска: «Гостиница Южный Урал», и ниже еще одна. «Ресторан». Захотелось есть.

Он прошел несколько шагов, жмурясь от слепящего снега, подумал и вошел в гостиницу. Бородатый швейцар стоял у вертящейся двери. Безногий чистильщик протянул к нему длинные руки со щетками: «Почистим?» Он покачал головой, прошел к гардеробу, оставляя за собой мокрые следы, разделся. Взяв рюкзак за лямки, поднялся во второй этаж.

В ресторане было почти пусто. В конце длинного зала на помосте стояло пианино и покрытый чехлом барабан. Он прошел и сел у окна, поставил рядом с собой рюкзак. Впереди, через два столика, какой-то человек – седоватый, с сердитыми усами – налил из графина пиво в стакан, посмотрел на него и подмигнул. Официантка в тапочках и белой наколке бесшумно подошла и положила перед ним меню. Человек подмигнул еще раз и показал на стул у своего столика.

Через пять минут они сидели вместе.

– Как-никак веселее, – пояснил человек. – На целину? – спросил он и указал глазами на рюкзак.

Кирилл подумал секунду и сказал:

– Да.

– Сразу заметно, – сказал усатый. Он был явно доволен своей наблюдательностью. – Сразу видать, – повторил он, улыбаясь. – Пивка выпьешь?

«Надо бы водки», – подумал Кирилл, но, взглянув на усатого, почему-то осекся и только молча кивнул. Усатый наполнил второй стакан.

– Ну, давай за комсомол… – Он взял стакан кривыми темными пальцами – на большом совсем не было ногтя. – Я ведь тоже из старых комсомольцев, еще Магнитку строил…

Кирилл молча цедил холодное горьковатое пиво.

– Мы, между прочим, когда приехали – тоже на голое место, почище твоей целины, – сказал человек. Он отхлебывал маленькими глоточками, погружая в пену усы, то и дело ставя стакан на стол. – «Через четыре года здесь будет город-сад». Знаешь такое стихотворение?..

Он вздохнул, покачал головой. Лицо у него было тоже темное, будто навек обожженное солнцем, а верхняя половина лба – светлее, как под линейку.

– Как это у. Маяковского? – сказал он и наморщил двухцветный лоб, вспоминая. – «Мы в сотню солнц мартенами воспламеним Сибирь…» Так, что ли? Вот, я на этом самом мартене и посейчас воспламеняю.

Он снова вздохнул и наполнил стаканы.

– Ну, давай за ваши успехи, – сказал он, – чтобы вам на целине удача была. Великое это дело, сынок…

Кирилл молча взял стакан. Дикий, нелепый сон все еще продолжался, и не было сил прервать его, и все вокруг бежало мимо, как незнакомая улица в облаках крутящегося снега, и все жило своей отдельной, недоступной жизнью… Обжечь бы сейчас нутро, залить то, что тлеет там, в глубине. И снова все стало бы легко, невесомо, и можно бы не думать и не слушать…

А усатый все говорил и говорил – видно, соскучился по собеседнику. Рассказал о том, что живет на Магнитке, а сюда приехал на конференцию – делиться опытом; и вот сегодня воскресенье, можно и отдохнуть, да одному в номере скучно, привык все время на людях.

Рассказал он и о том, как строили Магнитку, – в пургу и в зной, без сна и отдыха, днем и ночью, – и что теперь, конечно, время пришло, можно и целину поднимать: техника-то какая!

– Теперь вам, ребята, легче, – сказал он.

«Да, легче», – подумал Кирилл. Он вертел в пальцах пустой стакан, хмуро и сосредоточенно сдвинув брови, и усатый истолковал это по-своему.

– Конечно, первое время по дому скучать будете, эта трудность всегда остается, – сказал он и сочувственно, по-отцовски вздохнул. – Твой поезд когда?

Кирилл взглянул на часы.

– Стало быть, к кустанайскому вас цепляют, – осведомленно сказал усатый. Для точности – а может быть, для того, чтобы показать Кириллу гравированную крышку: «Лучшему сталевару…» – он посмотрел и на свои часы: – Еще чуток посидим…

Он подозвал официантку, заказал два десятка мандаринов и еще графинчик пива. Ресторанный зал постепенно наполнялся. Пришли музыканты – четверо мужчин и женщина с аккордеоном, и сразу стало шумно, бухал барабан, и усатый уже не рассказывал, а только приговаривал: «Заправляйся, брат, витаминами», – и по-отцовски смотрел на Кирилла, и это было совсем уж невыносимо.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал Кирилл, кроша в пальцах пахучую мандариновую корку.

– Ну, иди, сынок, иди… – сказал усатый.

Кирилл оглянулся, ища глазами официантку, полез в карман. Измятые бумажки словно бы обожгли его, он выдернул руку и сунулся в другой карман.

– Ты что? – спросил усатый.

– Да ничего, – нахмурился он. – Рассчитаться надо.

– Ну, это не твоя забота, – сказал усатый. – Иди, иди, пригодятся тебе твои денежки.

Он сердито подтолкнул Кирилла ладонью в спину:

– Иди…

Кирилл поднялся, пожал протянутую руку.

– Ну, смотри! – сказал усатый. Он свирепо нахмурился и поставил дыбом усы. – Смотри там!

Больше он ничего не сказал. Кирилл взял рюкзак и прошел, не оглядываясь, сквозь шум, и разговоры, и барабанное буханье.

Внизу, в вестибюле, было тихо. Безногий чистильщик драил сапоги какому-то военному. Швейцар курил папиросу, пуская дым ноздрями, длинная борода его дымилась.

Кирилл толкнул вертящуюся дверь и вышел на улицу. Снег перестал, к вечеру подморозило. Площадь уже не казалась такой пустынной; видны были дальние дома, синеватые на холодном малиновом небе, и прикрытый свежими сугробами бетонный фонтан в центре. Под ногами поскрипывало.

Он пересек улицу, прошел к троллейбусной остановке, постоял, отвернувшись от ветра, посмотрел на фанерное объявление, криво приколоченное к деревянному столбу: «Требуются токари, слесари, инструментальщики, наладчики, арматурщики…» Список был длинный, в два столбца, а внизу стояло: «В неограниченном количестве».

«Можно бы и остаться», – подумал он. В свои девятнадцать был он уже и токарем, и шофером, и даже месяца два диспетчером в гараже – и все искал чего-то, выгадывал… «Рыба ищет, где глубже…» – подумал он и усмехнулся. Свистя роликами, подошел троллейбус. Он увидел надпись «Парк культуры – вокзал», секунду помедлил и вошел.

Снова побежали навстречу дома, и вывески, и люди, и вскоре он увидел вокзальные часы – они уже светились в ранних пепельных сумерках неярким желтым светом. До поезда оставалось двадцать минут.

Он пошел не торопясь на перрон. Скорый «Челябинск – Москва» стоял на первом пути, у вагонных дверей толпились провожающие. Он нашел свой вагон, вошел и снял с плеча рюкзак. Сразу стало жарко, но он не разделся; сел, опустил голову на руки.

«Граждане пассажиры, – гундосо сказал на перроне репродуктор, – через пять минут с шестого пути отправляется поезд номер пятьдесят девятый. «Челябинск – Кустанай». Просьба к провожающим освободить вагоны».

Он поднял голову и прислушался. Сердце упало куда-то вниз, подскочило и гулко забилось.

«Повторяю, – монотонно пробубнил репродуктор, – через пять минут с шестого пути…»

Кирилл зачем-то взглянул на часы, сунул руку в карман и нащупал измятые бумажки.

– Чепуха… – прошептал он.

Но сердце билось все так же гулко, и внезапно он глубоко вздохнул, оглянулся и, схватив рюкзак, быстро пошел к выходу. Человек с двумя чемоданами попался ему навстречу, он прижался к стене, пропустил его и не помня себя выскочил из вагона и побежал вдоль поезда, на ходу закидывая на плечо рюкзак и оскальзываясь на притоптанном снегу. На втором пути стоял еще один состав, он нырнул под вагон, зацепился за что-то рюкзаком и больно ударился коленом о рельс. Третий, четвертый и пятый пути были свободны. А с шестого, коротко прогудев, медленно тронулся пассажирский «Челябинск – Кустанай».

Он помедлил секунду и побежал наискосок, перепрыгивая через шпалы. Проводники стояли на перекрытых щитками подножках, держа перед собой свернутые желтые флажки. Он зацепился за шпалу, поскользнулся, упал, поднимаясь, увидел прилипшие к освещенным окнам лица и побежал дальше, ловя воздух ртом. Только бы не упасть снова! Никогда еще он не пасовал перед жизнью, не признавал себя побежденным… Ему что-то кричали, и проводник последнего вагона испуганно грозил флажком, но он видел только снег под ногами и бежал, сколько мог. А поезд уходил все дальше и дальше, и вскоре красный огонек хвостового сигнала растаял, растворился в синеющей мгле.

1954