Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 48 страниц)

БУРАН

Все началось совершение неожиданно. С утра еще небо сияло чистейшей голубизной. И никто не приметил, как на горизонте, с северо-восточной стороны, появилась зловещая темная дымка.

Около полудня по безбрежной рыжеватой степи пронесся первый, слабый, как вздох, порыв ветра. Прошлогодний ковыль сухо прошелестел и ненадолго затих. Уже следующий порыв круто пригнул его к земле. На жирно чернеющих вспаханных участках кое-где взвились и побежали зигзагами мутные гривки пыли.

Анатолий Воротынцев, бригадир тракторной бригады, поднимавшей целину на самом отдаленном массиве, в семидесяти километрах от усадьбы МТС, шел в этот момент от полевого вагончика к складу горючего. Холодный гудящий ветер с силой толкнул его в спину, рванул из рук газету. Придерживая на голове ушанку, он обернулся. С севера на юг во всю ширь горизонта двигалась, быстро застилая небо, свинцовая, с клубящимися краями туча. У вагончика загремело, и, звеня, покатилось порожнее ведро. Протяжно и тонко заржала кобыла Самоходка, стоявшая у озера. Дед Семениченко, собиравшийся везти воду трактористам, кричал что-то и размахивал руками, указывая кнутовищем на небо. Бороду его сносило ветром в сторону, и виден был беззвучно раскрывающийся рот. Анатолий, придерживая ушанку, подбежал к деду.

– Беда! – крикнул ему в ухо Семениченко, тыча кнутовищем вверх. – В точности як в тринадцатом году.

– А что это? – спросил Анатолий, с чувством невольного страха глядя, как быстро полдень уступает место сумеркам.

– Буран! – крикнул дед Семениченко. – Зараз даст жизни!

Последний луч солнца скользнул по степи, рыжие ковыли пламенем затрепетали под низким дымно-черным небом, потом сразу все потемнело, погасло, и Анатолий увидел первые снежинки.

Необыкновенно крупные, похожие на клочья ваты, они неслись вместе с ветром, кружась и взлетая на восходящих струях, наполняя все вокруг неистово вертящимся, слепящим мельканием.

Анатолий, пригнувшись, побежал к вагончику. Из приоткрытой двери растерянно выглядывали учетчица Юля и повариха тетя Даша.

– Видали? – крикнул Анатолий, взбегая по ступенькам.

– Господи, – жалостной скороговоркой сказала тетя Даша, – вот наказание, конец света, пропал весь обед.

– Обед, обед… – передразнил Анатолий, быстро стягивая побелевшую на груди гимнастерку.

Он надел поверх нижней рубахи ватник, поднял и отряхнул ушанку и, застегиваясь на ходу, выскочил из вагончика. Дед Семениченко привязывал кобылу на подветренной стороне. Сквозь свист и завывание ветра слышалось тарахтенье мотора, и через минуту среди густого мелькания показался темнеющий корпус трактора. Грузный «С-80», лязгая гусеницами, шел напрямик, чуть левее вагончика.

– Господи твоя воля! – взвизгнула тетя Даша. – Сейчас на кухню наедет!

– Эй! – крикнул Анатолий и побежал наперерез трактору.

– Ты бы, старая, чем божественные слова говорить, запас делала б, – сердито сказал дед Семениченко. – Померзнем же!

Он кинул в вагончик охапку кизячных кирпичей. Трактор остановился в трех метрах от полевой кухни.

– Чего махал? – прогудел тракторист Магамбетов, приоткрыв дверцу.

– Боялся, кухню раздавишь, – сказал Анатолий.

Магамбетов усмехнулся и не торопясь вылез из кабины. За ним спустился прицепщик Хусаинов и сразу, наклонив голову, побежал к вагончику. Магамбетов – огромный, неуклюжий – постоял, глядя в степь узкими черными глазами. Он был в своем замусоленном ватнике и лохматом волчьем треухе, – еще с утра ребята посмеивались над ним.

Анатолий тоже принялся напряженно вглядываться в даль. Вскоре послышалось ровное урчание: темно-серый «ДТ» вывалился из мглы слева. Маленький, улыбающийся Вася Яковенко, с круглым, луноподобным лицом и, как всегда, испачканным коротеньким носом, приоткрыл дверцу.

– С праздничком! – крикнул он.

– Тебе все смех! – махнул рукой Анатолий.

Третья машина подошла через пятнадцать минут.

– Привет героям-полярникам! – высунулся из кабины Виктор Захаров. Ему, видимо, очень нравилось происходящее.

– Рыленкова не видел? – спросил Анатолий.

– Нет, – пожал плечами Захаров.

Он соскочил и стремглав помчался к вагончику. На нем была летняя клетчатая рубаха. Прицепщик его, долговязый Митя Канцыбер, побежал вслед, бодая головой косо летящий снег. Четвертой машины не было слышно.

– Застрял интеллигент… – сказал Анатолий. Он все еще озабоченно вслушивался и вглядывался, щурясь от слепящего снега и придерживая рукой ушанку.

Магамбетов постоял рядом с ним, затем молча полез в кабину своего «С-80» и, высунув руку, почистил темной ладонью ветровое стекло.

– Куда? – крикнул Анатолий. – Смотри, заплутаешься!

Магамбетов не торопясь захлопнул дверцу.

Всего только месяц с небольшим стоял в степи бригадный вагончик; в последних числах марта Магамбетов приволок его сюда, буксируя тросом. Зима упрямилась долго, и ребята с самого начала полностью оценили добрую совесть колхозных плотников из артели «Ак-Кудук». В свежих, пахнувших смолою стенах не было ни единой щели, дверь прикрывалась плотно, и куцая чугунная печка грела достаточно хорошо.

Теперь все лежали и сидели на своих постелях, слушая, как шипит и завывает буран. Митя Канцыбер тренькал на гитаре, подаренной кустанайскими пионерами. Дед Семениченко сидел на корточках у печки, куря и пуская дым в приотворенную дверцу. Красноватые отсветы пробегали по его лицу, а в густой серой бороде дрожали капли растаявшего снега.

Прошло около часа с того времени, как Магамбетов уехал, и все поочередно уже по нескольку раз выглядывали в дверь. Но ни Магамбетов, ни Рыленков со своим прицепщиком не появлялись.

Наконец между порывами ветра послышалось отдаленное тарахтенье.

– А ну, тише! – сказал Анатолий.

Долговязый Канцыбер приглушил ладонью гитару. Все напряженно прислушались.

– Едут, – сказал дед Семениченко.

Он швырнул окурок в огонь, поднялся и приотворил дверь, впустив стайку беснующихся снежинок.

Магамбетовский «С-80» действительно подходил, пропечатывая гусеницами две глубокие колеи в мягком снегу. За ним, тарахтя и оглушительно стреляя из выхлопной трубы, шел старый колесник «ХТЗ» Рыленкова.

Через пять минут Магамбетов и рыленковский прицепщик Сунозов поднялись по ступенькам, стуча сапогами о порог. За ними вошел Рыленков. Магамбетовский ватник болтался на нем, как на вешалке, а испачканный нос казался черным на бледном до синевы, худом лице. Смешливый Вася Яковенко не удержался и прыснул:

– Спасли челюскинца…

Но никто не поддержал его. В тишине Рыленков прошел к своим нарам, сбросил ватник и принялся стягивать рубашку, роняя на пол ломкие пластинки оледеневшего снега.

– Ну и ну!.. – тихо произнес Канцыбер.

– Что там случилось? – спросил Анатолий, хмурясь.

– Зажигание отказало, – глухо сказал Рыленков. Он сбросил и нижнюю рубаху, потемневшую от влаги, и потер ладонями узкую, впалую грудь.

– Все у тебя не как у людей, – брезгливо сказал Анатолий. – Пешком надо было бежать.

– Я ему говорил, – сказал Сунозов, тоже раздеваясь и стуча зубами от холода.

Рыленков молча выдвинул из-под нар потертый коричневый чемодан и достал из него рубашку и заштопанный на локтях свитер. Учетчица Юля вышла из-за пестрой занавески, делившей вагончик на две неравные части.

– Я вам сейчас чаю вскипячу, – сказала она, испуганно глядя, как от брошенной на пол рыленковской одежды натекает длинная овальная лужица.

– Ничего мне не надо, – сказал Рыленков.

– Простудитесь, – робко сказала Юля.

– Н-ничего мне до самой смерти не будет, – слегка заикаясь, повторил Рыленков.

– Герой… – усмехнулся Анатолий.

– Давай кипяти, – сказал Сунозов. – Чего там спрашивать…

Он подошел к печке и присел на корточки, подставив теплу раскрытые ладони. Юля принесла закопченный чайник.

– Вот и отсеялись к праздничку, – сказал в тишине Канцыбер. Он снова взял гитару и принялся перебирать струны.

– У нас на Украине такого и быть не может, – вздохнул Яковенко.

– А здесь, думаешь, кажный раз такое случается? – сказал дед Семениченко. – Это вам, хлопцы, между прочим, природа испытание делает…

Он подошел к двери и выглянул. С севера несло все новые и новые массы снега, и у вагончика лежал уже довольно высокий сугроб. Дед, кряхтя и осторожно нащупывая заметенные снегом ступеньки, спустился и, проваливаясь выше колен, стал пробираться на подветренную сторону, к лошади. Виктор Захаров подошел к двери и тоже поглядел.

– Здорово, – сказал он. – Теперь мы вроде как на дрейфующей станции. «Северный полюс пять».

Яковенко громко расхохотался.

– Чего ты? – обиженно сказал Захаров. – Думаешь, плохо на дрейфующей пожить? Мирово!

– «Мирово», – вздохнул Анатолий. – Имей с пацанами дело…

Он поднялся и, подойдя к печке, плюнул в огонь.

– Юля! – позвал он.

Девушка выглянула, отогнув занавеску.

– Давай-ка посмотрим, – сказал Анатолий, – что там у нас получается.

– Сейчас, – откликнулась она.

Через минуту она вышла, держа в руке обернутую газетой тетрадь.

– Ну-ка, – сказал Анатолий.

Он перелистал аккуратно разграфленные странички. Почерк у Юли был такой, каким пишут старательные ученицы-отличницы, – тонкий, с ровным наклоном вправо и красивыми завитушками в заглавных буквах.

– Вот тебе и мирово, – сказал Анатолий, посмотрев последнюю страницу. – Ты, Захаров, сегодня сколько успел?

– Гектара два с половиной, – отозвался от двери Захаров.

– Ну вот, – сказал Анатолий. – Десять гектаров за тобой осталось. И за Усманом почти столько же.

– Точно, – прогудел Магамбетов и потер ладонью стриженую черную голову.

– А у тебя, Яковенко? – спросил Анатолий.

– Я сегодня три загонки прошел.

– Так… – сказал Анатолий и посмотрел на Рыленкова.

Тот сидел сгорбившись, накинув поверх свитера ватник и глядя в пол воспаленными глазами. С первого дня Анатолий невзлюбил его – то ли за худобу и квелость, то ли за редкое имя Глеб, то ли за излишнюю вежливость. Машину парень знал слабо, да и откуда же: прямо из десятилетки – на трактор…

– Я только одну успел, – сказал Рыленков, сдвинув темные брови и неподвижно глядя в пол. Его сильно знобило.

– Да-а, – процедил Анатолий и захлопнул тетрадь. – Полсотни, выходит, не дотянули.

Сунозов, роняя на печку шипящие капли, налил в кружку кипятку.

– Давай, Глеб, – сказал он.

– Спасибо, не хочу, – качнул головой Рыленков.

Дед Семениченко, обсыпанный снегом, поднялся по ступенькам.

– Ну в точности як в тринадцатом году, – проговорил он, околачивая сапоги у порога.

– Да ну тебя, дед, с твоим тринадцатым годом, – сквозь зубы сказал Анатолий.

Он, не глядя, протянул Юле тетрадь и улегся на свою стоявшую отдельно койку, прикрыв глаза и заложив под голову сжатые кулаки.

В своей родной МТС, на Тамбовщине, Анатолий работал рядовым трактористом. На целину поехал по первому зову. Другие еще только прицеливались, а он уже 22 февраля с утра пораньше смотался на попутной машине в райком комсомола.

Секретарь приветливо вгляделся в его крепкое, чистое лицо с тяжеловатым подбородком и здоровым румянцем на скулах: как-никак первый доброволец по району.

– Это ты молодец, – сказал он. – Правильное решение принял. Поддержим, поддержим…

Повертев ручку, он тут же снял трубку и позвонил в МТС, директору:

– Я думаю, надо удовлетворить просьбу.

Затем в редакцию районной газеты:

– Неплохо бы дать материал, поддержать инициативу. Фото и выступление.

Работник районной газеты, молодой паренек с университетским значком и падающими на лоб волосами, записал в блокнот фамилию, имя-отчество, год рождения, затем сказал:

– Теперь несколько слов насчет мотивов. Ну, что вас увлекло, планы на будущее и так далее…

– Размах другой, – пряча скупую улыбку в уголках губ, сказал Анатолий. – У нас тут не развернешься. Загонки короткие.

Из этого десятка слов паренек умудрился сделать целую статью. Быстро водя ручкой-самопиской, он покрыл три странички блокнота неразборчивыми строчками, затем откинул со лба волосы и предложил Анатолию:

– Завизируйте.

Анатолий неловко взял ручку короткими крепкими пальцами и подписался…

В газете это выглядело совсем неплохо. Правда, на фотографии Анатолий был не очень похож – его причесали и каким-то образом пририсовали галстук. Но зато текст паренек сработал на славу. Анатолий купил три экземпляра газеты. Вечером того же дня на комсомольском митинге в районном Доме культуры его избрали в президиум. Секретарь райкома, сидевший рядом, наклонился к нему и, катая по столу толстый граненый карандаш, прошептал:

– Надо бы выступить…

Через десять минут председательствующий назвал его фамилию. Пробираясь к трибуне, Анатолий натыкался на стулья. Во рту было сухо. Маленький зал казался огромным, и лица расплывались желтыми пятнами. Он осторожно вытащил из кармана газету и положил ее перед собой. Говорил он, не слыша своего голоса, но, кажется, очень громко. Затем спрятал газету в карман и медленно пошел на место, прислушиваясь к аплодисментам. Чуть погодя секретарь наклонился к нему.

– Толково, – прошептал он. – Молодец…

На следующий день в поезде старший по эшелону разыскал Анатолия.

– Воротынцев? – выпалил он, озабоченно листая исписанную вкривь и вкось записную книжку. – Слушай, брат, дело такое: в Сызрани, кажется, митинг будет, давай, брат, готовься, придется выступить.

Он умчался, прежде чем Анатолий успел ответить.

Действительно, в Сызрани к приходу поезда сотни людей стояли на заснеженном перроне. Играл пионерский духовой оркестр, шумно вздыхал паровоз. Анатолий выступил, стоя на подножке вагона, и снова испытал волнующее чувство, слушая грохот аплодисментов.

В Челябинске эшелон простоял с утра до позднего вечера. Днем делегацию целинников возили автобусами в обком комсомола, поили в зале заседаний чаем и кормили бутербродами, и снова Анатолий выступал, и лица слушающих уже не расплывались перед глазами, и казалось, что круглые, гладкие слова из статьи в районной газете – это его собственные слова.

Наутро ребята, притихнув, стояли у окон. Медленно вращаясь под перестук колес, назад уплывала ровная белая степь, до самого горизонта утыканная былинками.

– Вот она, целина… – сказал в тишине кто-то.

Анатолий тоже смотрел молча, прищурив светло-голубые глаза и едва заметно улыбаясь уголками губ.

В Кустанае на привокзальной площади было полно народу. Воздух поблескивал морозными искрами, и над людьми от дыхания вздымался туман. Ребята гуськом выходили, останавливаясь на ступеньках вокзала с чемоданами и рюкзаками, ежась от колючего ветра. Старший по эшелону разыскал Анатолия и потащил его за рукав.

На деревянной, наспех сколоченной трибуне было тесно. Какой-то в кожаном пальто спросил у него фамилию, записал. Щелкали фотоаппараты. Пожилая женщина, волнуясь и часто утирая покрасневший нос кончиком платка, говорила приветствие, и человек в кожаном пальто тихо подсказывал: «Мамаша, в микрофон давайте…»

От новоселов отвечал Анатолий. Слова, усиленные громкоговорителями, гулко взрывались в конце площади, прилетали обратно эхом, и он все время слышал себя как бы со стороны.

Когда он спустился с трибуны, какая-то девушка, румяная не то от мороза, не то от смущения, подбежала к нему и торопливо, надрывая бумагу, развернула большой круглый кулек. Анатолий взял у нее букет. Кинооператор с машинкой, похожей на парикмахерский аппарат для сушки волос, крикнул: «Минуточку!»

Машинка застрекотала. Анатолий сжимал и тряс тонкую ладонь окончательно смутившейся девушки, а темно-алые розы на глазах седели, покрываясь инеем.

В первые дни ребята порядком натерпелись от холода и всяких неустройств. Кое-кто волынил. Иные согревались водкой. Анатолий ходил спокойный, гладко выбритый, трезвый, румяный. В областной газете была напечатана корреспонденция о встрече новоселов. На фото Анатолий стоял у микрофона, решительно выбросив вперед руку с зажатой в ней ушанкой.

Директор Шубаркульской МТС, приехавший за людьми, не то в шутку, не то всерьез сказал, щелкнув пальцем по газетному листу:

– Воротынцева мне давайте, нам запевалы нужны… Ну как, – спросил и у Анатолия. – Согласен?

Тот сдержанно улыбнулся:

– А МТС у вас крупная?

МТС оказалась действительно крупная – пятьдесят тысяч одной целины, не считая старопашки. На первое время приезжих разместили как пришлось – многих взяли к себе старожилы, кое-кто ночевал в холодном эмтээсовском клубе. Шла аттестация, комплектовались бригады, в заснеженном дворе ребята, отогревая дыханием коченеющие пальцы, помогали ремонтникам собирать инвентарь. Поселковая почта работала с утроенной нагрузкой, – уборщица тетя Шура приносила ежедневно в контору не менее двух килограммов писем. Однажды она вынула из потрепанной камышовой кошелки, с которой ходила на почту, увесистую пачку, перевязанную шпагатом.

– И все одному! Мысленное ли дело? – пожала она плечами, передавая пачку секретарше.

Письма были Воротынцеву.

Коротенькие и длинные, напечатанные на машинке или написанные шатким детским почерком – все они были об одном: «Прочитали в газете…», «Смотрели киножурнал…», «Гордимся вами…», «Как устроились на новом месте?..», «Напишите, как работается…»

И в конце обязательно: «Надеемся, что ответите».

Но отвечать было некогда, разве что ночью.

Приходили письма и от редакций: «Несколько слов для наших читателей…» Этим он все же отвечал ив конце приписывал: «Если что не так, поправьте. Пришлите газету».

Как-то само собой вышло, что его назначили бригадиром. Директор вызвал его и сказал:

– Давай принимай бригаду.

Он осторожно усмехнулся – иначе и быть не могло.

На следующий день он ходил по мастерской – чистый, подтянутый, чуть-чуть сдвинув набок ладную каракулевую ушанку, и, заглядывая в записную книжку, скупо цедил:

– Молот, ломик, тиски – весь инструмент чтоб был как часы. Как там заправочный инвентарь? Насос, воронки, бочки – без этого не принимаю. Домкрат? Не знаю, где хотите, хоть из-под земли…

Директор пытался было его унять:

– Послушай, надо ведь поровну, ежели нехватка… – Но, поразмыслив, сказал главинжу: – Придется Воротынцева в первую очередь обеспечить. Видели, опять о нем в газете.

Он получил все. С трудом согласился принять один старый трактор, но зато потребовал новый «С-80» вместо «ДТ». Плуги взял тоже только новые, сеялки – узкорядные; забрал единственный тяжелый каток. Со скрипом зачислил в бригаду Рыленкова.

– Мне студенты ни к чему. – И тут же посадил его на разболтанный, видавший виды «ХТЗ». – Давай ремонтируй…

В конце марта он прочитал в областной газете обращение молодежной бригады Григория Спасиченко ко всем трактористам-новоселам. Ему уже приходилось слышать эту фамилию – во время радиопереклички. Спасиченко говорил с женой и трехлетней дочерью, оставшимися на Украине.

Теперь Спасиченко со своей бригадой брался поднять и засеять четыреста гектаров к пятому мая, сэкономить пятнадцать процентов горючего, взять по девятнадцати центнеров с гектара. Обращению была посвящена и передовая статья.

Прочитав все это, Анатолий нахмурился, сунул в карман газету и пошел к директору. Тот уже сидел над передовицей, делая пометки красным карандашом.

– Видите, обставили… – сказал Анатолий.

– Да-а, – протянул директор и постучал карандашом по обращению. – Надо, брат, откликаться.

– Чего там откликаться, – хмуро сказал Анатолий. – Свой голос надо иметь.

Он посмотрел в окно, на блестящие под солнцем лужи, помолчал.

– Давайте пятьсот гектаров, – сказал он, – к первому мая отсеюсь.

– Ого! – сказал директор. – А не сорвешься?

Анатолий молча усмехнулся.

Ежедневно в шесть часов вечера учетчица Юля передавала на МТС суточную сводку. Для этого пришлось научиться многому: замерять площадь и глубину вспашки, подсчитывать расход горючего и семян, заполнять почасовой график, обращаться с радиостанцией «Урожай»…

Дома, в Винницкой области, Юля работала на сахарном заводе и о своей прежней специальности теперь говорила так:

– Я после семилетки в рафинадном цехе работала, наборщицей…

И, встретив удивленный взгляд, терпеливо поясняла:

– Сахар в пачки набирала. Рафинад.

Приехала она в зеленом лыжном костюмчике и ярко-красных ботиночках-румынках и в первое время основательно мерзла.

– Ошибка в климате произошла, – говорила она, постукивая ногой об ногу и шмыгая покрасневшим носом-пуговкой. Но от резиновых сапог и ватника наотрез отказалась. Так и проходила до тепла.

На краткосрочных курсах учетчиков она, старательно высунув кончик языка, записывала все, что рассказывали главбух и главный агроном. Но более всего понравилось ей изучение рации; жаль было только, что не применялись здесь позывные, например: «…«Звезда», «Звезда»… Я «Земля»…» – а просто надо было говорить: «Никифор Кузьмич, вы меня слышите? Передаю: пахота за сутки пятьдесят шесть, простоев не было, расход горючего: дизельтопки – столько-то, лигроину – столько-то…»

И все же это были лучшие минуты – когда она сидела над рацией, а дед Семениченко уважительно вздыхал: «Техника, ничего не скажешь…»

Тридцать пять раз, день в день, ровно в шесть, – она уже привыкла, ждала этого часа и теперь нетерпеливо посматривала на четко тикающие ходики, висевшие над табуретом, где стояла рация. Буран все еще завывал и шипел, и она беспокоилась насчет слышимости. Впервые за все дни некуда было деть время. Тетя Даша кое-как сготовила на печурке еду – баранину с манной кашей. Виктор Захаров, которому всегда приходило в голову всякое, требовал ради такого случая жарить шашлык на вертеле и даже предлагал для этой цели шомпол от своего охотничьего ружья, но тетя Даша отмахнулась:

– Иди ты со своей железякой…

Юля написала письмо домой:

«Дорогая мамочка, завтра Первое мая, поздравляю тебя с праздником. У нас, правда, сегодня похолодало немножко, но в общем ничего, все в порядке…»

Потом, высунувшись из двери, набрала в кастрюлю пушистого снега, растопила и помыла голову мягкой водой. Тетя Даша спала на своей койке, похрапывая. Юля причесалась, посидела у зеркальца, перебирая влажные кудерьки. Перед отъездом она впервые в жизни сделала в райцентре перманент и сразу же пожалела: ну что за вид, барашек – и все… Она вздохнула, повесила на место зеркальце. «Неужели простудится? – подумала она о Рыленкове. – Какой же он все-таки…»

Она осторожно отогнула краешек занавески. Ребята лежат на койках. Митя Канцыбер, перебирая струны, напевает «Виють витры». Вася Яковенко тихонько подтягивает. Дед Семениченко сидит на корточках, пуская дым в печку, задумчиво глядя в огонь. А он, прикрывшись поверх одеяла ватником, смотрит в залепленное снегом окошко потемневшими глазами – бледный, ни кровинки, как пить дать заболеет.

Она опустила занавеску, вздохнула. Митя спел «Виють витры» и завел другую – «Розпрягайте, хлопцы, коні…». Эту уже знали все, даже Магамбетов, – Юля различила среди других и его гудящий бас.

 
А я пиду в сад зеленый,
В сад крыныченьку копать…
 

Песня сжимала ей сердце, теснила печалью и радостью. Она прикрыла лицо ладонями и слушала, подпевая про себя. «Дома, должно быть, тепло… Скоро вишня зацветет. В мае жуки гудят, как самолеты, ударяются с разлету об листья и об стены и падают – толстые, черные – лапками кверху… Здесь их, наверно, нету. Надо будет у деда Семениченко спросить. А божьи коровки? Посадишь ее на ладонь – маленькую, твердую: «Лети, лети…» Посидит, проползет щекотно на самый кончик, пальца, подумает и вдруг, выпростав прозрачные крылышки, поднимется в воздух. Говорят, это к счастью. Пустяки, конечно, а все же загадываешь, провожаешь глазами: «Лети, лети…»

И вот сама улетела. Мать крепилась, хлопотала, собирала в дорогу, а на вокзале расплакалась: «Куда же ты, доню? Неужто дома тебе места мало?»

Мама, милая мама!.. Ну как ей объяснишь, как расскажешь? Дома, конечно, хорошо и все любо – каждый камешек, и тополи у заводи, и густая белая сирень под окошком, и старый пруд с зеленой ряской. Все там привычно, а сердце просит чего-то большего, широкого, как эта степь. Только, пожалуй, никто этого не поймет, да и самой-то не очень ясно.

Ребята затихли. Она посидела еще немного, задумавшись, затем встряхнулась, посмотрела на ходики, повязала кумачовую косынку. Взяла свою тетрадку и вышла.

– Глеб! – деловитым шепотком сказала она, полистав страницы. – У тебя, значит, сколько всего получается?

– Ты что? – спросил Анатолий, открыв глаза. Он все еще лежал на своей койке, закинув руки за голову.

– Да вот, – сказала Юля и почему-то покраснела, – уточнить хочу, скоро суточную передавать.

– Ты погоди уточнять, – хмуро сказал Анатолий и посмотрел на часы: было сорок минут шестого.

Он поднялся и выглянул, приоткрыв дверь. Буран все еще буйствовал, и горбатый сугроб у вагончика вырос почти вдвое. Он постоял немного, притворил дверь.

– Дай-ка бумажки листок, – сказал он Юле.

Присев на свою койку, подложив под листок тетрадь, он подумал, вертя в пальцах карандаш, и написал:

«Директору Шубаркульской МТС т. Демочкину И. С. Секретарю партбюро т. Жумабаеву. Секретарю КСМ комитета Сильченко. Выполняя взятые на себя обязательства, наша молодежно-комсомольская бригада к международному празднику трудящихся – Дню Первого мая произвела весновспашку целины на площади 525 гектаров, т. е. 105 %, засеяв яровой пшеницей 500 га, т. е. 100 %. задания. Экономия горючего 16 %, смазки – 12 %.

Бригадир Воротынцев А. С».

Он протянул Юле исписанный листок и тетрадь. Уже основательно стемнело, и дед Семениченко, взяв из печки огня, зажег «летучую мышь». Юля подошла поближе к свету и прочитала.

– Что это? – спросила она, подняв глаза.

– Ты что, неграмотная? – небрежно сказал Анатолий. – Рапорт первомайский. Передашь на МТС.

Она прочитала еще раз, сосредоточенно сдвинув брови, – листок чуть-чуть дрожал в ее руке.

– Я… – запнулась она. – А как же те пятьдесят гектаров?

– Ну, это уж не твоя забота, – усмехнулся Анатолий. – Как-нибудь досеем, в долгу не останемся.

– Да… – нерешительно сказала она и взглянула на листок. – Но ведь это же неправда?

В словах этих и во всем ее виде было столько наивного удивления, что Анатолий не выдержал и расхохотался. Рыленков, приподнявшись на локте, внимательно и серьезно посмотрел на нее. Вася Яковенко, не упускавший случая посмеяться, свесился с верхней полки.

– Эх ты, курносая… – снисходительно протянул Анатолий. – Что ж, нам, выходит, из-за такого пустяка первенство терять? Чудачка тоже…

Он улегся на койку. Юля постояла минутку, глядя себе под ноги.

– Я… – снова запнулась она и почему-то взглянула на Рыленкова, – я этого не могу…

– Как? – удивленно переспросил Анатолий.

– Не могу я это передавать, – тихо повторила она.

– Ты что? – сказал Анатолий, приподнимаясь. Он приставил палец ко лбу и выразительно повертел им.

Яковенко прыснул, заслонившись ладонью. Юля нахмурилась и ковырнула носком ботинка присохший к полу расплющенный блинчик грязи.

– Слыхали?.. – проговорил Анатолий, улыбаясь. – Птичка-синичка голос подает.

– А что там такое? – спросил Яковенко. – Ну-ка, покажь.

Он протянул руку, взял листок и, свесившись еще ниже, прочитал, шевеля губами.

– Понятно, – сказал он и, подмигнув, передал листок Магамбетову.

– Зарезала нас природа, – вздохнул Канцыбер и потрогал пальцами струны.

– Ты свою балалайку покудова брось! – жестко сказал Анатолий.

– Командуешь… – пробормотал Канцыбер, но все же отложил гитару.

Юля стояла, сдвинув брови и глядя в пол, маленькая, бледная, в своих зеленых штанах и красных обтерханных румыночках. Слышно было, как свистит буран и как тикают ходики. Листок путешествовал из рук в руки. Последним его взял Рыленков. Он прочитал рапорт, быстро водя по строчкам глазами, посмотрел секунду на Анатолия и сказал:

– Н-на т-твоем месте я бы этого н-не делал.

– На моем месте? – певуче переспросил Анатолий. – Тебе, парень, на моем месте не скоро быть. Ты давай на своем еще подучись… – Он рывком взял у Рыленкова бумагу; у того остался в пальцах оторванный уголок. – Давай, курносая, включай свою технику.

Он поднялся, потянулся до хруста в плечах, зевнул.

– Давай… – повторил он и протянул Юле листок.

Она растерянно оглянулась. Ребята молча смотрели на нее, даже у Васи Яковенко в глазах погас смех.

– Ну! – сказал Анатолий. – Просить тебя, что ли?

Она беспомощно пожала плечами и взяла листок. Рыленков проводил ее напряженным взглядом.

– Тоже еще, пигалица, – усмехнулся Анатолий. Он снова потянулся и лег, подложив под голову руки.

– Если х-хотите, – сказал Рыленков, заикаясь сильнее обычного, – она п-права.

– Посмотрите на него, – презрительно поморщился Анатолий, – как он за бригаду болеет!

– П-послушай… – начал Рыленков. – Если она еще не научилась лгать…

Закончить ему не пришлось. За занавеской Юля сказала:

– Алло! Станция! Станция!

Все почему-то притихли.

– Никифор Кузьмич? – сказала Юля. – Слышите меня? Здравствуйте, Никифор Кузьмич!

Анатолий вытащил из-под головы руки и взглянул на часы. Было ровно шесть.

– Слышите меня? – повторила Юля. – Ничего, все в порядке. Передаю. Пахота нарастающим итогом пятьсот…

Анатолий приподнялся, глядя на занавеску сузившимися глазами. Яковенко не удержался – хихикнул.

– Сев за сутки не уточнила, – сказала Юля. – Буран помешал. Приблизительно двадцать.

– Слыхали? – сквозь зубы сказал Анатолий. – Ах, ты… – Он побледнел и поспешно спустил ноги с койки.

– П-попробуй только! – тихо сказал Рыленков. Он тоже спустил ноги с койки и встал, загородив дорогу.

– А ну! – задохнулся Анатолий.

Все, что накипело в нем за последние минуты, он вложил в толчок. Рыленков покачнулся и сел на койку, но тотчас же вскочил, наклонив голову. На какую-то долю секунды все замерли. И тут Магамбетов с грохотом обрушился сверху. Босой, огромный, с потемневшим скуластым лицом, он почему-то шепотом сказал:

– Уххади!

– Да что вы, хлопцы… – растерянно проговорил Канцыбер. Как и все, он побледнел и приподнялся на койке.

– Уххади! – повторил Магамбетов, суча скрюченными пальцами и еще более нажимая на гортанное «хха». Он не мог сейчас вспомнить никакого другого слова.

– П-погоди, Усман, – сказал, тяжело дыша, Рыленков. – Сейчас разберемся…

– Спасибо! – упал в напряженную тишину голос Юли. – Передам. Вас также.

Что-то щелкнуло, и она вошла, отогнув занавеску. Секунду постояла, глядя поочередно на всех испуганными круглыми глазами, потом сказала:

– С праздником поздравляли, – и растерянно улыбнулась.

– Тьфу! – плюнул Анатолий.

Он рывком повернулся, нахлобучил ушанку и, на ходу влезая в ватник, пошел к выходу. Магамбетов молча шагнул в сторону.

– Кино! – сказал в тишине дед Семениченко.

Анатолий, не оглядываясь, ударил ладонью дверь. Уже совсем стемнело, и в первую секунду он не заметил, что буран прекратился. Сгоряча шагнул несколько раз, проваливаясь выше колен.

Белая тихая степь лежала вокруг под темно-синим глубоким небом, видная до самого горизонта. Тракторы чернели, прикрытые шапками снега. Из вагончика донесся взрыв смеха, и снова стало тихо. Он нагнулся, зачерпнул горстью мягкий холодный снег, глотнул и потер лицо. Сердце все еще колотилось, и у горла стоял колючий комок. Из-за какой-то девчонки сопливой, подумать только! А этот умник… Он на секунду представил себе Рыленкова – и снова задохся от ярости, но тут же рядом всплыло потемневшее лицо Магамбетова, и смешок Васи Яковенко, и напряженный взгляд Мити Канцыбера, и растерянная улыбка Юли. В вагончике снова громко засмеялись. Анатолий скрипнул зубами и пошел прочь, напрямик, по глубокому чистому снегу. Прошел мимо тракторов. Рыленковский колесник стоял в стороне, он пнул его ногой и пошел дальше. Все в голове смешалось, он зачем-то принялся считать шаги, но, досчитав до трехсот, бросил.