Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 48 страниц)

Замкнутое лицо секретаря не выказывает удивления неожиданным ответом.

– Ну, а дальше? – спрашивает он, затянувшись и пустив дым ноздрями.

– Окна в мастерской застеклить. Отеплить помещение. Оштукатурить, грязищу прибрать, побелить. Все это можно своими силами, была бы охота. А потом привести сюда областное начальство, пусть скажет: можем мы дальше на таком оборудовании держаться?

– Так-так… – произносит Никифор Кузьмич. Докурив, он комкает остаток сигареты, хмуро глядя в земляной вязкий пол, покрытый радужными пятнами мазута, сплошь усыпанный мусором, махорочными чинариками, влажной ржавой окалиной, угольной пылью. Притушив и смяв окурок, он незаметно опускает его в карман дождевика. Ширяев останавливается у табельной доски, висящей на облупившейся кирпичной стене.

– А наш Михаил Афанасьевич вот с чего начинает…

Секретарь исподлобья смотрит на жестяные новенькие бирки, белеющие под стеклом.

– По-городскому!.. – усмехается Ширяев. – Чтоб минута в минуту. А что потом слесаря и токари полдня простаивают, в утиле, как старьевщики, роются, подходящий кусок железа ищут, – это уж никого не тревожит. Была бы бирка на месте…

Кашлянув и нахмурясь, секретарь направляется к выходу. После промозглого сумрака мастерской весеннее солнце слепит. Одинокое облако плывет по яркому небу. В дальнем конце двора татакает движок электростанции, – хлопки желтоватого дыма рвутся вкось из невысокой железной трубы. За день изрядно оттаяло – грязь во дворе лоснится, жирно чавкает под сапогами. Рядами стоит новая техника: аккуратные тракторы «ДТ», высокие мощные «С-80». Шеренги сеялок. Пятикорпусные плуги с поднятыми – будто на плечо – предплужниками…

Все это – и солнце, и весенний тревожный ветер, и запах оттаявшей земли, и шеренги машин, – все вместе вдруг вызывает в памяти секретаря далекое воспоминание. Покосившись на Ширяева, – тот шагает рядом, выбирая где ступить, – он спрашивает:

– В армии служили?

– Пришлось.

Никифор Кузьмич вспоминает и это: ряды палаток, посыпанную песком линейку, часового у знамени… Вот уж где была чистота, где был порядок! Да только ли в армии, – ведь и в войну в лесу расположишься, и житья-то всего, может быть, – по пяти пальцам сутки счесть, – а как строились! Землянки ли, шалаши – все честь по чести, для машин – капониры…

Он косится в ту сторону, где приезжие ребята, увязая чуть не по колено, разбирают сцепившиеся зубьями бороны, возятся с ржавыми искореженными плугами. Не хочется думать, что и новую технику ждет та же судьба…

Остановясь у ворот, он наклоняется и долго обскребает щепкой втрое отяжелевшие сапоги. Надо, конечно, поддержать инженера. Парень горячий, пусть нажимает, пока не остыл… Сказать бы ему, чтоб не сдавал, не пасовал. Не пускался бы по течению, как другие. («И я в том числе, и я», – думает Никифор Кузьмич.) Разогнувшись, он говорит:

– Что ж, действуйте, товарищ Ширяев, поддержим… – И, помолчав, добавляет хмуро: – С директором я сегодня же поговорю…

Идя от ворот к конторе, – сторонкой, по слежавшемуся ноздреватому снегу, – он думает о том, что с директорами явно не везет. Прежний был малограмотный, угрюмый, но не дурак, свою выгоду понимал, умел на средней цифре держаться, а этот… В обкоме сказали: человек с дипломом, надо помочь освоиться – советом, стараясь не администрировать, не подменять…

Вздохнув, он поднимается на крыльцо.

Тем временем Ширяев, окликнув заведующего ремонтной мастерской Безладнего, направляется с ним к старым комбайнам, что стоят под самым забором. Присев на корточки, смотрит на сильно прогнувшийся хедер.

– Снегом. Выгнуло. Кажный год, – говорил Безладний.

– Знаете, если б сам не увидел, никогда не поверил бы.

Безладний пожимает широченными плечами. Все у него на редкость крупно – руки, ноги, лицо. Кажется, ему трудно носить пудовый подбородок, – рот у него всегда приоткрыт темной щелью среди сизой небритости. Слова из этой щели выламываются неохотно, поодиночке.

Ширяев приседает у второго, третьего комбайна – всюду хедера выгнулись под тяжестью снега. Заглянув в нутро самоходного «С-4», он останавливается и молча приглашает Безладнего посмотреть. Вся электропроводка снята, – вернее срезана, – и недавно: оставшиеся концы блестят свежей медью.

Пожав плечами, Безладний произносит:

– Раскулачивают. Попривыкали.

– Пойдемте-ка! – с той же краткостью отвечает Ширяев.

Обогнув шеренгу комбайнов, они подходят к отремонтированным автомашинам. Ширяев поднимает один капот за другим. В четвертой – старой трехтонке – на ржавом фоне блока голубеют и ярко краснеют комбайновые провода.

– Чья? – спрашивает Ширяев, будто заразившись у Безладнего.

– Михеева.

– Разыщите.

Присев на подножку, он закуривает, нервно разминая папиросу. Вскоре Безладний возвращается. За ним, сунув руки в карманы залоснившихся ватных штанов, идет Михеев, светловолосый, в короткой стеганке и сбитой на затылок черной кубанке.

– Слушаю вас, – произносит он, остановись и все еще держа руки в карманах.

Ширяев считает в уме до десяти и спокойно спрашивает, кивнув на открытый капот:

– С комбайна сняли?

– С комбайна, – так же спокойно отвечает Михеев.

– Вы понимаете, что сделали?

– Понимаю.

Светлые глаза Михеева напряженно-спокойны. Помолчав, Ширяев говорит:

– По-русски это называется кража.

Кожа на плотно обтянутых скулах Михеева чуть розовеет.

– А простаивать, когда, например, семена вывозить пора, это как по-русски называется? – тихо спрашивает он.

– Так или иначе, кража есть кража.

– Не для себя брал. Для дела.

– Для собственного?

– Для общего.

– Как же для общего, если вы своего же брата комбайнера выпотрошили. Ну пришли бы, сказали…

Тут Михеев срывается. Выдернув из карманов побелевшие кулаки, он говорит:

– Вы, товарищ инженер, без году неделю тут, а рассуждаете смело. Вы на этого идола посмотрите, это ж одно название, что человек. Завмастерской считается, а добейтесь чего-нибудь от него. Он вас обеспечит. Бери, где хочешь, рви, выкручивайся, вот какой тут закон, иначе припухнешь. Кто сумел, тот и съел. А ему с директором – лишь бы день до вечера. Зарплата идет, куры-гуси пасутся… Вы поглядите на это хозяйство ихнее…

– Это хозяйство наше, мы его и будем в порядок приводить, – хмуро перебивает Ширяев. – А с вами, товарищ Михеев, не знаю как. Милиции тут что-то не видно, до нарсуда тоже далеко. Придется своим судом, товарищеским.

Михеев медленно, глубоко вдвигает руки в карманы.

Скулы его бледнеют.

– Что ж, судите, – усмехается он. – Не я первый, не я, видать, и последний… – И помолчав: – Крепко беретесь, товарищ инженер. Только хватит ли силы…

– Хватит. Обещаю..

– Дай бог. Давно ждем. Разрешите идти?

Он поворачивается и уходит. Ширяев смотрит в его чуть сутулую шоферскую спину. Безладний, кашлянув, роняет:

– Шоферюги. Банда.

Обросшая щетиной щель кривится усмешкой. Зудящая ненависть к этому пудовому подбородку, кривой усмешке, равнодушным медвежьим глазкам вдруг охватывает Ширяева.

– Послушайте… – начинает он, но, не досказав, отворачивается и уходит – напрямик по вязко всхлипывающей грязи.

4

А Михаил Афанасьевич после разговора с парторгом возвращается домой в дурном настроении. В темных сенях, встрепенувшись, кудахчут куры. Лида и Лара, завидев его, вспрыгивают, повисают на рукавах.

– Ух вы, понёвы… – бормочет он, улыбаясь. – Ну ладно, раздеться дайте.

За ужином Надя – в который-то раз – затевает разговор насчет работы. В городе она работала монтером-электриком на заводе.

– Неужто здесь для меня дела не найдется?

– А хозяйничать я, что ль, буду? Ты как думаешь?

Надя молчит минутку, глядя, как он дохлебывает щи, и вдруг начинает плакать.

– Ну вот еще, этого не хватало… – Он со стуком отставляет тарелку. – Мало мне достается…

– Молока налить? – спрашивает Надя сквозь слезы.

Поужинав, он отстегивает крючок на брюках и проходит в другую комнату. Часы по-прежнему показывают разное: одни восемь, другие – восемь пятнадцать, третьи – половину девятого. Вздохнув и почесав в затылке, Михаил Афанасьевич снимает пупса-инвалида, лезет в сундук, достает плоскую шкатулку с инструментами.

Затем он долго сидит, склонясь над столом и зажав в глазу часовщичью лупу. На разостланной газете рассыпаны винтики, колесики, синие вороненые пружины… Часовое дело он любит чуть не сызмальства, а бывало, даже и подрабатывал при нужде. Только над этими колесиками и винтиками он отдыхает душой.

Наладив часы, он укладывается. Лида и Лара давно уже спят «валетом» в своей кроватке. Надя возится на кухне, гремит посудой.

Выпростав из-под одеяла розовые ступни, он берет с тумбочки толстую книгу «Исторический материализм» и, раскрыв ее на пятой странице, почти тотчас засыпает. Заглянув, Надя гасит свет. Вскоре и она укладывается, раздевшись в темноте.

Темно уж и в других домах на поселке. Только мастерская полыхает белыми вспышками сварки, да еще в доме главного агронома окна сочатся желтым: там хозяин – сутулый, утомительно вежливый – играет в шахматы с Ширяевым, живущим покуда у него на квартире.

Расставляя фигуры для новой партии, он усмехается – рассказывает, как Михаил Афанасьевич, побывав на ферме, сделал строгое замечание телятнице, – что ж это она, мол, позволяет новорожденному теленку сразу на ноги становиться? Так, представьте, и не понял, отчего все смеются вокруг.

– А мне, знаете, не смешно, – хмурится Ширяев.

– Тут, между прочим, плакать – тоже глаз не хватит. Еще не то услышите. Я уже за десять лет наслушался и насмотрелся.

Он осторожно берет длинными пальцами пешку и, подержав ее в воздухе, делает ход.

«Неужели и я так – через какие-нибудь десять лет?» – думает Ширяев, глядя исподлобья на желтое лицо, на мешки под темными усталыми глазами.

– Ваш ход, молодой человек, – напоминает хозяин.

– Посмотрим… – произносит задумчиво Ширяев, передвигая фигуру.

Так с этим «посмотрим», повторяемым на все лады, как это бывает при игре в шахматы, он ходит до тех пор, покуда хозяин, поглядев внимательно и в глубоком молчании на доску, не произносит:

– Пожалуй, партия ваша…

1954—1964

ГОСТЬ

– Батюшки, да это никак Андрюшин сынок!.. – Женщина всплеснула пухлыми руками.

Паренек, маленький, круглолицый, в стеганом ватнике и ушанке, шмыгнул покрасневшим от холода носом и поправил на плече мешок.

– Ах ты господи, – засуетилась женщина. – Заходи, заходи…

В комнате она снова всплеснула руками и заплакала, шумно сморкаясь. Затем прерывисто вздохнула и прошептала:

– Ну чисто Андрей. Как две капли… Ляля! – громко позвала она. – Поди-ка погляди, какой у нас гость!

Темноглазая девушка с двумя толстыми косами вошла из другой комнаты, держа в руке книжку.

– Это дяди Андрея покойного, – сказала женщина, и глаза ее снова намокли.

– Очень приятно. Ляля, – сказала девушка и протянула узкую теплую ладонь.

– Виктор, – сказал паренек и покраснел.

– Ну, раздевайся, – сказала женщина. – Вот гость-то какой! Надолго ты?

– Я еду на целину, – сказал паренек. – Мы тут эшелоном, до вечера стоять будем.

– Вот тебе раз! – проговорила женщина. – А ты, случаем, не утек из дому?

– Что вы, тетя, – сказал он и покраснел еще сильнее.

– А по правде?

Девушка прикусила губу и потупилась, чтобы не рассмеяться. Паренек нахмурился и пожал плечами. Женщина вздохнула.

– А мама как же? – спросила она.

– Ничего. Привет вам передавала…

Он порылся в своем мешке и вытащил обернутый в магазинную бумагу пакетик.

– Ну вот еще, – сказала женщина, – это зачем…

Она положила пакетик на стол, не разворачивая. На ощупь было похоже на чулки.

– Как же вы там живете? – спросила она.

– Ничего, живем помаленьку.

– Ну, раздевайся, я покушать соберу.

– Спасибо, – степенно ответил он. – Мы завтракали.

– Все равно раздевайся, – сказала она. – Скоро дядя придет, будем обедать. – И вышла.

– Раздевайтесь, пожалуйста, – сказала девушка. От неловкости она все время раскрывала и захлопывала книгу.

Он снял ватник. Ушанка у него свалилась с колен, он поспешно поднял ее.

– Давайте, – сказала девушка, – я повешу.

Она вышла из комнаты. Он пригладил торчащие на макушке волосы и огляделся. В квартире было чисто прибрано, не то что в их московской комнатенке. От его резиновых сапог на блестящий паркет натекла выпуклая темная лужица. Девушка вернулась и снова взялась за книгу…

– На целину, значит? – сказала она.

– Ага, – кивнул он, искоса глядя на лужицу.

Она помолчала, наморщив лоб. Он осторожно шмыгнул носом.

– Десятилетку окончили? – спросила она. Он отрицательно качнул головой.

– Восемь, – сказал он и зачем-то ковырнул ногтем пятнышко на своих лыжных штанах. – Придется теперь в вечернюю поступать.

– А там разве есть?

Он пожал плечами:

– Говорили, будет. При совхозе.

Оба помолчали. Потом он спросил:

– А вы где учитесь?

– В десятом.

– А дальше?

Она пожала плечами.

– На геологический хочется. Не знаю, выйдет ли. Девочек туда неохотно берут. Да и отец возражает.

– Понятно, – сказал он.

Снова помолчали. Она оставила книгу, расплела кончик косы и принялась заплетать потуже.

– У вас тут охотничий магазин далеко? – спросил Виктор.

– Охотничий? – Она заморгала пушистыми ресницами, припоминая. – Кажется, на Кирова.

– А ехать туда как?

– Троллейбусом. Прямо до центра.

Ляля помолчала и спросила:

– А вам зачем же?

– Да так… – сказал он и кашлянул. – Ружье купить надо.

Он хотел сохранить серьезность, но ему не удалось. От улыбки не тронутое бритвой лицо его со светленьким пушком на щеках еще более округлилось.

– Там, на целине, говорят, охота мировая, – сказал он. – Зайцы так и шастают.

Он снова кашлянул и не без труда нахмурился.

– Вот как, – сказала она. – Интересно…

– Съезжу, пожалуй, – сказал он.

– Хотите, я вас провожу? – предложила она. – А то сами еще не найдете.

Она забросила косу за спину и поднялась. В троллейбусе она спросила:

– Небось мама не отпускала?

– Было, – улыбнулся он.

Она протерла пестрой варежкой замерзшее стекло и поглядела на бегущую заснеженную улицу.

– Москва небось красивее?

– Это само собой.

– Обязательно на каникулы съезжу, – сказала она. – Третий год отец обещает. Университет посмотреть охота.

– Надо, – согласился он.

– А вы, конечно, видели?

– Видал, – усмехнулся он. – Я там работал.

– Как? – удивилась она.

– Строили мы.

– А-а…

Она помолчала и взглянула украдкой на его руки. Они лежали на коленях – покрасневшие от холода, тяжеловатые, с короткими пальцами и въевшимися под ногти черными каемками. На левом мизинце не хватало одного сустава. Она поспешно отвела взгляд и сказала:

– Я читала: тех, кто работал, вне конкурса зачисляют.

– Точно, – сказал он. – У нас многие поступили.

– А вы почему же? – спросила она, глядя в окно.

Он помолчал.

– Всем поступать – места не хватит, – сказал он погодя и улыбнулся.

Она поправила шапочку на голове и сказала:

– Нам через одну сходить.

– И потом, матери тоже достается – будь здоров, – сказал он. – Без отца знаете как…

– Следующая Кирова! – пропела сзади кондукторша.

– Будем пробираться, – сказала девушка.

В охотничьем магазине он купил ижевскую одностволку за сто сорок девять рублей. Выбирая ее, он изо всех сил сохранял серьезность, но под конец расплылся в улыбке.

– Мировая вещь, – сказал он, закидывая ремень на плечо. – И недорого.

– А патроны? – сказала она.

– Ах да! – спохватился он.

Деньги лежали у него в боковом кармане, зашпиленном большой английской булавкой. Доставая их, он держал булавку в зубах.

На обратном пути им повстречались пятеро в таких же новеньких ватниках и ушанках. Только у одного на голове была крохотная кепчонка с пуговкой. Из-под кепчонки на лоб свисала косая челка.

– Братцы! – сказал он нарочито скрипучим голосом. – Глядите, теперь всем волкам и зайцам труба: Витька ружжо купил.

– Ладно тебе, баламут, – сказал Виктор, краснея. – Знакомьтесь, ребята, это моя сестра двоюродная.

Все пятеро больно пожали ей руку.

– Слышь, не опаздывай! – крикнул вдогонку тот, что был с челкой.

Дома им открыл полный, небольшого роста человек с мохнатым полотенцем через плечо.

– А-а-а, – нараспев сказал он, – молодежь. Приветствую, приветствую… Будем знакомы.

Он тщательно вытер пальцы, каждый в отдельности, и протянул Виктору мягкую – подушечкой – ладонь.

– Разоблачайтесь, – сказал он. – Обедать будем.

За столом он налил себе и Виктору по рюмке водки. Чокнулись.

– Значит, на целину? – спросил он, выпив и цепляя вилкой селедочный хвостик.

– Ага, – сказал Виктор.

– Ну что ж… Молодцом. – Дядя поглядел на него, жуя селедку. – Лет-то тебе сколько? – спросил он погодя.

– Шестнадцать, семнадцатый, – сказал Виктор.

Дядя вздохнул.

– Ну, а мать как же? Одна теперь останется?

– Зачем, – сказал Виктор. – К осени заберу.

– Вот как? – Дядя покровительственно улыбнулся. – Ну, а где же вы там с матерью жить будете? Уж не в палатке ли?

Он подмигнул тетке, все еще улыбаясь.

– Зачем, – нахмурился Виктор. – Построимся…

– Ох-хо-хо, молодежь, – вздохнул дядя. – Море вам теперь небось по щиколотку, не выше? Ну что ж, желаю… Ксюшенька, добавь-ка щец.

Выпили по второй. Виктор старался есть не прихлебывая. Девушка задумчиво катала по скатерти хлебную крошку, а дядя жевал, глядя на него рассеянно-добродушными, усталыми глазами.

– Дай-ка я и тебе добавлю, – сказала тетя. – Небось кондер надоест еще.

– Спасибо, – сказал он, – не хочется.

От выпитой водки стало жарко и еще почему-то смутно-обидно. Он вытащил скомканный серый платочек и вытер лоб.

– По какой же мы специальности будем? – спросил дядя, покончив со щами.

– Думаю, на трактор, – ответил он.

– Владеешь?

– Научимся.

– М-да, – сказал дядя и поковырял спичкой в зубах. – Трактористы теперь прилично зарабатывают.

И он, оживившись, рассказал об одних знакомых, у которых зять – тракторист, и вот, говорят, за прошлый год одной пшеницы шесть тонн получил, да еще деньгами четыре с половиной тысячи.

– Жить можно, – заключил он. – Вполне. Только охотиться вряд ли придется.

Он рассмеялся, снова подмигнул тетке и взглянул на Лялю. Она все еще катала крошку, потупившись.

– Фантазеры вы… – покачал он головой.

После обеда пили чай с пирогами. Стало смеркаться. Виктор глянул украдкой на часы, опустив руку под стол. Неловко было подниматься сразу же после еды, но выхода не было.

– Пора, – сказал он, краснея и озабоченно хмурясь. – Как бы не опоздать.

– Погоди, – сказала тетка. – На дорогу возьмешь кой-чего.

– Что вы, – испуганно сказал он. – Не надо!

Но она уже хлопотала на кухне и через минуту вошла с большим газетным кульком.

– Ну куда мне! – сказал он.

– Бери, бери. Небось захочется вкусненького… – Она вдруг всхлипнула, и нос у нее покраснел. – Вся повадка Андрюшина… сиротинушка ты моя…

И притянула его к своей пахнущей корицей и сдобным тестом груди.

В передней он, глядя в пол, натянул ватник и надел на плечи мешок.

– Ну! – сказал дядя и размахнулся розовой ладонью. – На новоселье покличешь?

Он молча усмехнулся.

– И чтоб заяц жареный был! – подмигнул дядя и снова расхохотался.

– Будет и заяц, – упрямо пообещал Виктор.

Тетка еще раз притиснула его к своей обширной груди. Потом он протянул руку Ляле, и она пожала ее как-то особенно и, взмахнув ресницами, глянула ему в самую душу. Глаза у нее были дядины и в то же время совсем-совсем другие.

– Ну, счастливо вам оставаться! – сказал он и взял ружье.

Из своей комнаты Ляля видела, как он топтался у остановки – маленький, смешной, сам немножко похожий на зайца со своим торчащим кверху ухом.

Потом его заслонил и будто слизнул троллейбус. На остановке стало пусто.

Она постояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Где-то сзади садилось солнце, и от этого в дальних домах веселым праздничным светом горели все до единого окна. На станции жалобно и призывно крикнул паровоз. В приоткрытую форточку потянуло тонким вечерним холодком, пахнущим весною, и от этого стало грустно и немного тревожно, как бывает перед дальней дорогой. Почему-то вспомнились Витькины руки и то, как он назвал ее сестрой. Она легонько вздохнула и тут же стала думать о другом; и теперь мысль о том, что она скоро уедет из дому и поступит все-таки на геологический, что бы там ни говорили, уже не казалась ей такой туманной и далекой, как прежде. Бродить по горам с молотком и сумкой за плечами, ездить верхом, жить в палатке, видеть пылающие под солнцем вершины… Неужели это действительно будет?

Она широко развела руки, потянулась до хруста в плечах и решительно пошла в столовую, чтобы сказать обо всем отцу и поспорить, если придется.

Но он уже спал в своем кресле, приоткрыв рот и уронив газету, а мать, покряхтывая, затирала мастикой подсохшее круглое пятнышко на блестящем полу.

1955