Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 48 страниц)

Было воскресенье; к двенадцати часам в лекционном зале музея собралось десятка три-четыре слушателей, – вероятно, очень малая часть «болельщиков», интересующихся перспективами городского строительства в Ереване. Впрочем, лекционный зал и не вместил бы больше; это одно из помещений «худжры», проще говоря – один из классов мусульманской духовной школы, находившейся при мечети. Мечеть, память недобрых времен сардарского владычества (теперь здесь разместились музеи – истории города и краеведческий), стоит на проспекте Ленина, напротив крытого рынка, законченного в 1952 году.

Мой друг – он побывал в Ереване тогда – очень хвалил это здание. Оно действительно эффектно и могло понравиться; но за прошедшее десятилетие многое изменилось, мы стали видеть иначе, и теперь крытый рынок представляется громоздким, тяжеловатым. Я побывал там по дороге на лекцию, и мне куда больше понравились горы винограда, яблок, дынь и персиков на прилавках, чем чугунные изображения этих плодов и всякой живности на отлично исполненных литых решетках-витражах.

По пути сюда я успел посмотреть еще кое-что, и прежде всего, конечно, гордость нового Еревана – площадь имени Ленина.

Армении повезло. У ее строителей есть два сокровища: туф и наследие Таманяна.

Зданий, построенных А. И. Таманяном, не так уж много в Ереване. Но все, что он сделал здесь, было как бы ударом камертона. Однажды взятая сильная нота звучит и сегодня, когда Таманяна давно нет.

Широко образованный архитектор, вице-президент Петербургской Академии художеств, он очутился после революции в Тегеране, куда его занесли события и собственные сомнения, и вернулся на родину, чтобы строить. Он приехал в город, куда больше похожий на пыльную большую деревню, беспорядочно слепленную из камня, глины и сырцового кирпича. На тесных немощеных улочках позванивали колокольцами верблюды; женщины с ведрами толпились вокруг луж у водоразборных кранов. Благоустроенные дома можно было пересчитать по пальцам.

Александр Иванович Таманян был автором первого генплана реконструкции Еревана. Этот план, разработанный в 1924 году, оказался первым социалистическим градостроительным планом в нашей стране.

Таманян задумал и распланировал сердце города – площадь Ленина, но успел застроить лишь ее северо-восточную часть. Правительственное здание – оно очерчивает четверть большого овала площади – облицовано артикским туфом, который принято называть розовым, хотя в действительности он имеет много оттенков – от сизо-розового до коричнево-красного цвета жженой охры.

Сочетание этих оттенков придает новым домам Армении особенную живописность. Каждый камень стены кажется мазком, живым ударом кисти. Правда, тут есть опасность некоторой мозаичности, пестроты, если мазки положены неточно.

В этом смысле более благодарен другой материал, другое богатство Армении – колагеранский фельзитовый туф нежно-кремового, теплого тона. Он более однороден, светел и жизнерадостен. Этим камнем облицовано административное здание, очерчивающее другую, юго-западную, четверть овала площади.

Григорян, Исраелян, Сарапян, Сафарян и Аревшатян – вот имена архитекторов, успешно продолжавших замысел Таманяна. Глубокие аркады, плеск воды, опадающей в бассейн, контрасты света и тени, тепла и прохлады, сочетание величественности и уюта – все это сообщает площади особую привлекательность, приближает ее к человеку. Такой площадью, ее цельностью и размахом, ее жизнерадостным звучанием, ее самобытностью, могла бы гордиться любая столица.

Когда Таманян приехал в Армению, в Ереване насчитывалось менее пятидесяти тысяч жителей. Работая над генпланом реконструкции, он исходил из расчета предполагаемого роста до ста пятидесяти тысяч. А к 1959 году население Еревана перевалило за полмиллиона. Город рос в таком темпе, как новые города Урала или Сибири. Планировщики и строители не поспевали за жизнью. Теперь в Ереване прибавилась еще сотня тысяч людей, а строительство ведется по генплану рождения 1951 года, рассчитанному на четыреста пятьдесят тысяч жителей.

Уменье смотреть далеко вперед и считаться с естественным ходом жизни – необходимое качество для людей, занимающихся планированием. Необходимое – но не всегда присущее. Иным очень трудно оторваться от единожды принятых формул, нормативов и «средних» цифр.

Госплан Армении планирует увеличение ассигнований на жилстроительство по общесоюзной формуле прироста населения; между тем хорошо известно, что в Армении эта формула непригодна. Люди здесь особенно чадолюбивы и смотрят на детей как на ценнейшее богатство. Тому есть причины – многовековые гонения, бедствия, истребления…

Тем, кто понимает это, нелегко сладить с непонимающими. Все же сейчас в итоге борьбы мнений пришли к цифре в один миллион – таково предполагаемое население Еревана в 1980 году. Исходя из этой цифры, будет разрабатываться новый генплан. Об этом и рассказал собравшимся Эдуард Аветович Сарапян.

Когда он сказал, что к восьмидесятому году на каждого жителя Еревана придется по комнате, к стрельчатым сводам худжры вознесся дружный вздох. Однако Сарапян не ограничился обнадеживающими картинами будущего. Он говорил и о сегодняшнем дне: о строительстве новых массивов и реконструкции центра и о том, что город на восемьдесят процентов потребности обеспечен школами и всего лишь на пятнадцать процентов – детсадами и яслями. Что кинотеатров по норме необходимо иметь в шесть раз больше, а канализационных сетей – едва ли не вдвое. Что новые дома в Ереване строятся, в сущности, по тем же типовым проектам, что и в Москве (изменены лишь частности), так как и Москва и Ереван отнесены планирующими инстанциями к одному и тому же «четвертому климатическому району»…

Все это признаки «функциональных расстройств» планирования, досадный результат нарушения обратной связи в делах строительства.

Когда Сарапян закончил, ему стали задавать вопросы: «Долго ли еще будут пятиэтажные дома строить без лифтов, ведь наверху не одни молодые живут, там и состаришься», «Что с названиями, неужели фантазии не хватает? Вот есть в центре улица, называется зачем-то «Кривая», «Почему министерство строительства не дает гарантийные паспорта на жилые дома? Чувствуют, значит, что качество хромает?», «А что с внутриквартальной застройкой? Уходим на периферию, новые массивы строим, а в центре, отойди в сторону на десять шагов, – старье, сплошная глина», «Как будет отмечаться юбилей города, ведь скоро уже дветысячисемьсотпятидесятилетие – тьфу, и не выговоришь, – так, может быть, стоит объявить юбилейную пятилетку, как следует подготовиться?»…

Неужели же Еревану без малого 2750 лет? Ровесник Вавилона, Рима… А ведь не похоже.

Если поинтересуетесь, вам покажут в историческом музее Армении каменную плиту с клинописью, найденную археологами на берегу Севана, – там упомянута крепость Еребуни, построенная урартским царем; а недавно на окраине города (на юго-востоке, холм Аримбер) раскопаны остатки этой крепости, относящиеся к восьмому веку до нашей эры. Вот как далеко тянется нить истории города!

Но – в отличие от Тбилиси – нить эта здесь незрима. Страницы каменной летописи сожжены, разбиты, погребены в земле; самый древний город нашей страны кажется с первого взгляда едва ли не самым юным.

Бродя по незнакомым улицам, поневоле отмечаешь взглядом новопостроенные дома. В Ереване я поймал себя на том, что ищу старые. Поначалу мне это удавалось плохо: я ходил по магистралям.

Говорят, Ереван – один из красивейших городов Советского Союза. Не стану ни-подтверждать, ни отрицать. Могу лишь сказать: один из самых приятных и любопытных.

Прогуляемся вместе по его улицам. Для начала свернем с площади Ленина на улицу Амиряна – добротно и со вкусом застроенную, сплошь новую и в то же время удивительно обжитую. Пройдем мимо школы имени Чаренца; в зеленом газоне перед зданием стоит его бюст – собственно, не бюст, а возникающая из узкой каменной призмы голова поэта; здесь умеют делать такие вещи. Дойдем до проспекта Ленина, постоим на углу. Налево – проспект полого спускается к ущелью Раздана. Направо – пологий подъем, замыкающийся вдали серым прямоугольником Матенадарана.

Это – знаменитейшее на весь мир хранилище древних рукописей и книг. Гранитное здание как бы врублено в скалу, на которой пылает осеннее пламя деревьев. Не станем входить внутрь – это у нас еще впереди; поднимемся по крутым склонам на самый верх Канакерского плато – туда, где стоит опустевший постамент из темно-серого ереванского туфа.

Нет, постаментом это, пожалуй, не назовешь. Глухая, суровая безоконная башня тридцатипятиметровой высоты с ризалитами по углам, с массивной бронзовой дверью в полукруглом уступчатом портале, сплошь покрытом резьбой по камню. Внутри полагалось быть музею. А наверху… Надо высоко задрать голову, чтобы увидеть верх, где стояла статуя размером в шестнадцать с половиной метров. Теперь ее нет.

Стоит внимательно посмотреть резьбу портала. Степанян и Мирзоян, замечательные резчики, покрыли наличник сплошной лентой узора, состоящей из девятнадцати соединенных кругов-розеток. На первый взгляд они покажутся вам одинаковыми. Но приглядитесь: все они различны по внутреннему рисунку, ни одна подробность не повторяется дважды.

Лейтмотив армянской резьбы – гранатовые ветви о плодами, виноградная лоза. Вариации беспредельно разнообразны. В армянской резьбе – быть может, как ни в одном другом искусстве – выразилось стремление к разнообразию – самое природное из природных свойств человека.

В Армении не любят симметрии. Даже чугунные круги-решетки вокруг деревьев на проспекте Ленина нарисованы несимметрично. Быть может, поэтому так неуместно выглядят здесь дома-близнецы в новостроящемся массиве, хоть, они облицованы сизо-розовым артикским туфом и строятся, надо сказать, куда добротнее, чем во многих других городах.

Архитекторы современной Армении – дети своего народа; им так же свойственна любовь к разнообразию, как и армянским резчикам по камню. И они, наверное, задумываются над тем, как избежать монотонности в массовой застройке. Эдуард Аветович Сарапян надеется на разновысотность – на Конде намерены ставить многоэтажные дома башенного типа вперемежку с малоэтажными. Наверное, это один из возможных путей – но лишь один.

Разнообразие, как неотъемлемое условие человечности, – общая для всех забота; надо, чтобы по улицам новых массивов было так же приятно прогуляться пешком, как по улице Карла Маркса или улице Баграмяна в Ереване. И чтобы захотелось, как на улице Таманяна, присесть и поглядеть вокруг себя.

Кажется, это лучшая из новых улиц, какие я видел где-либо. Тихая, непроезжая, замкнутая в конце подпорной стенкой (по серому камню стекает вода в бассейн, по сторонам две лестницы ведут в гору, на верху ее – тополя). Бульвар с дорожками зернистого красно-лилового песка, скамьи, подстриженные деревья. В начале улицы по сторонам два девятиэтажных объема с лоджиями, к ним примыкают пятиэтажные дома, облицованные смугло-желтым фельзитовым туфом. Они скупо расчленены по горизонтали простым карнизом над окнами второго этажа. Они не изуродованы аляповатыми вывесками. «Дом моделей», «Кафе», «Воды – мороженое» – все это выполнено из небольших отдельных букв цвета тусклого серебра. Нет фонарных столбов; световые плафоны подвешены на растяжках, аккуратно ввинченных концами в стены. А ведь бывает сплошь и рядом иначе: одни построили, отделали, затем пришли другие, пробили дырку для подвески, желобок для электропроводки или еще чего-нибудь, замазали кое-как алебастром – так и осталось на веки вечные. Ничто, кажется, не способно привести меня в большее отчаяние, чем следы такого небрежения к «чужому» труду.

Давно я не испытывал такой умиротворенности, как на улице Таманяна. Человечность, покой, солнечное тепло…

Но теперь мы с вами не на улице Таманяна, а на самом верху Канакерского плато, в парке Зейтун. Перед нами внизу прямая лента проспекта Ленина; он спускается к ущелью Зангу-Раздана (река имеет два равноправных имени). Перепад уровней между Канакером и берегами реки – около трехсот метров; наверху и внизу – два разных микроклимата: здесь прохладнее и суше, там влажнее и жарче.

Справа на северо-востоке – отроги Гегамского хребта, слева – рыжеватые возвышенности Апаранского плато. Город лежит в широкой ложбине, спускаясь к югу – туда, где в самой дальней дали встает над горизонтом двуглавая гора, носящая, как и Зангу-Раздан, два имени: Арарат или, нежнее, Масис.

Иногда вы видите ее, как сейчас, в дымке марева, и ее вершины кажутся чуть темнее неба. В другой раз они будут сиять белизной в синеве. Куда бы, в какой конец Армении вы ни направились, повсюду вы станете искать эти вершины взглядом, забывая, что не отовсюду они видны. Потому что Арарат-Масис – это как бы душа Армении, его не отделишь от ее песен и сказок, не оторвешь от ее пейзажа, ее истории.

Если вы устали, можно посидеть на скамье в аллеях парка, сплошь усыпанных опавшими листьями (в старом Ереване, говорят, был один чахлый бульварчик).

Вечереет. Спустимся с Канакерского плато вниз. На проспекте Ленина бронзовеют чинары; пацан в школьной форме, встав на цыпочки и сдвинув назад фуражку, пьет родниковую воду из фонтанчика на углу. Женщина продает цветы – не то хризантемы, не то махровые астры, их полным-полно в туго набитой корзине, белеющей в сумерках. Дикий виноград оплетает фонарные столбы, добираясь до проводов; окна кое-где уже светятся, а фонари еще не зажглись. В газоне среди цветущего шалфея спит желтая пастушеская собака. Людской говор, шорох шин, красные искорки стоп-сигналов… Прекрасный предвечерний час в незнакомом городе – никуда не торопишься, не знаешь, что ждет тебя за углом.

Свернем в незнакомую улочку, где двухцветный «Москвич» кряхтит и фыркает недовольно – не может развернуться. Тут своя, особенная жизнь: сырцовые или каменные заборы, калитки, ступеньки вверх-вниз, туго слепленные боками дома; на покосившейся деревянной террасе под голой электролампой человек в майке читает газету. Соседки переговариваются, высунувшись из окон.

Сквозь все это и прорастает новый город. Сарапян рассказывал, что для участка под один современный дом приходится отселять по сотне семейств. Трудно. И все же – еще десяток, полтора десятка лет, и сардарский Ереван исчезнет бесследно. Местные люди подумывают, что следовало бы сохранить (кажется, в районе Конда) уголок старого города на память потомкам и для удовольствия приезжих любителей живописной старины.

14

В стране камня дороги торят навечно. Шоссе, по которому мы ехали, было ветвью Большой царской дороги, по которой каких-нибудь две с половиной тысячи лет назад гонцы «царя царей» эстафетой несли приказы из Парфии в Мидию.

Об этим стал рассказывать Виген Гайкович Хечумян, знаток и любитель армянской древности, как только мы выехали из Еревана на юго-восток. Перед нами открылось Аванское ущелье, и Виген Гайкович отвлекся от древних времен, чтобы рассказать об огромных залежах каменной соли, обнаруженных здесь в прошлом году (пласт толщиной до двухсот метров). Затем он указал на обращенные к югу склоны холмов, поросшие рядами молоденьких, метрового роста, деревьев. Было похоже на большой детский сад; оказалось, это часть гигантского сада, скорее – фруктового леса площадью девятьсот пятьдесят гектаров. Справа от дороги перемежались ряды абрикоса, персика, вишни; слева – молодые яблоньки. Виген Гайкович стал говорить, что все это – дело рук, вернее, души одного хорошего человека по имени Цолак Сафарян. Он задумал превратить нагие нагорья юго-восточнее Еревана в цветущий сад, откуда станут брать больше фруктов, чем дает теперь Араратская долина.

Сафарян предложил устроить в ущелье близ Дзорахпюра озеро площадью пятнадцать гектаров для орошения; теперь это уже делается. Выстроены поселки, где живут люди, вынянчивающие сад. Пошел всего лишь третий год, как в борозды были положены первые тонны абрикосовых косточек, – и вот они, юные деревца, уже по-взрослому (и по-разному) встречающие осень. Одни – сизо-багряными красками листьев, другие – лимонной желтизной…

Я не знал, что персиковое дерево уже с трех лет дает плоды, но старится рано – к семи годам. Поэтому персики здесь сажают в шахматном порядке – между вишнями и абрикосами, – чтобы подсадить новые в свое время. Рассказав об этом, Виген Гайкович стал говорить, что Сафарян хочет развести в будущем саду-лесу еще и фазанов, но вдруг умолк и тронул шофера рукой. Машина остановилась.

– Выйдемте, – сказал Хечумян, – хочу кое-что вам показать.

Дорога проходила в ложбине. Слева по склону тянулись рядами деревца, справа на гребне стояло сооружение из тепло-желтого туфа. Это был как бы портал с треугольным пологим фронтоном и полукруглой сквозной аркой, в проеме которой синело небо. Туда вели шестнадцать каменных ступеней.

Как только я ступил на первую, в низу арки показалось снежно-белое пятнышко в синеве.

– Идите не торопясь, – сказал Хечумян.

Но я и сам уже понял, что́ меня ждет: в проеме арки вырастал Арарат.

С каждым шагом, с каждой новой ступенью он поднимался все выше, и вот наконец две белоголовые горы вписались в полукружие, вошли в него, как часть памятника. Потому что это и был памятник Егише Чаренцу, поэту призыва двадцатых годов, самому известному и любимому из молодых поэтов Советской Армении.

– Вы, я думаю, слышали, что с ним случилось, – сказал Хечумян. – Год смерти мы знаем – тридцать седьмой, а где могила – неизвестно. Вот и решили – вместо могилы…

В тени полукруглого свода – каменный стол и каменная скамья для путника; родниковая вода стекает, звеня, в долбленую чашу.

– Это сделал Рафо Исраелян, – сказал Виген Гайкович, – наш талантливый архитектор.

Мы напились по очереди, наклоняясь к звенящей струе. Долина курилась утренней дымкой. Убегающий книзу склон холма был исчерчен строчками деревьев-подростков.

В полукружие арки врезано:

«Весь свет пройди, светлее Арарата вершины нет… Егише Чаренц».

Еще тридцать километров отделяло нас от цели. Мы поднимались к Гарнийскому плато; горы вырастали впереди, мохнатые и рыжие, как верблюжьи горбы. Потом начался спуск в новое ущелье. На крутом повороте гладкошерстая бронзовая львица с кошачьей мордой и сосцами, как у римской волчицы, указывала поднятой лапой путь; на базальте цоколя было выбито: «Гегард».

Еще несколько минут, и впереди показался небольшой конический купол на круглом барабане с узкими окнами.

Пещерный монастырь Айриванк (или Гегард) был основан в четвертом веке. В десятом его опустошили арабы, в двенадцатом он снова поднялся и вот уже восьмое столетие стоит здесь свидетельством состязания человека с каменными горами.

Гегард стоит среди сурового и прекрасного хаоса седых базальтовых скал и столбов, среди пожара осенних деревьев, среди каменных диких башен, уходящих под самое небо, среди первозданности, неописуемой словами. Гегард побеждает горы, маленький среди их суровой огромности: он создан человеком.

Не знаю, как именно, каким способом изваяна, вырублена в нутре горы пещерная церковь – вся целиком, с куполом, колоннами, алтарем, без единого шва, без возможности поправить что-либо, сдвинуть, убавить или дополнить. Это сделали в 1283 году зодчий Галдзак и армянские каменотесы на месте пещеры со священным родником. Столетия утекли, родник не иссяк; в призрачном желтоватом свете, проникающем сквозь прорубленное в верху купола круглое отверстие, видны монетки, они лежат на дне выдолбленной в камне чаши, как и во многих других местах, куда хочется вернуться.

Теперь там лежит и моя монетка; вернусь ли – не знаю, а хотелось бы.

В Гегарде есть еще две скальные церкви; они соединены между собой «телефоном» – продолбленными в камне трубами, удивительно хорошо передающими звук, даже шепот. Вообще акустика этих сооружений своеобычна: голос отдается от камня, как от деки музыкального инструмента. Пение хора, должно быть, звучало здесь с органной, гудящей силой.

Есть еще здесь долбленые кельи, есть пещерные часовенки «жаматуны» с язычками копоти и прилепленными к камню восковыми огарками; много «хачкаров» – каменных плит с рельефными крестами, окруженными тончайшей резьбой; конечно же не найдешь двух одинаковых. Бесконечные вариации излюбленных армянских мотивов: переплетения лозы, виноградные кисти, гранат…

Хачкары – это как бы знак благодарности или задабривания наперед, они имеют, в сущности, то же значение, что и «матах» – обряд жертвоприношения, сохранившийся в армяно-григорианской церкви еще со времен язычества.

На все есть свои причины; церковь древней Армении противостояла напору византийской и римско-католической церкви, ей необходимо было обособиться. В годины, вернее, века нашествий, горя и слез, когда вокруг рушилось все, армянские монастыри оставались последним оплотом единства; за их стенами укрывались поэты и летописцы, там хранились рукописи ученых, да и сами они сохранялись для будущих поколений как несгораемая страница каменной летописи, как воплощение созидательной силы народа (Аветик Исаакян написал «Гимн армянскому зодчеству», там есть такие строки: «О, как верил народ мой страдающий вам! В скорби светел душою и сердцем высок, видел он, припадая к замшелым камням, в славе прошлого – будущей славы залог»).

Церковь Катогике монастыря Гегард построена в 1215 году. Мы вошли под ее невысокие своды. Было прохладно и тихо; в углу за столиком сидел нестарый монах. Он подсчитывал что-то на счетах, ведя пальцем по длинному столбцу цифр (вот они, крайности века, – на вселенском соборе в Риме все подсчеты вели две быстродействующие кибернетические машины). Горка тонких восковых свечей лежала на потемневшей серебряной тарелке. В глубине, направо от алтаря, висела на стене одинокая небольшая картина. Это была наивно исполненная масляными красками копия «Сикстинской мадонны» Рафаэля. В нижнем углу виднелась подпись дарителя и дата – «1947». Возможно, даритель был одним из тех, кто видел Сикстину в 1945-м, у нас в батальоне, в Дрездене или в Пильнице – как знать…

В монастырском дворе было пусто. Шаги отдавались гулко от истертых веками каменных плит. Ящерицы грелись на солнце под хачкарами. В глубокой закопченной нише висел на цепях котел. Здесь будут, как и полтысячи лет назад, варить освежеванного барашка. Сейчас его заколют на берегу шумящей горной реки, среди седых камней и пылания осени, окропят теплой кровью церковный порог, а затем сварят, не позабыв о соли, перце и пахучих травах, и станут есть, запивая вином и угощая всех, кто окажется поблизости.

Хотели угостить и меня (барашка привезли трое: отец, мать и сын, с виду деревенские жители, колхозники), и я не прочь был остаться, поговорить о живучих суевериях, если бы позволило время. Но время перевалило за полдень, спутнику моему пора было возвращаться, а мне хотелось еще заехать в Гарни – посмотреть единственный в нашей стране античный храм, вернее – его развалины.

15

Крепость Гарни начиная с третьего века до нашей эры была летней резиденцией армянских царей. Ее разрушали дважды – римляне и арабы; она стояла над обрывистым глубоким ущельем на юго-западной оконечности Гарнийского плато – на оконечности, похожей на треугольный мыс, вдающийся в море воздуха с дальним берегом гор. Вход и теперь стерегут остатки крепостных стен из огромных, искусно отесанных базальтовых квадров, сложенных насухо и соединенных железными скрепами.

Из синевато-черного звенящего базальта высечен и Гарнийский храм, раскопанный Николаем Яковлевичем Марром.

Я не бывал в Греции, не поднимался на Акрополь. Но теперь, думаю, многое там показалось бы мне знакомым. Я обошел вокруг храма, обмерил его шагами: в ширину шесть, в глубину девять, только и всего.

Классическая пропорция, девять крутых – не по нынешнему шагу – ступеней ведут с торца на высокий подиум, где стоят остатки ионических колонн, окружавших некогда целлу храма. Вокруг – среди сухой травы и осенних кустов миндаля – лежат капители, базы, куски антаблементов. Желтые листья опадают на черный камень, на изваянные девятнадцать веков назад изгибы аканта и виноградной лозы, как будто эллинские по форме, но чем-то уже сродные музыке здешней, мелодиям армянских камнерезов.

«Мы – античная нация… – писал Микаэл Налбандян. – Что могут нам напомнить средние века? – Разрушение, плен, резню, кровь, огонь, голод, мрак и смерть…»

Гарни напоминает о другом. Гарни напоминает о тех временах, когда Армения простиралась от Каспийского моря до Средиземного, от Киликийского Тавра до Мидийских гор. О временах, когда здесь находили приют философы и ученые, бежавшие от преследований завоевателей-римлян. О временах, когда Армения, восприняв эллинскую культуру, обогащала ее своими красками, своими линиями, творческим духом своего народа.

За храмом несколько лет назад раскопали небольшое сооружение площадью три на три метра с мозаичным полом, выложенным из множества крошечных камушков – колотых самоцветов. Тут была баня – вероятно, храмовая, а может быть, и дворцовая. Оливково-зеленоватые, розовые, охристо-коричневые и черные пятнышки складываются в изображения странных существ – русалок мужского рода (эллины их называли ихтиокентаврами), у них бородатые лица, туловища рыб и лошадиные копыта. Там изображены еще попросту рыбы, дельфины, рыбаки, женщины – и надо всем этим греческая надпись: «Работали, ничего не получая». Это обращенная в будущее жалоба художников-рабов.

Неподалеку от бани обнаруживается врытый в желтую землю кувшин – «карас», – в таких не только держали вино, но и прятали в дни нашествий все, что можно было.

Направо по склону холма тянутся порыжелые виноградники; там в перепаханном грунте среди узловатых лоз нетрудно найти осколки амфор, кувшинов, тарелок. За каких-нибудь полчаса я набил карманы черепками, младшему из которых было куда больше тысячи лет. А старший – черный, «задымленный» – принадлежал к тем правременам, когда поливы еще не знали.

Пора было уходить. Я подошел к оконечности мыса. Далеко внизу пенился и шумел по камням Азат. Ущелье наливалось синевой, оттуда, из предвечерней сини, вздымались горящие свечи тополей, по-особенному стройных тополей Армении. Орех, абрикос, миндаль и вишня пылали на все лады оранжевыми и пурпурными кронами. Крутизна тянула вниз, я взялся рукой за дикий камень, торчащий на самой кромке, и вдруг увидел, что весь он покрыт беспорядочными мазками, – так, уйдя в работу, художник отирает, не глядя, кисть… Это была Армения Сарьяна; может быть, именно он отирал кисть об этот камень.

Держась за него, я наклонился над ущельем. Какое-то здание, маленькое отсюда, очень современное – прямоугольность, белизна и стекло, дом отдыха или санаторий, – стояло на скале у самой реки. Среди горячих красок осени прохладно зеленела луговина, по ней бродили, щипля траву, две лошади – вороная и белая. Как редко случается теперь увидеть коня – да еще такого, сказочно длиннохвостого и длинногривого, свободного! Я вспомнил о Карабахе и еще, что Армения славилась лошадьми в библейские времена, об этом упоминает пророк Иезекиил.

Снизу донеслось едва слышное протяжное ржание. Хочешь не хочешь, пора было уходить. Рыжая безрогая телка, треща ветвями, вышла из кустов и остановилась, что-то жуя и глядя на нас волооким взором.

На обломке антаблемента сидела босоногая девочка в ситцевом выцветшем платье, с упавшей на смуглый лоб прядью волос. На земле стоял кувшин с мутно-розовой жидкостью и два граненых стакана. Это было «мачари», семидневное молодое вино, оно щиплет язык и пьется легко, но после второго стакана вам хочется обнять весь мир.

16

Километрах в двадцати пяти на юго-запад от Гарни стоит райцентр Арташат, пограничный городок на берегу Аракса, – тоже единственное в своем роде место. Там был разыгран первый достоверно известный нам спектакль в истории театра народов СССР.

И поскольку этот спектакль – трагедия Еврипида «Вакханки» – переплелся удивительно тесно с одним из кровавых спектаклей общечеловеческой истории, не могу удержаться от того, чтобы не рассказать о нем подробнее.

Это произошло ровно две тысячи лет назад, когда Арташат был не райцентром, а столицей, где царствовал Артавазд, сын «царя царей» Тиграна Второго, построившего в прежней столице, в Тигранакерте, большой амфитеатр на склоне горы, на манер эллинских, для представления трагедий и комедий.

В шестьдесят девятом году до нашей эры римский полководец Лукулл разгромил Тиграна и разрушил Тигранакерт. Еще через шесть лет «царь царей» явился в стан другого римского полководца – Помпея, снял с головы царскую тиару и пал на колени. Армения была измучена войнами, старик Тигран (ему шел семьдесят шестой год) хотел мира – и добился его. Он прожил еще десять лет и завещал Артавазду жить в союзе с Римом.

Но это было не так-то легко. Армения – такова уж была ее историческая судьба – стояла на стыке враждующих сил («на грани двух разных, спорящих миров», – сказал Брюсов). Через нее – с юга, севера, и запада – прокатывались волны разрушительных войн. Она стонала веками под гневом Парфии, и на ее же земле Александр Македонский громил парфян. Затем появились римляне…

Положение Артавазда было сложным. В Армении не могли простить римлянам недавно пережитых унижений; их здесь считали варварами, уничтожившими культуру Эллады. Века парфянского владычества тоже не миновали бесследно: простой люд свыкся в конечном счете со многими обычаями и – если уж выбирать – предпочитал парфян и Элладе и Риму.

Сам Артавазд, как и весь «верхний слой» Армении, принадлежал к филэллинам. Он говорил по-гречески, сочинял на этом языке трагедии и выписывал ко двору актеров-эллинов; он любил театр, и может быть, сам выступал на сцене вместе с актерами, как сирийский царь Антиох или император Нерон. Впрочем, это всего лишь предположение; в конечном счете любой царь или тиран – в своем роде лицедей, играющий на сцене истории.

Царь Артавазд, надо сказать, играл свою роль довольно ловко. Он хитро лавировал между Римом и Парфией, пока это было возможно, сближаясь то с теми, то с другими, обещая каждому союз и военную помощь. Когда римляне затеяли очередной поход на парфянскую столицу, Артавазд лично явился в лагерь римского полководца Красса, чтобы заверить его в своей преданности; он даже предложил ему идти на Парфию через Армению. И в то же время он вел осторожную игру с парфянским царем Ородом.

Красс повел свои легионы на парфянскую столицу по кратчайшему пути – от Средиземного моря на восток, через Сирию и Месопотамию; и здесь, под арабским городом Карры, невдалеке от южной границы Армении, разыгралась битва, вошедшая затем во все военные пособия по тактике и стратегии (это был первый в истории пример стратегического отступления с последующим контрнаступлением).