Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц)

– А я чтой-то не дюже, – сказал он.

– Водки, что ль, не хватает? – наперекор себе спросила Алла.

Он поглядел на нее и, покачав головой, проговорил:

– Эх, ты…

И, отвернувшись, пошел к трактору – долговязый, широкий в плечах. Большие руки его свисали из рукавов тесной стеганки.

В следующий раз увидела его Алла на свадьбе у Клавы, не зря-таки просившейся к Митракову в бригаду. За Митракова, некрасивого, с конопатинкой, и выходила Клавка.

Чудная то была свадьба – в чужом дому, за чужим столом. Стаканы и те от пяти соседей снесли. Не хватало мест, толпились в утоптанном, без травинки, дворе. Здесь же и плясали, благо день выдался солнечный, действительно майский.

Потанцевала и Алла. Голова у нее от вина и танцев закружилась, она постояла в тени, прислонясь к саманной облупленной стенке. Все как-то плыло мимо: звуки баяна, облака в синем небе, пляшущие ребята… Все это – да и себя – она вдруг увидела как бы со стороны.

«А ведь странно, – подумала она, – степь, поселок, люди, которых могла бы и не знать вовсе… Может, это и есть судьба?» Она поискала глазами Веру, та стояла, обмахиваясь платочком, и говорила о чем-то с Алексеем. Алла впервые видела его без ушанки и стеганки, в лыжной куртке, с зачесанными набок темно-русыми волосами. Вера, как бы уловив на себе взгляд, обернулась, помахала платочком. Обернулся и Алексей. Алла почувствовала, что краснеет, но тут Клава, разгоряченная, нарядная, подошла и зашептала, став рядом:

– Ох, Алка, попадет мне теперь, хотела со своего красавца старикам хоть портрет послать, так ведь и сфотографироваться негде…

Она шептала еще что-то, прижимаясь горячим плечом, но Алла плохо слушала: искоса она следила, как Вера, танцуя, глядит на Алексея снизу вверх темными, на этот раз будто оттаявшими, влажно блестящими глазами.

Гуляли допоздна. А ночью, когда Алла с Верой возвращались в свой «Жана-Аул» эмтээсовской трехтонкой, развозившей дальних гостей, с севера нежданно дохнуло холодом. Студеный ветер погнал прочь весну, к утру степь поседела, и девчата, прибежав на свою полоску, увидели то, чему помочь уже нельзя было.

Они постояли молча. Алла присела, потрогала обындевевший стебелек с бессильно обмякшими листьями.

– Может, еще оправятся? – спросила она у Веры.

Та молча качнула головой. Темные глаза ее снова застыли, будто схваченные морозом. Поглядев на нее, Алла неожиданно для себя сказала:

– Ну, знаешь, милая, так у тебя тоже не пойдет!

И, отведя взгляд, добавила:

– В конце концов, не в одних огурцах с помидорами счастье.

5

…А в чем же оно? Вот счастливая Клава – отгуляла свадьбу, теперь ходит притихшая, с коричневыми пятнами на лбу и щеках. Живет она в полевом вагончике, разделенном занавеской на две неравные части. Ее «красавец» днюет и ночует в степи, спит часа по три-четыре в сутки, похудел чуть не вдвое, провонял соляркой – не отмоешь…

В вагончике на дощатой стене висит гитара, валяется десяток книг из присланных на целину подарков, – читать некогда. Некогда и в волейбол играть, а ведь первым делом оборудовали площадку – разровняли, врыли березовые шесты… Теперь к одному из них дед-водовоз привязывает кобылу, а второй обломали.

В стороне от вагончика стоит десятиместная палатка; с другой стороны на опаханной площадке сложены бочки с горючим. Вокруг же – куда ни глянешь – степь да степь, плоская, курящаяся мутной дымкой до самого горизонта.

Днем и ночью там гудят тракторы, – издали они кажутся букашками в безбрежном просторе. За каждым из них медленно разматывается лента свежевспаханной земли, будто плоской малярной кистью ведут по рыжему покрову вековых ковылей, исподволь окрашивая степь новыми, фиолетовыми тонами.

А на засеянных весною массивах выходит в трубку, выбрасывает колос первая целинная пшеница.

6

Огурцы с помидорами так и не оправились после майского мороза. Мухамедьяр Закирович по этому поводу сказал:

– По-казахски даже такого слова нету – овощи. – И расхохотался. – Хлеб, мясо, рыба – пожалуйста, есть. А овощи – нету такого слова.

– Будет, – упрямо пообещала Вера.

– Ну, это очень приятно, если будет, – вежливо сказал председатель, прощаясь с девчатами.

Они вернулись на усадьбу, и директор тотчас определил их в бригаду: Веру – учетчицей, Аллу – стряпухой.

И они стали жить в таком же вагончике, в каком жила Клава, разгороженном на две неравные части; в большей половине спали парни, и среди них – Алексей.

Похудевший, замасленный и закопченный, он по-прежнему звал Аллу землячкой; подставляя миску, подмигивал: «Погуще сыпь, не жалей», улыбался; иногда, озорничая, даже обнимал ее. А в свободную минуту уходил с Верой к озеру, синевшему за вагончиком в ложбинке, и сидел с ней там под одинокой, будто именно для этой цели залетевшей сюда, искривленной ветрами желтокорой березой.

Однажды, вернувшись с таких посиделок и укладываясь в темноте, Вера тихо спросила:

– Не спишь?

– Нет, – отозвалась Алла.

– Я, Алка, замуж, наверное, выйду, – сказала Вера, помолчав.

– Да? – проговорила Алла. – Что ж, поздравляю.

Она полежала, сдерживая сердцебиение. Потом спросила:

– Где же вы жить-то будете?

– Ох, не знаю, не знаю, – прошептала в темноте Вера. – Ничего не знаю… Леша говорит, к осени два восьмиквартирных на усадьбе соберут. Получим, наверное…

– А пока здесь поселяйтесь, – поспешно сказала Алла. – Я и в палатку перейти могу. Отгорожусь как-нибудь.

– Ну что ты, – сказала Вера. – Куда тебе в палатку, неудобно ведь.

– Нет, нет, – перебила Алла, – обязательно поселяйтесь, чего там…

И вдруг зарыдала. Горячие слезы полились как-то сами собой, будто переполнялось что-то внутри. Она ткнулась лицом вниз, закусила зубами одеяло. Но рыдания, похожие на кашель, неудержимо рвались наружу, она захлебывалась, вздрагивая всем телом, пока все не кончилось так же внезапно, как началось. Вера стояла на коленях рядом, обнимая ее за плечи, и беспрерывно шептала:

– Ну что ты, Алка, успокойся, выпей, что с тобой?..

Алла глотнула в темноте из кружки солоноватую теплую воду. Поднявшись с колен, Вера села рядом с ней.

– Ничего, – сказала Алла, вытирая углом подушки лицо, – это пройдет. Ты ложись.

Но Вера не уходила, сидела обняв ее, и Алла заговорила. Слезы как бы промыли дорогу словам, давно ждавшим выхода.

– Тяжело мне тут, – говорила она, – трудно, степь, пылища, тоска… Уехала бы, да возвращаться стыдно, поверишь?.. Ты, помнишь, сказала как-то: «У каждого свой призыв». Это верно, конечно, вот я и думаю: мой-то призыв какой? Зачем я здесь, именно здесь? Ты ведь толковая, во всем разобраться можешь, вот и скажи мне, только по-честному: ведь и без меня обошлось бы тут, правда?

– Допустим, обошлось бы, – сказала Вера.

– А без тебя?

Вера помедлила!

– И без меня, вероятно, – вздохнула она.

– Вот в том-то и дело. – В чем же?

– Ну, в этом самом… Чтобы сознавать себя необходимой, так ведь?

Обе помолчали.

– Ждешь чего-то необыкновенного, веришь… – проговорила Алла. – Ну, работа, хлеб, суп, мяса кусок пожирнее, платье новое… Ведь это не все еще, правда? Строить, едой запасаться – ведь это и муравьи умеют.

– Еще бы, – усмехнулась Вера, – среди них даже огородники есть, вроде нас с тобой. Я в книжке одной читала про термитов африканских, – грибные питомники, представь себе, в гнездах устраивают. Пашут, боронуют лапками, удобрения вносят, поверишь? Чуть ли не квадратно-гнездовым способом грибницу сажают… – Она негромко засмеялась в темноте. – А мы вот с тобой вырастим на будущий год огурцы с помидорами, Мухамедьяру Закировичу наперекор, глядишь, слово новое в казахском языке образуется, и ведь все равно мало нам этого будет. До смешного мало… Странное все-таки существо человек, правда? Чужой бедой печалится, счастью чужому радуется.

Алла тихо вздохнула. Вера наклонилась и притронулась к ней прохладной щекой.

– Хватит, пожалуй, философствовать, а то уж подъем скоро, без завтрака бригаду оставим.

Осторожно переступая босыми ногами, она прошла к своему тюфяку и легла. Но обе долго еще не спали, глядя в темноту и стараясь дышать ровно, как дышат спокойно спящие люди.

7

Настал сухой, жаркий, ветреный июль. Вдоль мглистого, будто подпаленного снизу горизонта гуляли по кругу, ввинчиваясь, в небо, косые смерчи. Белокрылые коршуны висели над степью, высматривая сусличьи норы. Комбайны выстригали желтую гущу поспевших хлебов, на ходу ссыпая зерно в кузовы автомашин, оставляя за собой жесткий ежик стерни и лежащие рядами кучи соломы.

Бригадир Рыбачук раздобыл где-то старый армейский термос – возить обед комбайнерам, и Алла возила, пристроясь на передке водовозки. Однажды, возвращаясь с пустым термосом, она ехала напрямик по жнивью, трясясь на крупных, спекшихся комьях и глядя, как впереди, за двумя согласно идущими тракторами, движется, вырастая, зацепленная волокушей вздрагивающая соломенная гора, на вершине которой топчутся трое ребят. Поравнявшись, она увидела Алексея, сидевшего в кабине одного из тракторов; он выглянул, улыбнулся, помахал ей рукой. Она махнула в ответ, обгоняя, а через какую-нибудь минуту, обернувшись на крик, увидела, как в пространстве между тракторами, со странным звуком, похожим на треск рвущейся ткани, бегут назад по жнивью оранжевые языки, оставляя за собой черно-седые дорожки. Она сразу не поняла, в чем дело, а ребята, скатившись со своей зыбкой вершины, бежали, дико крича, к тракторам, и тут вся движущаяся гора соломы как бы вздохнула изумленно, полыхнув оранжевым, и загудела, охваченная огнем.

Дальше все пошло кувырком. Алексей, выскочив из кабины и забежав назад, стал отцеплять трос волокуши, но в это время второй трактор дернул и двинулся, уходя от беды. Алексей отпрянул, тряся окровавленной рукой и крича, – его «ДТ», влекомый тросом, сдирая траками щетину стерни, полз назад и вкось, в оседающую, гудящую пламенем гору.

Алла на секунду прикрыла от страха глаза, а открыв их, увидела, как Алексей ринулся за своим трактором, и, не помня себя, прыгнула с водовозки и побежала. Но Алексей и сам остановился, пригнувшись и закрываясь локтем; его «ДТ» врезался в пылающую гору, разбрасывая снопы искр и разваливая ее. Затем оттуда оглушающе грохнуло, дымно-огненные ручьи взметнулись кверху и с новой силой побежали по жнивью, туда, куда гнал их ветер.

И лишь тут – во внезапной, рвущейся шелковым треском тишине – Алла услышала хриплый крик одноглазого Рыбачука, скакавшего, низко пригибаясь к шее лошади, и увидела два трактора с плугами, идущие наперерез огню. Прикусив кулак, смотрела, как они невыносимо медленно ползут навстречу один другому с двух сторон вдоль нескошенного массива, в то время как трескучие ручьи, сливаясь и разбегаясь, бешено-весело мчатся туда, оставляя позади черно-седую, в клубящихся искрах землю.

«Ну скорее, скорее же…» – беззвучно понукала она, дрожа и не замечая сбегающихся людей. Кто-то сбоку отчаянно выдохнул «а-ах!» – и она увидела, как стремительный клин огня, вырвавшись и выжигая по жнивью длинный след, похожий на стрелу, приближается к трактору, идущему с подветренной стороны. Но трактор не остановился, он продолжал идти, будто заколдованный. Огненная стрела, припоздав на какую-то долю минуты, лизнув на бегу крайний лемех плуга, ткнулась в свежий каштановый пласт и, свернув, побежала вдоль вспаханной полосы, разыскивая лазейку. Но лазейки не было. Тракторы сблизились, люди бежали по горячей еще, курящейся дымом и пеплом земле. Рыбачук скакал, держа в одной руке повод, а в другой снятый с комбайна огнетушитель. Пав на землю с хрипящей лошади, он ударил кнопкой и пустил шипящую струю вниз, под затормозивший «С-80», в то время как тракторист Кужахметов, выпрыгнув из кабины, вытер ушанкой лоб и сказал, улыбаясь:

– Все порядке, зачем беспокоишься?

– Беспокоишься, беспокоишься… – рыдающим голосом крикнул Рыбачук. – В огонь лезешь, геройство свое показываешь.

Он швырнул огнетушитель (тот покатился, шипя, фыркая и стреляя во все стороны пеной), а сам пошел горбясь прочь. Большеголовая кобыла, звякая удилами и волоча повод, пошла за ним.

Только теперь, словно очнувшись, Алла охватила сразу все – курящееся седым пеплом поле, зыбкое море пшеницы за взрытой плугами каштановой полосой и догорающий в груде золы «ДТ», красно-ржавый, с развороченным баком, и Алексея с окровавленной правой рукой, и Веру – простоволосую, бледную, бегущую с бинтом и пузырьком йода, и счастливое лицо Кужахметова, который все еще улыбался, вытирая ушанкой рябой потный лоб.

«Что ж это я стою?» – прошептала она и побежала по мягкой от пепла земле.

– Давай помогу, – сказала она Вере и, взяв из ее побелевших, негнущихся пальцев бинт, стала наматывать его, стараясь не глядеть на залитую йодом широкую ладонь Алексея.

Через час примчался на подпрыгивающем газике директор. Слез, пошел по пепелищу, постоял у сгоревшего трактора, потрогал зачем-то свившийся кольцами побелевший трос волокуши. У вагончика, сев на скамью, закурил, поглядел на Рыбачука.

– Ну, рассказывай…

– А чего рассказывать, – сипло сказал Рыбачук. – Результаты видать.

– Видать, видать, – согласился директор. – Чья машина? – кивнул он в сторону пожарища.

– Моя, – сказал Алексей.

– Так, – произнес директор. – На второй кто работал?

– Я, – шагнул вперед Тарабукин, тот самый, что в Москве еще был рядом с Алексеем и все нахлобучивал на него ушанку.

– Отчего загорелось? – спросил директор.

Алексей молча пожал плечами.

– Наверное, искра… – начал было Тарабукин, но Рыбачук перебил его:

– Ученые вы, спасу нет. У вас, может, машины без искрогасителей были?

– С искрогасителями, – сказал, помедлив, Алексей.

Директор тщательно придавил носком сапога папиросу.

– Курили? – спросил он, не поднимая глаз.

– Я не курил, – сказал Алексей.

– А ты? – директор взглянул на Тарабукина.

– И я, – твердо сказал тот.

– Ох неправда, – неслышно прошептала Вера. Она крепко, до боли, сжала руку Аллы. – Курил он, Лешка сам видел.

– Стало быть, виноватых нету? – сказал директор.

Все молчали. Поглядев на забинтованную руку Алексея, директор спросил:

– С рукой у тебя что?

– Пустяк, – сказал Алексей.

– Как же это ты сплоховал, машину вывести не сумел? – укоризненно сказал директор.

Алексей, хмурясь, покусывал губы.

– Что же ты молчишь? – вдруг громко спросила Алла. – Как же он вывести мог, – продолжала она, слыша свой голос как бы со стороны и удивляясь тому, что слышит, – как же он мог вывести, когда его этот… Тарабукин-то, в самый огонь потянул, я же видела. Струсил, о себе в первую очередь, а товарища…

Она поперхнулась, замолкла. Наступила неловкая тишина. Никто не глядел на нее. Вера, бледная, без кровинки, стояла рядом, потупясь.

– И насчет куренья тоже… – отчаянно тихо сказала Алла, – по правде надо, Тарабукин…

И, повернувшись, пошла прочь.

– Ну вот, – огорченно сказал директор. – Вот какая с вами история… Собирайся, – обратился он к Алексею, – поедешь со мной, там врача на поселок прислали, пусть посмотрит, а то еще заражение заработаешь.

– Какое там заражение, – сказал Алексей, – царапина пустяковая.

– Не пустяковая. До кости, – упрямо сказала Вера.

– Ох, дети, дети… – вздохнул директор. – Собирайся, живо… И ты тоже, – повернулся он к Тарабукину, – тебе тут, я вижу, делать покуда нечего…

8

За ужином, как обычно, гремели ложками, перебрасывались ничего не значащими словами. Все шло своим чередом, садилось солнце; Рыбачук сердито съел две порции супа, глядя в миску единственным глазом; слабел, утихая, ветер; смена укладывалась спать. За вагончиком звякала железками и хрумтела лошадь.

Перемыв посуду и насухо вытерев некрашеный, врытый в землю стол, Алла посидела, задумавшись, на скамье. Быстро темнело. В отдалении негромко тарахтел комбайн. Зажглись, погасли и вновь зажглись огни двух встречных автомашин. Как всегда по вечерам, запах степи теснил все другие запахи. Запах пыли, солярового масла, бензина, горячего металла, пропотевшей одежды, запах гари, запах пшенного с поджаренным салом супа – все это ушло куда-то вместе с прожитым днем, сменившись горьковатым, чистым полынно-медовым запахом. Над горизонтом встала луна – большая, желтая, перечеркнутая тонким облачком. Вера подошла неслышно и села рядом, Алла вздрогнула от неожиданности. Посидели молча. Потом Алла спросила:

– Рассердился на меня Алексей, что про Тарабукина сказала?

– Как бы он там, на усадьбе, не напился с досады, – не ответив, сказала Вера. – Говорят, водка в лавке опять появилась.

– С этим делом тоже повоевать придется.

– Что ж, повоюем… – проговорила Вера.

Нагнувшись, она обняла Аллу за плечи, прикоснулась прохладной щекой.

– Повоюем, – повторила она, – что поделаешь… Счастье – его на блюдечке не принесут. Так ведь?

– Наверное, так…

В вагончике Алла долго еще лежала, прислушиваясь к дыханию Веры. Сон одолел ее незаметно, ей казалось, что она вновь наяву видит огненные ручьи, скачущего Рыбачука, пшеницу, волнами переливающуюся под ветром, и счастливое лицо Кужахметова, казавшееся ей прежде очень некрасивым.

А потом она оказалась почему-то в Москве, на своей станции. Хрустально блестели огни, дул мягкий и теплый подземный ветер, приятно пахнущий нагретой резиной. Эскалатор, полный народу, легко поднимал ее, а там, вверху, в полукруглой никелированной ограде, стояла девушка в берете и шинели с выложенным наружу белым воротничком. Поднимаясь, Алла встретилась с ней глазами и все никак не могла оторвать взгляда, все хотела сказать ей: «Не стой, не жди…» – но поток людей, как всегда торопящихся куда-то, не дав задержаться, вынес ее на площадь с тремя вокзалами, откуда пути разбегались во все концы – на север, запад, юг и восток…

1958

НЕПРИЯТНАЯ ИСТОРИЯ

1

Николай Железнов, бригадир лучшей, прославленной на всю область тракторно-полеводческой бригады целинного совхоза «Комсомолец», приехал на центральную усадьбу по срочному вызову директора.

Поставив разогревшийся мотоцикл в жидкой тени у не оштукатуренной еще стены конторского дома и сняв защитные очки, он быстро прошел по пахнущему известкой коридору, распахнул дверь с приклеенной бумажкой «Директор» и привычно-шутливо спросил у веснушчатой секретарши:

– Что за шум, а драки нету, Зинуша? Зачем вызывали?

Секретарша взглянула на него как-то странно, без обычной улыбки.

– Не знаю, – сказала она, отведя взгляд. – Пройдите к Степану Сергеичу.

Степан Сергеич – тучный, с яйцевидной, под машинку стриженной головой, поднялся навстречу и, как всегда, двумя руками пожал ему руку. Усадив его и выйдя из-за стола, он сам сел на второй стул для посетителей, скрипнувший под ним, и, помолчав, сказал:

– Неприятная история, Железнов.

Тот молча приподнял брови, выразив одновременно некоторое удивление и готовность слушать. Степан Сергеич, глядя на Железнова сизыми выпуклыми глазами, побарабанил по коленям пальцами, хрипло кашлянул и проговорил:

– Жена твоя приехала. С сыном.

Чистые круги вокруг карих, красивых глаз Железнова – след защитных очков – обозначились резче, побелели.

– Вот как? – проговорил он.

– Да уж так, брат, – сказал директор. – Такая история. – Нахмурясь, он передвинул стопку брошюр на столе.

Железнов помолчал, глядя в пол, и спросил:

– Где же они?

– У меня на квартире, где же еще, – усмехнулся директор. – За неимением гостиницы…

Он встал и прошелся взад-вперед, заложив руки в карманы темно-синих суконных шаровар, заправленных в пыльные, давно просящие ваксы сапоги.

– Что думаешь делать теперь? – спросил он, остановясь.

Железнов молча пожал плечами. Директор снова пошагал, скрипя половицами, встал у окна и побарабанил пальцами по стеклу.

– Подвел ты нас, Железнов, – сказал он, глядя сквозь промежуток между домами в залитую солнцем рыжую степь (там вдали, чуть не у самого горизонта, курился, удлиняясь, след идущей автомашины). – Крепко подвел…

– Вас? – переспросил Железнов.

– Спрашиваешь еще, – сказал директор.

– Вам тут, по-моему, ни радости, ни печали. Моя беда, мне и расхлебывать, – хмуро проговорил Железнов.

– Ишь ты, – сказал директор. – «Моя»… А коллектив здесь, выходит, ни при чем? А кто тебя создал, гордился тобой кто?

– Что же я, не оправдал, что ли? – спросил Железнов.

– Вот в том-то и дело, – горько усмехнулся директор. – Будь ты лодырь какой-нибудь отсталый – тут, как говорится, картина со всех сторон законченная. Тогда б мне и заботы мало, сам нашкодил, сам и распутывайся. А вот знатный человек, депутат и все такое плюс двоеженец – это уж, знаешь, не того…

– Во-первых, не двоеженец вовсе, – сказал Железнов.

– То есть как это?

– Очень просто. Мы с Александрой ведь не записаны, сами знаете.

Отвернувшись от окна, директор прошел молча к столу, сел на свое место и, сплетя пальцы, внимательно посмотрел на Железнова.

– Так вот ты какой… – произнес он задумчиво и печально.

– Какой?

– Я считал, ты человек порядочный, серьезный. А ты вон как – «не записаны»… Нехорошо, брат.

– Слушайте, Степан Сергеич, – сказал Железнов. – Вы официально вопрос ставите, я вам официально и отвечаю. А ежели по существу разобраться хотите…

– Ну-ну, давай, – взглянув на часы, директор налег карманами гимнастерки на стол.

– Вы мою первую, законную, видали сегодня?

– Странный вопрос. Не довелось бы увидеть, разве сидел бы с тобой тут, время убивал?

– И какое имеете впечатление?

– Какое может быть впечатление, – уклончиво пожал плечами директор. – Женщина из себя ничего, энергичная, видно, бойкая…

– Во-во, – подтвердил Железнов. – Бойкая, это верно… Не было у нас с ней жизни, Степан Сергеич, – с силой проговорил он. – Вот ни на столечко, ни на грамм не было… Чужие мы с ней люди, можете вы поверить? А с разводом сами знаете как… Хоть лбом об стену. Не дает, и все тут.

– Вот ты и решил, – сказал директор, беря с чернильного прибора ручку, – вот ты и решил, значит, на целину, смыться, и концы в воду. Да еще, плюс к этому, по дороге женился.

Железнов молчал. Директор обмакнул ручку и тщательно начертил на листе бумаги кособокий большой квадрат.

– И мало того, – сказал он, рисуя рядом второй, поменьше, – на сына за все время ни копейки не выслал. Так ведь?

Подведя ниже квадратов черту, он положил ручку. Железнов разглаживал на колене пропахшие бензином перчатки. Откинувшись к спинке кресла, директор сказал:

– Вот и посуди теперь, что из всего этого выйдет. Тут уж неприятностей, будь уверен, не оберешься. Попрут тебя отовсюду, со всех почетных мест, это раз (он загнул мизинец), персональное дело иметь будешь – два, всех нас, весь коллектив опозоришь – три, райком, обком подведешь – четыре…

Поглядев на загнутые пальцы, он добавил:

– Да еще хорошую, культурную девушку Александру Игнатьевну опутал, с толку сбил, вот тебе и все пять.

– Ни с какого толку я ее не сбивал, – сказал Железнов. – Александру я не оставлю.

– «Я» – это, брат, последняя буква в азбуке, – устало проговорил директор. – Рассказал ты ей, когда охмурял, все о себе, по правде? Нет? Ну вот видишь…

Он встал и снова принялся шагать взад-вперед. Николай смотрел на его туго обтянутые голенищами вздрагивающие икры. Остановясь наконец и посопев сердито, директор сказал:

– Ну вот чего… Давай, пожалуй, так попробуем. Езжай-ка обратно в бригаду, будто здесь и не был сегодня. А мы пока без тебя тут побеседуем, попытаемся миром уладить, раз уж такое дело. Чтобы дала согласие, одним словом.

– Кто? – машинально спросил Железнов.

– Как кто? Законная твоя, не моя же… – Директор невесело усмехнулся. – Ну, а не согласится миром кончать, тогда уж…

Не договорив, он вернулся на свое место, сел и, скомкав лист бумаги с квадратами, швырнул его в угол. Железнов сидел, разглаживая на колене перчатки.

– Ну так как же? – спросил директор, взглянув на часы. – Твое мнение?

– Мне пацана повидать хочется, – сказал Железнов, помолчав.

Директор поглядел на него и вдруг потемнел, налился кровью.

– Ах ты… – проговорил он почему-то шепотом. – Он пацана повидать желает! Приспичило, терпения нету… А тринадцать месяцев следы молчком заметать, – крикнул он, – было небось терпение?

– Ладно, не шумите, Степан Сергеич, – хмуро сказал Железнов. – Пусть по-вашему, попробуем…

– «Попробуем»… – пробормотал директор. – Кондратия тут с вами попробуешь, это факт.

Склонив голову, он прижал ладонью темя, шумно выдохнул, подвинул к себе раскрытый настольный блокнот и сказал, с облегчением переходя на привычное:

– И вот еще, чтобы не забыть, давай «С-80» с плугом и «ДТ» с тремя сеялками Никандрову перебрось, а то он там вконец засел, всю картину уродует.

– Скорая помощь, – вздохнул Железнов, вставая. – Приучились на буксире в рай ехать, работнички.

– Ладно, ладно, не ты один работник.

– У меня свои обязательства, Степан Сергеич… – начал было Железнов, но осекся. – Разрешите идти?

Он шагнул к двери, остановился. Директор, все еще держа левую ладонь на темени, вымарывал что-то в блокноте.

– Так как же все-таки? – тихо спросил Железнов. – До завтра, что ли?

– Езжай, езжай, – хмуро сказал директор. – Поставим в известность, вызовем…

Он поглядел исподлобья на закрывшуюся дверь, отодвинул блокнот, положил правую ладонь поверх левой на темя. В ушах у него звенело, он чувствовал, как наливаются, твердеют мочки ушей, будто они были пустые, а теперь их накачивало со звоном. Через минуту-другую снаружи чихнул и затарахтел мотоцикл. Он прислушался к удаляющемуся звуку, встал, подошел к висящему на стене барометру. Вороненая стрелка указывала на «В. сушь». Степан Сергеич осторожно постучал по выступающей над стеклом медной шайбе. Кончик стрелки, дрогнув, передвинулся с буквы «у» на «ш». Степан Сергеич вздохнул, поглядел в окно на выцветшее, не по-майски блеклое небо. Приоткрыл дверь, сказал секретарше:

– Узнайте-ка, Яков Кузьмич не вернулся ли?

2

Яков Кузьмич Силаев, секретарь партбюро совхоза, в этот час объезжал поля дальнего, третьего отделения. Кроме него и шофера в машине сидело еще двое: девушка в распахнутой стеганке с подвернутыми рукавами, низко повязанная изрядно выгоревшей и пропылившейся, а прежде, видимо, очень яркой, в желто-красную клетку косынкой, и мужчина лет под тридцать с виду, не по-здешнему белолицый, в добротном, пиджаке, с заправленными в новые кирзовые сапоги брюками и висящим на шее фотоаппаратом.

Мужчина этот был корреспондент, вторые сутки колесивший с Яковом Кузьмичом. Ночевали они в палатке на отделении, встали рано, умылись на воздухе леденящей водой, позавтракали продымленным супом из общего котла, напились жидкого чаю, и теперь корреспондент чувствовал себя приобщившимся к чему-то большому, хорошему, настоящему.

Ему нравился секретарь, суховатый, подтянутый, немногословный, с зажатым в углу рта прокуренным мундштуком и загорелой крестьянской шеей. Нравилась ему и девушка-агроном, серьезно и охотно отвечавшая на его вопросы. Нравилась и сама степь, хоть и пугающая несколько однообразием.

«В сущности, в этом тоже есть своя поэзия, – думал он, крепко держась за поручень и все же вскидываясь на ухабах, – в этой безбрежности, в чувстве простора, в этих одиноких озерах, будто впаянных в рыжую рамку камыша…»

Он глядел вперед, щурясь от жаркого ветра. Чистые, точно гребнем прочесанные массивы вспаханной и засеянной земли курились мутными гривками пыли. Изредка навстречу попадались неторопливо катящиеся шары, похожие на диковинные круглые корзины, сплетенные из блекло-соломенной жесткой проволоки. В их упорном, безостановочном движении, в их одинаковости было что-то томяще-неприятное, – корреспондент и сам не мог понять что. Один такой шар, диаметром чуть ли не в метр, с каким-то наглым спокойствием пересек дорогу машине, – казалось, еще мгновение, и колеса с хрустом раздавят нечто живое и очень мерзкое. Корреспондент даже поежился и, обернувшись, увидел, как шар невозмутимо катится дальше по курящейся мутной дымкой пашне.

– Это что за штуковина такая, не скажете? – спросил он у девушки.

– Перекати-поле, – улыбнулась та.

– Курай, – обернулся секретарь. – По-русски перекати-поле, а по-здешнему, по-казахски, курай.

Он вставил в мундштук сигарету и, пригнувшись, закурил.

– Интересное растение, – сказала девушка. – Хитрое. Почти все лето в хлебах прячется. Сидит притаившись, вот такое ростом, не больше, – она показала запыленными смуглыми пальцами. – А к уборке откуда ни возьмись – во!..

Она широко развела руками, но тут машину тряхнуло, девушка снова ухватилась за поручень.

– Чуть не за одни сутки над хлебами поднимается, – сказала она.

– И представьте, стебель настолько жесткий, – снова обернулся секретарь, – что даже комбайновые ножи не берут. Так и стоит до весны, ждет. Иссохнет, приготовится, потом обломается в одночасье под ветерком, и пошел…

Корреспондент, держась одной рукой за поручень, достал из кармана блокнот.

– У него семенные коробочки очень хрупкие, лопаются легко, там их тысячи, – сказала девушка, – вот он и катается, сеет… – Она усмехнулась. – Один может сотню гектаров обработать.

– Знаете, в первый раз вижу, – признался корреспондент. – Слыхать слыхал…

– Да и я только прошлым летом впервые увидела, – проговорила девушка.

Она примолкла, задумчиво глядя вперед широко поставленными светлыми глазами. Над переносьем, на обветренном лбу ее, обозначилась одинокая морщинка. Корреспондент, достав ручку, с трудом вывел в блокноте: «Курай». Буквы прыгали, писать на ходу было невозможно; но тут машина остановилась, секретарь и девушка вышли, вылез за ними и он.

Слева от дороги степь зеленела бегущими к горизонту строчками всходов, сливающимися в отдалении в сплошной свежий тон. Справа же пашня была голая и вблизи не казалась такой причесанной и розово-фиолетовой, как издали. Повсюду виднелись остатки запаханной стерни, торчащие из-под сухих крупных комьев. Земля была желтовато-серая, вовсе не похожая на жирный целинный чернозем, каким его представлял себе прежде корреспондент.

Присев над этой неприветливо голой землей, секретарь разрыл пальцами канавку, обнажил восковую цепочку зерен, взял одно, покатал на ладони, спросил, давно ли посеяно.

– Вторая неделя, – вздохнула девушка.

– Вот видите, – сказал секретарь. – Ждем милостей от природы. А если дождь еще две недели ждать заставит?

Бороздка над переносицей девушки обозначилась резче. Секретарь, положив зерно обратно, засыпал канавку.

– Кончать пора с весновспашкой, Александра Игнатьевна, – сказал он, поднявшись. И, обратись к корреспонденту, добавил, указывая на зеленое поле: – А вот вам зябь, полюбуйтесь. Разница, как говорится, наглядная…

Они поехали дальше, и девушка, крепко держась за поручень, принялась объяснять корреспонденту, в чем именно состоит разница и почему, особенно в этих краях, надежнее сеять по зяби.

– Отчего же не сеете? – простодушно спросил корреспондент.