Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 48 страниц)

Вечером же их отвели в блистающий чистотою зал, где пахло медовым табаком и свежей сосновой стружкой; здесь был сооружен невысокий помост, перед помостом стояли рядами стулья.

Слушателей оказалось едва ли не меньше, чем оркестрантов; они вошли, сохраняя неподвижность на чисто выбритых темных лицах, – вошли недлинной цепочкой вслед за комендантом лагеря; он уселся в центре.

Он положил на колени круто выгнутую фуражку, неторопливо, палец за пальцем, стянул перчатки, кивнул обершарфюреру Нольде. Стало тихо, как и должно быть перед началом концерта, дирижер взмахнул палочкой – мощный вскрик меди и струн дважды грозно прорезал тишину.

Комендант нахмурился и прикрыл глаза. Он очень любил музыку, Бетховен с первых тактов увел его прочь, далеко на север, в родной Фленсбург, где он не был вот уже больше года. И он явственно увидел длинный двухэтажный дом – старый отцовский дом с белыми наличниками окон, и серое небо, и сочную зеленую луговину за домом, где Амедеус, каштановый жеребец, пасся, тихо переступая, а вдали стеною темнели дубы и высокие островерхие ели.

Он увидел также себя с женой и дочерьми зимним вечером в гостиной, обшитой панелями мореного дуба, с оленьими рогами по стенам и мраморным черным камином, где горели, треща и осыпаясь жаром, поленья. И еще он увидел эту же гостиную с елкой в святую ночь, когда в доме пахнет гвоздикой, теплом и свежей хвоей, и многое другое, от чего не хотелось отрываться.

Так он сидел, смежив веки, в то время как сорок шесть музыкантов, закончив первую часть симфонии и примолкнув на миг, начали вторую – нежное, полное-тревожных предчувствий анданте.

Глаза их, глаза оркестрантов, казалось, привычно следят за взмахами дирижерской палочки и одновременно за нотами, поставленными на свежеоструганные пюпитры. Но видели эти глаза иное, – и каждый из сорока шести мог бы поклясться, что именно о том, что он видит, именно об этом рассказывает Бетховен.

О весенней дымке над Влтавой, о цветущих каштанах, о кривых переулках Салоник, пахнущих луком и розами. О виноградниках на южных склонах македонских холмов. О мокрых после вечернего дождя мостовых и серых крышах Парижа. О Дунае и Драве, о горбатых киевских улицах, о надднепровских парках в багряно-бронзовом пожаре опадающих листьев. И еще о других пожарах – о горящей Варшаве, о пылающих деревнях Словении. О детях, поджигающих бутылками танки, и о залитых, запечатанных гипсом ртах осужденных, чей последний безмолвный крик чем еще передашь, чем выразишь, если не этим вот вскриком струн и грозно сверкающей меди?

Так неслась к своей вершине симфония, и чем дальше, тем явственнее слышался далекий, торжествующий гром финала, и смуглокожему русскому виделось, что это он, именно он вздымает и гонит вперед гремящий вал, выжигающий навсегда с лица земли подлую жестокость и страх и все то, что мешает людям стать наконец людьми.

Но вот отгремели последние удары, и дирижерская палочка взлетела и опустилась последний раз, – обычная палочка, почти невесомый стерженек слоновой кости, отполированный и пожелтевший. Взлетели и опустились последний раз смычки, в последнем вскрике слилось воедино все – медь и дерево, любовь, ненависть, отчаяние и надежда. Стало тихо. Оркестранты сидели молча и неподвижно, опустив инструменты на колени. Молчали и три десятка чисто выбритых и добротно обмундированных существ, хорошо знающих, что такое дисциплина.

Они молчали: их начальник медленно возвращался издалека, из своего Фленсбурга, – пожалуй, слишком медленно. Он не мог ответить себе – когда, в какую минуту вдруг надвинулись дурные предчувствия и отчего ему показалось, что все уходит, кончается, рушится неуклонно, что он навсегда прощается с Фленсбургом, домом, семьей.

Прошло добрых десять, а может быть, двадцать секунд, пока он увидел – как бы сквозь неохотно рассеивающийся туман – тех, окаменело застывших на свежеоструганном помосте, держа инструменты на коленях. Чем грозили они ему, чем могли, чем смели грозить? И все же угроза была, он ее чувствовал, она не развеялась, она звучала и теперь в самой тишине, в тяжело нависшем молчании.

«Колдовство, – подумал он, отведя взгляд, – вот оно, извечное колдовство музыки…»

Но эта мысль не вернула ему спокойствия. Натянув перчатки, он поднялся, сзади коротко громыхнули стулья.

У выхода стоял обершарфюрер Нольде. Комендант поднес два пальца к низко надвинутому козырьку фуражки.

– Спасибо, Нольде, – сказал он, – все было чудесно.

– О, я очень рад, – сказал Нольде, пропуская начальника вперед и почтительно идя за ним. – Очень рад… – Ему хотелось сказать еще что-нибудь приятное. – Пожалуй, – вежливо кашлянув, проговорил он, – пожалуй, стоило бы сохранить оркестр на некоторое время, не правда ли?

Комендант остановился, достал из кармана портсигар. После ярко освещенного зала снаружи было темно, глаза с трудом приспосабливались. Он закурил. Вспышка зажигалки вновь ослепила его, он постоял, затягиваясь, пока не увидел отчетливо силуэты выстроенных шеренгами бараков и за ними печи с пирамидальными невысокими трубами, темными на темном небе.

Луч вертящегося прожектора с угловой вышки скользнул по чисто выбеленным стенам, по утрамбованной и чисто подметенной земле, по лицу капо Трицкана, стоявшего поодаль, держа по швам пухлые, набрякшие гнилой кровью ладони. «Ну и мерзкая рожа!..» – подумал комендант.

– Что ж, пожалуй, можно и сохранить, – сказал он раздумчиво вслух. – Хотя…

Он был неглуп, этот начальник, и ему, по совести, не хотелось делиться своими мыслями с обершарфюрером Нольде. Но он все же не смог сдержаться.

– …хотя, – продолжил он с усмешкой, – должен сказать вам, Нольде, что именно этих… именно их и следовало бы ликвидировать в первую очередь. Доброй ночи.

Обершарфюрер Нольде недоуменно поглядел ему вслед. Вот и пойми, чего хочет начальство!

Повернувшись к Трицкану, он приказал ему построить оркестрантов и покуда что отвести их в барак.

1961

ГЕРОЙ

1

Писатель Дмитрий Иванович Цыганков получил письмо.

– Маша! – позвал он, приотворив дверь своего кабинета. – Поди-ка сюда, Машук, дело есть.

Мария Макаровна, жена Цыганкова, вошла в кабинет.

– На-ка, почитай, вот любопытная штука, – сказал Цыганков, протягивая ей письмо.

Мария Макаровна взяла листок, поднесла его к глазам (она была близорука) и прочитала:

«Уважаемый тов. Цыганков! Пишет вам это письмо герой вашего рассказа Разведчики из книжки В боях за Родину некто Раколин Федор Степанович, а по книжке Толя Свечников. Вы может меня не помните, а я очень хорошо помню как вы к нам в часть приезжали, еще как раз бомбежка была а вы сидели у нас в землянке. У вас все очень хорошо описано точно по правде как было и мне лично ваша книжка очень понравилась, тем более я сам ее участник. И людей вы наших очень здорово подметили прямо как живые, всех узнать можно. Старшину Жупанова, он у вас по книжке Колосов потом как Днепр форсировали убило, а Захаров живой на заводе работает помощником мастера, а за других не знаю. Очень мне бы интересно было с вами поговорить и вспомнить про все а пока извините. С приветом Раколин Ф. С».

– Запятые твой герой расходует экономно, – сказала Мария Макаровна, опустив руку с листком.

– Ну вот, – сказал Цыганков. – У тебя всегда наготове холодная водица. Кто о чем, а ты о запятых…

– Ты чего, собственно, шумишь? – улыбнулась Мария Макаровна. – Лично я за грамотных героев, вот и все.

– И все? – переспросил Цыганков. – Больше ничего не можешь по этому поводу сказать?

– А ты чего, собственно, ждал от меня?

– Ну, знаешь!.. – Цыганков встал, прошелся по кабинету и, вернувшись к письменному столу, переставил с места на место пепельницу. – В конечном счете я вправе претендовать, чтобы жена писателя относилась к таким вещам по-писательски. Я получил не записку какую-нибудь и не приглашение на заседание, а письмо от человека, о котором писал, понимаешь?

– Господи, да что же тут исключительного? – пожала плечами Мария Макаровна. – Все получают. Теперь не только писателям, даже героям книг письма пишут. Пора бы привыкнуть. Ты, в конце концов, не мальчик, не начинающий, и такая восторженность тебе, право, не к лицу.

– Ну ладно, – примирительно сказал Цыганков. – Ты ведь знаешь, Машенька, как мне дорога эта книжка и все, что ее касается.

– Понимаю, – сказала Мария Макаровна. Ей надоело стоять, и она опустилась в кресло, запахнув полы халатика. – А помнишь ты этого… ну, как его, Рогожина, что ли?

– Раколин, – поправил Цыганков. – Конечно помню. Видишь ли, ты ведь знаешь, все это не просто списано с натуры, а, так сказать, обобщено… Вот старшину… как его, Жупанова, который у меня под фамилией Колосова выведен, убей, не помню. Но именно Раколина этого я помню очень хорошо.

Он сжал рукой подбородок и нахмурился, припоминая.

– Я к ним от армейской газеты ездил, перед самой Курской дугой. При мне как раз этот парень «языка» приволок. Да-а… Вот повидать бы его, а?..

– А ты пригласи.

– Разумеется… – Цыганков встал и снова прошелся по кабинету, ероша волосы. – Ты понимаешь, как это интересно – судьба человека, война, демобилизация, мирный труд… И две встречи – в землянке и здесь. Чем не сюжет?

– Сюжетов много… – вздохнула Мария Макаровна.

– Ты понимаешь, как это важно для меня именно сейчас? Ведь это буквально в русле моей темы.

– Понимаю, – сказала Мария Макаровна. – Адрес-то он написал обратный?

– Написал, написал, – сказал Цыганков, садясь за стол. Мария Макаровна поднялась и вышла из кабинета.

В тот же день Цыганков отправил Раколину письмо. Через неделю тот позвонил ему. Цыганков услышал, как монета проваливается в автомат, а потом гулкий, как из бочки, голос сказал:

– Можно к телефону товарища Цыганкова?

– Я слушаю, – сказал Цыганков.

– Товарищ Цыганков, это с вами Раколин говорит, знаете кто?

– Конечно, конечно… («Федор Семенович или Федор Степанович? – подумал Цыганков. – Вот память проклятая!») Так вот, заходите, Федор Семеныч, милости прошу. Буду очень рад. Да хотя бы и сегодня. Адрес-то с вами? Ну вот, очень хорошо. Лады, лады. Жду..

Положив трубку, Цыганков порылся в столе и вытащил письмо. «Федор Семеныч, Федор Семеныч, – передразнил он себя вслух. – Эх, ну и память!..»

Вскоре позвонили. Цыганков открыл.

За дверью стоял приземистый парень в синем суконном пиджаке и рубашке без галстука, с бледным скуластым лицом и челкой, закрывающей половину лба.

– Прошу, – сказал Цыганков, стараясь ничем не показать, что видит этого человека впервые.

– Мне к товарищу Цыганкову, – сказал тот.

– Это я и есть. Заходите, Федор Степаныч, – сказал Цыганков.

– Простите, не узнал вас, – сказал Раколин. Он вошел в переднюю, кашлянул и пригладил ладонью волосы.

– Пожалуйста, проходите. – Цыганков отворил дверь кабинета.

– Спасибо, – сказал Раколин и прошел в кабинет.

– Садитесь, пожалуйста. Курите?

– Ага.

Цыганков открыл стоявший на столе алюминиевый портсигар-самоделку и протянул его Федору Степановичу.

– Фронтовой? – спросил тот, беря папиросу.

– Берегу… – улыбнулся Цыганков.

– А я свой запроторил куда-то, – сказал Раколин.

Он достал спички и закурил. Кабинет был такой, какой он и ожидал увидеть, – полно книг, стол, прибор чернильный что надо, кресла… Таким он и представлял себе кабинет писателя. Но вот беда – хозяина-то он и в глаза не видел, это уж точно. На лица он был цепкий, за зрительную память его разведчиком сделали. И конечно, тот, что приезжал к ним и сидел во время бомбежки в блиндаже, был совсем другой. Тот был повыше ростом и повиднее, вроде и постарше немного, лицо имел круглое, а вовсе не длинное и худое и очков не носил…

Раколин искоса взглянул на висящую над столом фотографию. Ну да, как же!.. На фотографии был запечатлен Цыганков, без фуражки, взлохмаченный, в очках и капитанских погонах на гимнастерке. А тот был подполковник…

Раколина обдало потом, он вытащил платок и крепко вытер шею.

– Снимайте пиджак, Федор Степаныч, – сказал Цыганков. – Не стесняйтесь.

– Спасибо, – сказал Раколин. – Ничего.

– Да-а… – проговорил Цыганков, барабаня пальцами по столу. – Годы идут… Когда мы с вами виделись – в сорок третьем, не так ли?

– Ага, – сказал Раколин. Действительно, тот – подполковник – был у них в сорок третьем.

«Неловкость какая!» – подумал Цыганков.

– Что же вам понравилось в рассказе? – спросил он.

– По правде написано, – сказал Раколин. – Все как было. И про бои, и про бомбежку, и про старшину, и как в разведку ходили… Только я, когда того «языка» взял, на себе его не тащил. Они ж там здоровенные были, разве такого потащишь? Я его приаккуратил по голове разок, а потом связал его же собственной сбруей и повел. Они, когда автомат спиной чувствуют, очень смирные делаются, прямо ручные.

– Так-так… – сказал Цыганков. – Это очень существенная деталь. Только, знаете, Федор Степаныч, я ведь Свечникова не с вас писал.

Оба испытали немалое облегчение. Федор Степаныч, помимо воли, даже улыбнулся и протянул руку к портсигару.

– Курите, курите, – сказал Цыганков, зажигая спичку. – Вы только поймите меня правильно, – продолжал он, истолковав улыбку по-своему. – Это, так сказать, собирательный образ, объединивший мои впечатления о многих людях. Так что и ваша доля в Свечникове есть, и вы можете по праву считать себя одним из героев моей книги.

«Заливает… – подумал Федор Степанович. – Не был он ведь у нас. Как же это все-таки получается? Вот притча…»

Тем временем Цыганков встал и, приотворив дверь в столовую, сказал:

– Ты бы, Машенька, дала чего-нибудь подкрепиться, а?

Заранее было условлено не делать ничего такого, что могло бы помешать непринужденной беседе; Мария Макаровна внесла в кабинет поднос, на котором стояли графинчик, две рюмки и тарелка с бутербродами.

– Ну вот и отлично, – сказал Цыганков. – Знакомься, Машенька.

– Раколин, – сказал Федор Степанович.

– Я уже вас знаю, – сказала Мария Макаровна щурясь. – По книге и по рассказам Дмитрия Иваныча. Ну, не буду вам мешать.

Через полчаса Цыганков сидел без пиджака, а Федор Степанович все еще вытирал шею платком. Пил он мало, хотя ему и хотелось выпить. «Неудобно, – думал он. – Вот влип в историю…»

Цыганков сделал вид, что ничего не произошло, сыпал фронтовыми воспоминаниями, говорил ему «Федя» и под конец так очаровал его, что тот тоже снял пиджак, выпил еще рюмку и сказал:

– А помните, Дмитрий Иваныч, под Белгородом, когда он танки пустил и «фердинандов» штук сто, а наша артиллерия ка-ак даст!..

– Да-да, я как раз тогда об одном наводчике писал, не помню фамилии, Савичев, что ли, – вот парень, шесть танков за день подбил!..

– Это что, вот у нас в полку один пэтээровец был, ну прямо колдун. Как приложится, так и готово. Вот давал!

– Да-а… – протянул Цыганков. – Было времечко… Вы, Федя, где войну закончили?

– В Берлине.

– Не довелось мне там побывать, – сказал Цыганков. – Меня как раз тогда на север командировали.

– А я на рейхстаге расписался, – сказал Федя.

– А когда демобилизовались? – спросил Цыганков.

– В сорок восьмом.

– И сразу на завод? – Цыганков заприметил, что ноздри у Феди причернены, как это бывает у слесарей, и в пальцы тоже въелась синеватая пыль.

– Нет, – сказал Федя. – На завод я не пошел.

– Учитесь?

– Нет, работаю, – сказал Федя. – В мастерской одной. «Металлобытремонт».

– Что же вы там делаете? – спросил Цыганков, наполняя рюмки.

– Что придется. Кастрюли паяем, мясорубки, ключи делаем, замок кому починить.

– Ну и как? – спросил Цыганков упавшим голосом.

– Ничего, жить можно. Рублей восемьсот выгоняю, иногда тысячу, зависимо от выполнения плана.

– Да-а… – проговорил Цыганков. – А чего на завод не пошли?

– Да уж так получилось, – неохотно проговорил Федя. Он помолчал и добавил: – Разряд у меня малый, я на войну с четвертым ушел, а теперь каждый ремесленник, два вершка от горшка, пятый имеет или шестой.

– Что ж, можно было подучиться, – сказал Цыганков.

– Я сам с двадцатого года рождения, – сказал Федя. – Посчитайте…

– Учиться, друг мой, никогда не поздно, – сказал Цыганков. Ему вдруг сделалось скучно и он натянул пиджак.

Федя дожевал бутерброд и сказал:

– Ну, извините. Пойду.

– Посидите, – сказал Цыганков.

– Нет, пойду – сказал Федя. – Пока домой доберусь…

Он встал и тоже надел пиджак. Цыганков подошел к книжным полкам.

– Я вам, Федя, книжку хотел дать на память, да вот нет ни одной в запасе, все раздарил. Вы знаете, у меня второе издание выходит, на днях должен получить авторские… Может, зайдете?

– Спасибо, – сказал Федя. – Зайду.

2

После ухода Феди Цыганков лежал на диване и курил. В пепельнице собралась горка окурков. Мария Макаровна вошла в кабинет и, став коленом на стол, открыла форточку.

– Лежишь?

– Нет, ты подумай, – проговорил он. – Кастрюли, чайники…

– Без кастрюль тоже плохо, – вздохнула Мария Макаровна.

– Полная грудь орденов, – сказал Цыганков. – Три планки по четыре штуки, я нарочно сосчитал.

– Там, наверное, больше половины медалей, – сказала Мария Макаровна, вытряхивая из пепельницы окурки. – Когда он придет, я попрошу его починить замок на черном ходу.

– Попробуй только!

– Все-таки писатели странные люди, – сказала Мария Макаровна. – Для тебя этот парень, должно быть, уже не просто Федя или как там его, а бог знает что – тип, что ли?

– Да нет, какой там тип, – поморщился Цыганков. – Просто я себя преглупо чувствую. Знаешь, бывает так – поднимаешься по лестнице, почему-то рассчитываешь еще на одну ступеньку, а ее нет…

– В общем, довольно смешная история, – сказала Мария Макаровна.

– Тебе смешно… – Цыганков спустил ноги с дивана. – А у меня вечер пропал.

Он поднялся, подошел к столу и с шумом отодвинул кресло. Мария Макаровна вышла из кабинета, осторожно притворив за собой дверь. Цыганков посидел над листом чистой бумаги, стараясь сосредоточиться. Через некоторое время лист был сплошь покрыт завитушками, вопросительными знаками, изображениями, кастрюль, чайников и довольно похожими набросками скуластого лица с челкой. Когда на бумаге не осталось свободного местечка, Цыганков скомкал лист, выбросил его в корзину, достал из ящика ворох фронтовых фотографий и долго рассматривал их.

С утра он поехал на «Станкострой». Поездки на завод, где он собирал материал для новой книги, всегда бывали приятны ему. Ему была приятна сама атмосфера завода, деловитая озабоченность людей, запах горячего металла, шум машин. Все там имело свое место, все шло по заведенному порядку, и Цыганков чувствовал, что и мысли его здесь упорядочиваются и становятся на свои места.

Ему нравился директор завода – бритоголовый крепкий человек, приветствовавший его не иначе как: «А, инженер человеческих душ!…» Нравился ему и предзавкома, тот любил потолковать о литературе и готов был оказать любую помощь. И действительно немало помог. Поди разберись сам в огромном коллективе, найди нужных людей! А тут Цыганков сразу получил все необходимые сведения и смог без труда познакомиться именно с теми людьми, чьи биографии, как принято говорить, «ложились на замысел» его книги.

Была удивительная радость в таких совпадениях, когда сама жизнь подтверждала правильность его мыслей. Он с жадностью набрасывался на таких людей – выспрашивал, исписывал десятки записных книжек…

У него уже накопилось достаточно биографического материала, и теперь он занимался техникой. Так же, как во время войны, ему, военному журналисту, необходимо было знать, что такое МЗП, спираль Бруно, какова разница между навесным и прицельным огнем и так далее, так и теперь нельзя было писать книгу, не поняв как следует, что такое опока, летка, многошпиндельный полуавтомат, геометрия резца и прочее.

И он знакомился с нужными машинами с тем же интересом, что и с людьми, исписывал записные книжки терминами, производственными оборотами речи, специальными словечками, – короче, всем, что могло придать книге необходимый аромат достоверности.

Сегодня он походил по кузнечно-прессовому цеху. Инженер, водивший его, – совсем юный с виду паренек, – смотрел на него с нескрываемым любопытством (живой писатель!) и старательно показывал все, что можно было показать. Дмитрий Иваныч подивился сказочной точности тяжелых машин, выслушал известную историю о том, как можно с помощью многотонного молота разбить на самых маленьких часах стекло, не повредив механизма, записал кое-что и ушел, испытывая некоторую усталость от шума и грохота.

С завода он отправился пешком, разглядывая вывески и заходя в попадавшиеся слесарные мастерские. Всюду работали, повизгивая напильниками, постукивая молотками, гудя паяльными лампами, какие-то люди с испачканными носами, все они почему-то показались Дмитрию Иванычу на одно лицо. И сами мастерские – пыльные, темноватые, с висящими на стенах ведрами, чайниками, со сваленными в кучу патефонными пружинами и прочим хламом – казались ему одинаково жалкими и невыносимо скучными, и было неприятно и не хотелось думать, что рядом с жизнью яркой и напряженной существует такая ржавая, неинтересная жизнь.

К обеду он вернулся домой.

– Тут тебе из издательства авторские прислали, – встретила его Мария Макаровна.

– Ага, очень хорошо… – рассеянно ответил Дмитрий Иваныч. Он полистал пахнувшую типографией книжку и понюхал ее.

Обедал ой вяло, ковырял вилкой, уткнувшись в газету. На четвертой странице он прочитал набранную петитом заметку об издательских планах на ближайший год.

«Писатель Дм. Цыганков, – было сказано в заметке, – автор тепло встреченной читателями книги «В боях за Родину», заканчивает работу над сборником рассказов «Мирный фронт». В беседе с нашим корреспондентом Дм. Цыганков сообщил: «Герои моих рассказов – это люди, знакомые читателю по книге «В боях за Родину», – танкисты, пехотинцы, разведчики, завоевывающие новые победы на фронте мирного созидательного труда…»

Третьего Цыганков есть не стал.

– Ты что, нездоров? – спросила Мария Макаровна.

– Нет, ничего, – сказал Цыганков. – Так, устал немного…

Он прошел в кабинет и лег, уставясь в потолок.

3

Дня через три, вечером, снова явился Раколин.

– Дмитрий Иваныч, к тебе пришли, – сказала Мария Макаровна, заглянув в кабинет и зачем-то подмигнув при этом.

– А-а, Федя, заходите! – пригласил Цыганков, увидя стоявшего за спиной Марии Макаровны Раколина.

– Вы, конечно, извините, – сказал Федя, входя в кабинет. Он споткнулся о порог, вздохнул и улыбнулся.

«Пьян», – подумал Цыганков.

– Проходите, проходите, Федя, – сказал он как можно приветливее. – Садитесь…

Федя твердо прошагал к креслу и сел.

– Вы, конечно, извините, – повторил он, широко улыбаясь.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказал Цыганков, потирая руки и испытывая неловкость, какую испытывает в подобных случаях трезвый человек.

– Я, конечно, маленько выпивши, – сказал Федя, – но это ничего. – Он подумал, как бы вспоминая что-то, шумно вздохнул и сказал: – Выхожу я сегодня из мастерской, только пошабашил, идет Захаров, вы же его знаете?

«Кажется, тот, о котором он писал в письме», – подумал Цыганков.

– Да, да, конечно, – сказал он. – Помощник мастера?

– Ага, мировой парень, – продолжал Федя, – он как раз премию получил за одно рационализаторское предложение (Федя произнес «рационализаторское» так, будто шел по одной доске). – Ну, давай, говорит, зайдем, отметим.

– Понятно, – сказал Цыганков.

– Ну, мы и зашли. А потом, думаю, дай зайду к вам. Вы, конечно, извините…

– Да что вы, что вы, Федя, – сказал Цыганков. – Я вам как раз книжку приготовил.

– Вот это спасибо, – Федя провел рукой по лицу, как бы снимая паутину. – Большое, большущее вам спасибо. Я давеча говорю Захарову: слушай, не ломайся, давай зайдем, это же мировой человек, Дмитрий Иванович Цыганков, все по правде про нас написал…

– Ладно, ладно, – проговорил Цыганков и подумал: «Еще чего не хватало…» Он встал, выдвинул ящик стола и достал книгу. – Вы ее сегодня возьмете или в другой раз?

– Вы что, считаете, я не при своих? – Федя сделал усилие и убрал улыбку с лица. – Давайте, не беспокойтесь… – Он взял книжку и встал. – Пойду, – мрачно сказал он.

– Да нет, куда вы, посидите, – сказал Цыганков.

– Нет, пойду, – упрямо повторил Федя. Он еще раз провел ладонью по лицу, как бы окончательно стирая хмель, и направился к двери.

В передней стояла Мария Макаровна.

– У меня к вам просьба, товарищ Раколин, – сказала она, придерживая на груди халатик и щурясь на Федю. Цыганков показал ей за спиной у Феди кулак. – У нас там на черном ходу с замком неладно что-то, вы не могли бы посмотреть?

– Пожалуйста, – сказал Федя. – Это в наших руках. – Он положил книгу на столик у вешалки.

– Нет-нет, – Цыганков взял книгу и ткнул ее Феде под мышку. – Как-нибудь в другой раз.

– А чего в другой раз? – сказал Федя. – Вы что, думаете…

– Ничего я не думаю, Федя. Просто уже поздно, и потом это совершенно не нужно… – Он метнул на Марию Макаровну уничтожающий взгляд.

– Ну тогда в другой раз, – сказала она, улыбаясь Феде.

– Ладно, – сказал Федя и вышел.

В воскресенье Цыганкова пригласили во Дворец пионеров на встречу с юными читателями. Он вернулся оттуда взбудораженный и помолодевший.

– Какие замечательные ребята, – начал он еще в передней, сбрасывая плащ и цепляя его на вешалку. – Умные, чуткие, и какая любовь к литературе, какая заинтересованность!.. – Он вошел в комнату, снял очки, подышал на них и протер платком. – Просто удивительно, знаешь, только вот беда – говорят готовыми формулировками. Ты понимаешь, Машук, просто-таки обидно, – продолжал он, надев очки, расхаживая по комнате и глядя, как Мария Макаровна накрывает на стол. – Вылезает на трибуну этакий чертеныш, при галстуке и прочее, его там еле видно, и начинает: «Писатель Цыганков в своем рассказе «Разведчики» ярко показал…» И пошел, и пошел – умора, ей-богу. Все у него расставлено, рассортировано, все он знает… Пока раскачал их на простой разговор, прямо-таки измучился. Но зато потом уж пошло. Формулировочки долой, и все как есть начистоту…

– Ругали? – спросила Мария Макаровна.

– Нет, не очень. Больше хвалили. Поговорили о рассказах, ну а затем, конечно, над чем работаете и так далее, какова дальнейшая судьба героев вашей книги, все им расскажи… А чего это ты три прибора ставишь?

– А у нас тут Федя замок починяет.

– Ну, знаешь, Маша, – начал Цыганков, остановясь посреди комнаты, но тут в двери показался Федя. Он был без пиджака и держал в руке инструмент – отвертку, напильник, сверло и еще что-то.

– Привет, – сказал Цыганков. – Заставила все-таки, беда с этими женщинами.

– Что вы, я с удовольствием, – улыбнулся Федя.

– А-а, какое там удовольствие… – сказал Цыганков. – Кладите инструмент, мойте руки, обедать будем.

– Нет, спасибо.

– Ладно, ладно, идемте, – проговорил Цыганков, беря Федю за талию.

В ванной Федя сказал, тщательно намыливая руки:

– Тут мне Мария Макаровна говорила, в колонке с кранами у вас непорядок, так я другим разом зайду, при себе ключа подходящего нет.

«Вот чепуха какая…» – подумал Цыганков, держа полотенце.

– Да нет, что вы, – сказал он, – не надо, мы вызовем из домоуправления.

– Какая разница, – сказал Федя. – Мне ведь не трудно нисколько… – Он вытер руки, вышел из ванной и снял с вешалки пиджак.

– Ну, давайте к столу, – сказал Цыганков.

– Спасибо, я не голодный, – сказал Федя.

– Вот еще новости. Идемте без разговоров.

– Не пойду, Дмитрий Иваныч, тороплюсь я очень.

– Машук! – позвал Цыганков.

– Куда вы? – всплеснула руками Мария Макаровна, сделав огорченное лицо.

– Тороплюсь я, Мария Макаровна, – сказал Федя. – Свиданьице у меня.

– Ну, это причина уважительная, – улыбнулась она. – А может, успеете все-таки?

– Опаздываю, – сказал Федя. – Девушка у меня строгая. Так я насчет колонки другим разом, ладно?..

За обедом Цыганков молчал. Он съел суп и сидел, катая пальцем хлебные шарики и ожидая второе.

– Ты чего это скис? – спросила Мария Макаровна, ставя перед ним тарелку.

– Ну как ты не понимаешь, Маша? – Цыганков поправил очки. – Мне это очень неприятно и, если хочешь знать, даже тягостно.

– Что именно? – удивленно спросила Мария Макаровна.

– Да все это – замки, колонки и прочее.

– Ты ненормален, – сказала она. – В чем дело?

– Ты, Маша, вероятно, не в состоянии понять, – сказал Цыганков, стараясь не глядеть на жену. Он вдруг поймал себя на том, что ему неприятен ее вид. – Мне это мешает! – продолжал он, стремясь унять накипающее раздражение. – Мне работать надо!

– Но при чем тут твоя работа, Митя? – Выпуклые глаза Марии Макаровны налились слезами. Цыганкову стало жаль ее, но раздражался он все больше и больше.

– Так или иначе, я решительно попрошу это прекратить! – сказал он, с шумом отодвинул тарелку и ушел в кабинет.

Мария Макаровна, в общем, так и не уразумела, какое отношение имеют к Митиной работе замки, колонки и прочее, и чем плохо, если этот славный паренек из уважения к Дмитрию Иванычу сделает что нужно.

Но она была писательская жена и сознавала это и понимала, что у писателя могут и даже должны быть причуды.

Уже не раз случалось, что Дмитрий Иваныч по какому-нибудь пустячному поводу «завивался» – по месяцу-другому ничего не делал, валялся на диване, много курил, а то и попивать начинал, – Мария Макаровна боялась этого.

Но теперь ничего такого не случилось. Наоборот. Дмитрий Иваныч дни напролет сидел в кабинете и писал. Раза два ездил на «Станкострой», возвращался оттуда бодрый, часок ходил по кабинету посвистывая и снова принимался писать.

В воскресенье в дверь позвонили; он услышал, как Мария Макаровна сказала: «А-а, Федя!», и насторожился.

«Знаете, уже починили, – услышал он и осторожно притушил папиросу. – А Дмитрия Иваныча нет, ушел куда-то».

«Ну тогда извините, – сказал Федин голос. – Дмитрию Иванычу привет передайте…»

Замок щелкнул. Цыганков посидел неподвижно, потом поднялся и – почему-то на цыпочках – подошел к двери и постоял, глядя в пол и покусывая губы. На улице прозвенел трамвай, кто-то крикнул: «Володя, иди домой, мама зовет!» Цыганков вернулся к столу, взял папиросу, захлопнул крышку портсигара, посмотрел на выцарапанную по алюминию надпись «Память о Сталинграде», вертя папиросу в пальцах.

За обедом он сказал Марии Макаровне:

– Знаешь, Машка, у меня, кажется, неплохой сюжет наклевывается насчет этого самого Раколина.

– Ты слишком много работаешь, Митя, – заботливо сказала она. – Нельзя так, загонишь себя.

– Ничего не поделаешь, сроки подходят.

– Понимаю, но все-таки нельзя. Минимум раз в неделю концерт или театр – это тебе просто необходимо…

4

Так они и делали. Наступила осень. Пожелтели и осыпались листья, выпал снег. Дворники день-деньской шаркали лопатами, счищая его с тротуаров, но зима прибавляла им работы, и только в марте они легко вздохнули, глядя на веселые мутные ручьи. А когда все просохло и на деревьях взбухли почки, Цыганков принес домой объемистый пакет. Он снял пальто, прошел в столовую и торжественно водрузил пакет на стол.