Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 48 страниц)

ТАКОЙ ДЕНЬ

Семьдесят пять километров пришлось ехать попутной машиной. Шофер, белобрысый парень в кепке, повернутой козырьком назад, предложил Наташе место в кабине, но она отказалась и всю дорогу простояла с Андреем в порожнем кузове. Сидеть было не на чем. На ухабах машину сильно встряхивало, и огромный запасный скат угрожающе прыгал, гулко стуча по пыльному днищу. Они стояли, крепко держась за крышу кабины и молча, щурясь от встречного ветра, смотрели вперед, на вьющуюся в безбрежной степи дорогу.

У въезда в поселок, на развилке, шофер притормозил. Они соскочили.

– Не знаешь, где здесь сельсовет? – спросил Андрей и протянул шоферу надорванную пачку «Беломора».

– А шут его знает, – сказал шофер. – Я же не здешний.

Он взял замусоленными пальцами папиросу и добавил:

– Я сам с Одессы. А вы, ребята, откуда?

– Санжары, Полтавской области, – сказал Андрей. – Слыхал?

– Нет, – признался шофер. – Полтавчане. Галушники, значит?

– Галушники, да не все, – улыбнулась Наташа. – Лично я москвичка.

– Ну, это дело другое, – сказал шофер. – У нас, между прочим, тоже столичных много.

– Вы какого совхоза? – спросила Наташа.

– Девяносто второго.

– Соседи, – сказал Андрей.

– Рукой подать, – усмехнулся шофер. – По спидометру – двести пятнадцать.

– Пустяк, – сказала Наташа.

– Обратно скоро поедешь? – спросил Андрей.

– Часа через три, – сказал шофер. – А что?

– Подвезешь?

– Можно, – сказал шофер. – Я на Тогузаке тюфяки буду брать, спать которые. Так что обратно помягче будет.

Он хитро улыбнулся, подмигнул Наташе и, повернув кепку сломанным козырьком наперед, сказал:

– Говорил, садись в кабину, а теперь гляди, как напудрило, хлопцы любить не станут.

– Кому надо, полюбит, – нахмурилась Наташа и покраснела сквозь густой слой серо-желтой пыли.

– Какие вы все уверенные, – сказал шофер. Он пофырчал стартером и взглянул на часы. – Так в пятнадцать ноль ноль. Понятно?

– Понятно, – сказал Андрей.

– Ну, пока.

Он снова подмигнул Наташе, захлопнул дверцу и обдал их пахучим бензиновым облаком.

Андрей посмотрел вслед клубящемуся пыльному шлейфу и ослабил на шее галстук.

– Пошли, – вздохнула Наташа. – А то еще не обернемся…

Поселок таял в струящемся воздухе, подставив солнцу плоские саманные крыши. Босоногий мальчонка в танкистской фуражке стоял у камышового плетня, держа во рту палец.

– А ну, солдат, подойди! – позвал Андрей.

Мальчонка, не вынимая пальца, подошел, сосредоточенно глядя из-под нависшей фуражки раскосыми темными глазами.

– Не знаешь, где тут у вас сельсовет? – спросил Андрей.

– Ну что ты, – пожала плечами Наташа, – нашел у кого спрашивать.

Мальчонка вынул изо рта палец, оказавшийся значительно светлее всех остальных, и сказал:

– Пойдем покажу.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и зашагал, быстро шлепая маленькими босыми ногами. Фуражка на его голове деловито подпрыгивала.

– Куда разогнался? – крикнул Андрей.

Мальчонка оглянулся и пошел медленнее. Было видно, как ему трудно идти медленнее. Улица тянулась, и голые саманные домики казались все на одно лицо. Кривые березовые шесты – антенны торчали над крышами, на многих под проволочными метелками были прибиты скворечницы.

– У нас в Санжарах около каждой хаты садочек, – сказал Андрей.

Наташа ничего не ответила. Она шла, прикусив губу и глядя себе под ноги. Он покосился на нее и тихо спросил:

– Чего зажурилась?

Она молча пожала плечами и слабо улыбнулась. Андрей вздохнул. Мальчонка, оглянувшись на них, свернул направо и остановился у домика, крытого ржаво-красным железом.

– Ну, спасибо, солдат, – сказал Андрей. – Расти большой!

– Ладно, – сказал мальчонка и побежал обратно, придерживая на темени фуражку.

Они поднялись по ступенькам и прошли через сенцы в квадратную низкую комнату. Солнечный прямоугольник лежал на свежевымытом дощатом полу. Темнолицая женщина в подоткнутой юбке стояла, согнувшись над ведром, и отжимала тряпку.

– Вам кого? – спросила она, распрямившись и убирая со лба волосы тыльной стороной руки.

– Нам сельсовет нужно, – сказал Андрей, обводя глазами пустую комнату.

Стол, покрытый закапанной чернилами кумачовой скатертью, две скамьи, ходики, несгораемый сундучок… На стене, рядом с допотопным эриксоновским телефоном, плакат: старик, очень похожий на Джамбула, верхом на коне, держит в поднятой руке сберегательную книжку. Внизу что-то написано по-казахски.

– Нет никого, – сказала женщина. Она взяла ведро и направилась к двери.

Наташа посторонилась.

– Слыхала? – сказал Андрей и растерянно улыбнулся.

– Обед у них, что ли? – сказала Наташа.

Женщина вернулась, загремев в сенцах порожним ведром.

– У вас что, перерыв? – спросил Андрей.

– Нет, – сказала женщина. – А вы откуда?

– Издалека, – сказал Андрей. – Председатель ваш где?

– В район поехал, – сказала женщина.

– А секретарь? – спросила Наташа.

– Тоже. Обоих вызвали.

Она поправила скатерть на столе и, шмыгнув носом, взяла с подоконника большой висячий замок.

– А когда приедут? – спросил Андрей.

– Кто их знает, – сказала женщина. – Может, к вечеру. А может, на воскресенье останутся.

Андрей испуганно подумал, что завтра действительно воскресенье.

– А вы по какому делу? – спросила женщина.

– По личному, – нахмурился Андрей и с отвращением посмотрел на бережливого старика в лохматой шапке.

– Ну, в понедельник заедете, – спокойно сказала женщина. Она снова расправила пальцами скатерть и пошла к двери.

Они вышли вслед за ней. Замок лязгнул за их спинами. Где-то звонко, взахлеб залаяла собака и женский голос крикнул: «Лешка, вот я тебя! Уроки небось обратно не сделал?..»

Они пошли, глядя под ноги.

– Видала? – проговорил Андрей. – Надо же такое…

Наташа молча пожала плечами. Он покосился на нее и нерешительно сказал:

– Может, в райцентр смотаемся?

– Ну да… – усмехнулась она.

Он помолчал, озабоченно хмурясь. До райцентра километров сто пятьдесят, это точно, да еще поймай попутную… Поголосуешь часок-другой, да пока доедешь…

Он взглянул на часы. Стрелки под мутным, исцарапанным плексигласом показывали пять минут второго. В конце концов, можно еще успеть, чем черт не шутит. Не возвращаться же так.

– Слышь, Наташа, – сказал он, испытывая нарастающую потребность немедленно действовать. – Давай попробуем, а? Может, успеем?

Она молча пожала плечами и ускорила шаг.

Улица с близнецами-саманушками казалась теперь бесконечной. Мальчонка в фуражке по-прежнему стоял у камышового плетня, держа палец во рту. Он проводил их внимательным, изучающим взглядом, и Андрей отвел глаза, будто этот голопуз мог о чем-либо догадаться.

Метров сто оставалось еще до развилки, когда он услышал гуденье мотора.

– Ната! – крикнул он уже на бегу.

Она побежала за ним, а он, сорвав кепку, стал размахивать ею, крича:

– Эй!

Но злосчастные полминуты решили все. Порожняя четырехтонка, подпрыгивая на ухабах, показала им дребезжащий задний борт, и еще долго серо-желтая дымка висела над дорогой, ведущей в райцентр.

Андрей посмотрел вслед машине, боясь встретиться взглядом с Наташей, и опустился на землю. Наташа села рядом, охватив руками колени, покусывая травинку и глядя прямо перед собой застывшими, невидящими глазами. Она еще, должно быть, не отдышалась; ноздри ее коротенького, опаленного солнцем носа едва заметно вздрагивали. Андрей машинальным движением стянул с шеи красный в горошину галстук и сунул его в карман. Потом посмотрел на свои покрытые пылью полуботинки и новые суконные брюки. «Нарядился, нечего сказать…»

С востока снова послышалось ровное, стрекочущее гуденье. Он насторожился, вглядываясь в убегающую к горизонту дорогу. Гуденье усилилось, но то была не машина. Темно-зеленый «кукурузник» медленно шел над степью, слегка покачиваясь в раскаленном воздухе.

Видимо, это был тот самый, что возил из райцентра почту к ним и в другие глубинные совхозы. Возил всю весну, когда разлился Тогузак, а по дорогам впору было плыть. Возил и теперь.

Казалось, он висит на месте, не двигаясь. Но вот уже видны торчащие в стороны колеса, и белые цифры на крыльях, и проволочные растяжки между стойками, и пятиконечный – звездой – мотор. На секунду мелькнула шальная мысль: помахать ему – может, сел бы, тут ведь повсюду ровно, сплошной аэродром. Придет же такое в голову.

Он прошел прямо над ними, качнулся, и Андрей заметил летчика в темном шлеме и прямоугольных очках и даже крякнул от досады. А когда опустил голову, то увидел, что Наташа плачет.

Она сидела, все так же охватив руками колени, сжав в зубах искусанную травинку, и мелкие быстрые слезы катились по ее щекам, промывая в пыли светло-розовые дорожки.

– Ну вот, – растерянно сказал он. – Ну, что ты, вот еще… Ну, перестань…

Она отрицательно покачала головой и прикусила губу, выронив травинку. Слезы побежали еще быстрее, и одна повисла на подбородке, блестя под солнцем. Он придвинулся поближе, обнял худенькое плечо, и оно сразу задрожало под его рукой. Кусая губы, Наташа спрятала голову у него на груди.

Он смотрел на ее вздрагивающую, по-детски узкую спину, обтянутую розовым в цветочках – ее лучшим платьем, на колечки темно-русых волос и впадинку на затылке и чувствовал, что вот-вот заплачет сам. Но плакать было нельзя. Быть может, впервые в жизни от него ждали поддержки и утешения. И ему, а не ей положено было в такую минуту быть закаленным и крепким.

– Ну, успокойся, Ната, – сказал он и неумело погладил ее по голове. Плечи затряслись сильнее. Он наклонился к ее затылку и прошептал: – Ната!.. Наталко!.. Ну, что ты?..

И так он шептал, пока она не затихла. А когда он умолк, она прошептала:

– Господи, такой день…

Она подняла мокрое лицо. Нос ее покраснел, и смытая слезами пыль размазалась по щекам.

– Такой день! – с отчаянием повторила она. – Такой день испортили!

Она опять прикусила губу, и слезы покатились с новой силой.

– Ну ладно, – с нарочитой суровостью сказал он. – Чего там реветь. Это, знаешь, дело десятое, одна форма – и больше ничего.

Она отрицательно качнула головой, не переставая плакать.

– Погоди, – сказал он. – Может, еще поспеем.

Но он уже отлично знал, что ничего не выйдет. Прошло еще немного времени, и он уловил гуденье мотора – на этот раз с другой стороны. Он взглянул на часы – было пять минут четвертого.

– Ты, Ната, лицо утри, – сказал он ей. – Слышишь?

Она покорно взяла у него платок, тщательно вытерла щеки и подбородок, высморкалась и прерывисто вздохнула. Машина была уже хорошо видна. Минут через десять она затормозила около них, распространяя запах бензинового перегара и нагретой резины.

– Порядок? – высунулся в окошко шофер. – Управились?

– Управились, – сказала Ната и улыбнулась.

Андрей посмотрел на нее, и взгляд его был полон удивления и благодарности.

Шофер спрыгнул на землю, обошел вокруг машины, стуча носком сапога по скатам, подмигнул Наташе и спросил:

– Ну как, в кабину или наверх?

– Наверх, – снова улыбнулась Наташа.

Шофер шумно вздохнул и развел руками.

Через минуту машина двинулась. Стеганые тюфяки лежали аккуратными стопками, горячие от солнца. Поселок вскоре исчез; низенькие домики словно бы потонули, погружаясь в плоскую степь, и только одинокий сухой карагач долго еще маячил своей верхушкой.

Андрей прикрыл глаза, стараясь не думать о том, что будет, когда они вернутся. Наташа лежала рядом, прикусив губу и пристально глядя в высокое, будто выгоревшее от зноя небо. Так прошло полчаса, и он вздремнул под усыпляющее гуденье мотора. Ему показалось, что дремал он не больше минуты, толчок и тишина разбудили его. Машина стояла у продолговатого озера, по краям густо поросшего камышом. Он приподнялся. Шофер, нагнувшись, зачерпывал воду брезентовым ведром.

– Дает жизни! – улыбнулся он, через край наполнив шипящий и брызжущий паром радиатор.

Он завинтил пробку, подул на пальцы и сказал:

– Может, скупаемся?

Только теперь, глядя на воду, Андрей почувствовал, как ему жарко и как хочется пить.

Пока они купались, Ната сидела по другую сторону машины, отвернувшись от озера Потом ушла она.

– Закурим? – сказал шофер, садясь на подножку.

Андрей достал из кармана пачку. После купанья ему стало легче, будто вода вместе с пылью смыла все, что накипело сегодня. Шофер затянулся и, глядя в степь сквозь тающий дым, небрежно спросил:

– Записываться ездили?

Андрей помолчал, дунул на огонек папиросы.

– А ты почем знаешь?

– Думаешь, не видать? – сказал шофер, все еще глядя вдаль, и чуть-чуть улыбнулся.

Андрей помолчал. Шофер тоже дунул на свой огонек и тихо сказал:

– Славная деваха… Прицепщица?

– Трактористка, – сдержанно ответил Андрей. – Краткосрочные кончила.

Оба опять помолчали, не глядя друг на друга. Шофер легонько вздохнул – видно, о чем-то своем. Андрею вдруг захотелось сказать ему что-нибудь очень приятное, но он ничего не мог придумать.

– Говорят, директор у вас толковый, – сказал он наконец.

– Ничего, – отозвался шофер. – На строительство нажимает. Шесть четырехквартирных на центральной отгрохали.

– У нас насчет этого пока слабовато, – сказал Андрей.

– Да-а… – протянул шофер – Теперь это, брат, тебе первая забота.

– Без крыши не будем, – сдвинул брови Андрей.

Он поплевал на огонек и притоптал окурок ногой. Хотелось продолжить этот разговор – мужской, немногословный, степенный. Но тут подошла Наташа.

Никогда еще она не казалась Андрею такой красивой – в нарядном платье, с потемневшими от воды волосами и росными капельками на порозовевших щеках.

Весной, когда они познакомились, на ней был замасленный ватник, штаны и большие резиновые сапоги; кончик носа у нее всегда был испачкан. И все-таки он угадал ее…

– Поехали? – сказала Наташа и, покраснев, обдернула прилипшее к ногам платье.

Шофер улыбнулся ей, снова легонько вздохнул и, надев кепку козырьком назад, полез в машину.

Через час они были на месте. Андрей постучал по крыше кабины. Они соскочили. Машина чуть дрожала от тихо работавшего мотора. Шофер стоял у открытой дверцы.

– Ну… – сказал он и широко размахнулся открытой ладонью.

Андрей подставил свою, и шофер молча потряс ее, глядя в глаза, и не надо было никаких слов.

Потом он протянул руку Наташе и, подмигнув, спросил у Андрея:

– По секрету можно?

Он притянул ее к себе, и Андрей вдруг испугался, что он ее поцелует. Но он не поцеловал ее, а только сказал громким шепотом, косясь на Андрея смеющимся глазом:

– А плакать в такой день запрещается. Ясно?

Она покраснела и улыбнулась. Через минуту пыльный шлейф бежал за машиной, и они смотрели ей вслед, будто она увозила что-то очень дорогое и близкое.

Потом они пошли по свежевспаханной земле и вскоре увидели палатки, и кухню, и бочки с горючим, и свой «С-80», стоящий в сторонке. Никого из ребят не было видно, только легкий дымок поднимался и таял над кухней.

– Ну, что говорить будем? – спросил Андрей, озабоченно вглядываясь.

Но говорить не пришлось. Едва они поравнялись с бочками, как из-за палатки наскоком вырвался Степка Вихорев, играя туш на своей гармошке, и сзади кто-то густо сыпанул зерном, и сразу стало шумно – ничего не поймешь. Зерна пшеницы летели со всех сторон, больно покалывая лицо, и сказать уже ничего было нельзя.

А потом все сидели между палатками, у разостланной на земле простыни. Андрей принес две поллитровки, давно ожидавшие своего часа. Степка Вихорев крикнул «горько», и все поддержали его. Бригадир сказал речь. Говорить для него было хуже смерти, но все же он выжал из себя несколько слов насчет будущей жизни, но под конец почему-то стал сбиваться на пережог горючего, и его моментально затюкали.

Откуда-то появились еще две поллитровки. Повариха Алевтина Петровна принесла дымящийся бишбармак, – все давно мечтали попробовать, с чем это едят. Ей поднесли двести граммов. Она неторопливо вытерла пальцы фартуком, взяла стакан, помолчала.

– У нас тут спокон веку свадьбы по осени гуляли, – задумчиво сказала она. – Меняете вы нам обычай… Ну и меняйте, – неожиданно улыбнулась она, – помогай вам бог. Нехай вся наша степная жизнь переменится!

Она единым духом опрокинула стакан, вытерла губы ладонью, подошла к Андрею, обняла его, потом Наташу. И Наташа, прижавшись к ее мягкой, теплой груди, подумала о своей матери, и слезы сжали ей горло. И Алевтина Петровна тоже заплакала, как на своей далекой свадьбе и на всех других, на каких ей приходилось гулять.

А потом плясали – и Наташа плясала больше всех – и долго пели песни – уральские, московские, украинские… Медно-красное, огромное солнце коснулось краешком горизонта, сплющилось и потонуло за степью, оставив после себя догорающий в небе пожар. Сумерки опускались на землю. Водовоз перепряг кобылу в бричку; пора было везти сменщиков в степь. И вскоре Андрей и Наташа остались одни. Куда-то исчез бригадир, и Алевтина Петровна спала в палатке за своей занавеской.

– Ну вот, отгуляли… – сказал Андрей и взял в свои руки Наташину маленькую жесткую руку.

И они пошли туда, где он сказал ей первые, самые трудные слова.

Это было ранней весной, среди чистого поля, на нетронутой, непочатой земле, когда он не ушел со смены, чтобы помочь ей управиться с разладившейся машиной. Теперь на том месте стоял небольшой стожок, – прежде чем пахать, ребята скосили вокруг траву.

Они легли на мягкое сено. Оно пахло медом и травой любистком и еще каким-то своим, ни на что не похожим, горьковатым степным запахом.

– А у нас в Санжарах и звезды вроде другие, – вздохнул Андрей, глядя в глубокое, бархатно-синее, мерцающее небо.

– «У нас в Санжарах», – тихо, повторила Наташа. – Вот они, наши Санжары… И Москва наша тут…

Он погладил в темноте ее голову и прижался губами к ее щеке – она была мокрая и соленая.

1955

ГОРЬКАЯ ЛИНИЯ

– Стой! – отчаянно крикнул Усенов.

Полухин затормозил и выскочил из кабины. Нет, с прицепщиком ему явно не повезло. Усенов сидел у плуга на корточках, сдвинув на затылок ушанку. Из-под свороченного на сторону лемеха торчало что-то округлое, вроде репы, облепленное землей.

– Мечтаешь, – сказал Полухин, тоже присев на корточки. – Ворон ловишь, вот что.

– При чем тут ворона? – виновато пробормотал Усенов. – У нас Казахстане вороны нету.

– «Нету, нету»… – передразнил Полухин. Он поскреб репу пальцем. Расчищенная полоска тускло блеснула металлом. Он постучал – звук был тоже металлический. Осторожно разрыхлив землю, он нащупал по бокам репы две проушины, вроде ручек.

– Кувшин какой-то, понимаешь, – сказал Усенов.

– Кувшин не кувшин, – вздохнул Полухин, – а влетит нам теперь, будь здоров… Давай отцепляйся, – проговорил он, поднимаясь.

Достав из кабины трос, он осторожно продел его сквозь проушины и закрепил петлей на серьге трактора.

– Отойди, – сказал он Усенову. – А то еще шарахнет, костей не соберешь.

– Зачем шарахнет? – удивился Усенов.

– «Зачем, зачем»… – передразнил Полухин. – А может, это бомба какая-нибудь или мина, шут ее знает.

– При чем тут мина? – рассмеялся Усенов. – У нас Казахстане мина не бывает.

Полухин промолчал: и верно, откуда тут мине или бомбе взяться… Однако, влезши в кабину, свирепо крикнул:

– Давай, слышь, отойди! Понял, нет?

Усенов пожал плечами и отошел. Полухин завел мотор и медленно двинулся. По совести, ему даже хотелось, чтобы сзади действительно шарахнуло, – было бы по крайней мере о чем рассказать. Обернувшись, он смотрел сквозь окошко, как выравнивается, натягиваясь, длинный трос. На какую-то долю секунды, когда трос напрягся в струну, он даже зажмурился; раскрыв глаза, он увидел, как из земли с натугой вылезает что-то продолговатое, похожее на кусок трубы. Усенов крикнул: «Стой!», подбежал и присел на корточки. Полухин заглушил мотор и вышел.

– Пушка какая-то, понимаешь, – изумленно сказал Усенов.

Действительно, вылезший из земли предмет напоминал старинный пушечный ствол, – что-то похожее Полухин видел в школьном учебнике. Присев на корточки, он счистил ладонью землю. Сужающийся ствол охвачен был ниже округлой казенной части пояском литого узора. К концу он чуть расширялся раструбом.

– Интересная вещь, понимаешь, – сказал, еще дальше сдвигая назад шапку, Усенов.

– Будет тебе интерес, – пообещал Полухин. – Вот погоди, пропишет нам Байда…

Поднявшись, он подошел к плугу и посмотрел на свороченный на сторону лемех.

Через час они подъехали к стану бригады.

– Цыц, моя радость! – встретил их Байда. – Это еще что за новости?

– Пушку нашли, понимаешь, – сказал, улыбаясь, Усенов.

– Тетю свою на пушку бери, – отозвался на это Байда, поивший из ведра своего низкорослого мерина. – Нашел тоже время шутки шутковать.

– Какие тут шутки, – сказал, вылезая из кабины, Полухин. – Напашешь с такими шутками…

Он подошел к Байде и объяснил ему все.

– Горю я теперь, как швед под Полтавой! – воскликнул Байда, выслушав Полухина и осмотрев плуг. – Теперь я имею полное удовольствие. Теперь вы мне устроили курячьи именины, и я через вас буду определенно сидеть на последнем месте.

Он подошел к кабине и поглядел на лежавшую там пушку.

– Интересная вещь, понимаешь… – начал было Усенов, но Байда перебил его.

– На вербе груши, – язвительно заметил он, – с такими вашими интересами… Выкидайте сейчас же эту гадость, и чтобы до вечера плуг был в полной боевой, понятно? Как хотите, так и выкручивайтесь, хоть круглые сутки теперь пашите, но чтобы норма была как из пушки.

– Как из пушки, вот именно, – вздохнул Полухин. – Давай, что ли, выгружать, – сказал он Усенову.

Тем временем Байда уселся на своего низкорослого мерина и подался, болтая ногами, в степь.

– Ну, чего будем делать? – спросил Полухин, выгрузив с Усеновым пушку.

– На центральную придется ехать, – виновато сказал Усенов.

– Вот еще, не было печали, – вздохнул Полухин, влезая в кабину.

К вечеру они вернулись. Смена ужинала, сидя за врытым в землю столом.

– А, пушкари… – встретил их Байда. Все так и грохнули.

Кличка прилипла к ним сразу и накрепко. С того дня их иначе и не называли. К тому же треклятая пушка валялась на глазах у самого вагончика. Байда не упускал возможности, пнув ее ногой, напомнить о случившемся.

– Давай, слышь, оттащим ее куда-нибудь подальше, – сказал как-то Полухин Усенову.

Вечером, когда смена улеглась, они оттащили пушку за вагончик.

– Тяжелая все же, курица ее задави, – сказал, отдышавшись, Полухин. Усенов молча достал из кармана папиросы. Оба закурили.

– Слушай, Полухин, – сказал тут, набравшись духу, Усенов. – Ты на меня не сердись, понимаешь. Ты, пожалуйста, научи меня водить трактор.

– Рассеянный ты дюже, – ответил на это Полухин. – Ворон ловишь, постоянно мечтаешь в рабочее время.

– Я мечтаю на трактор перейти, – сказал в темноте Усенов. Оранжевый сполох затяжки озарил его лицо, скуластое, узкоглазое лицо степного древнего бога.

– Ладно, – сказал, помолчав, Полухин. – Продумаем этот вопрос.

Сплюнув на огонек, он притушил папиросу. Назавтра он сунул Усенову затрепанную книжку «Трактор «ДТ-54».

– Давай почитай в свободное время, – сказал он.

Свободного времени было ох как мало. Урвав часок перед сменой, Усенов уходил с книжкой за вагончик. Он читал медленно и шевелил при этом губами. Потому он и уходил за вагончик подальше, чтобы никто не глядел на него и не мешал. Там он усаживался на пушку и читал.

Вскоре, однако, водовоз Малохатько, любивший проявлять хозяйственность, дал злополучной находке другое применение. В один прекрасный день он, приглядевшись, врыл пушку в землю казенной частью кверху. Получился вроде как бы специальный столбик с округлым верхом, литым узорчатым пояском и двумя проушинами по бокам. К этим проушинам Байда стал привязывать своего мерина, а Малохатько – кобылу.

– Кажный предмет должен быть при месте, – удовлетворенно сказал он по этому поводу.

Участковый же механик Алешечкин выразил ту же мысль несколько по-иному.

– Что это у вас за коновязь такая роскошная? – спросил он, приехав с автолетучкой ремонтировать остановившийся самоходный комбайн.

– Да это тут пушкари наши еще весною нашли, – сказал Байда.

– Какие пушкари? – удивился Алешечкин.

– Ну, Полухин с Усеновым, одним словом, – усмехнулся Байда. – Помните, плуг еще на этом паскудстве скалечили.

Алешечкин присел у столбика и очень внимательно осмотрел литой поясок. Он взял кусок проволоки и поковырял со всех сторон в узоре, вычищая землю, а затем сказал:

– Вы даже не представляете, как это интересно. Вот поглядите.

И он показал Байде окруженные завитками бронзовые цифры «1707».

Поглядев на это число, Байда сказал:

– А в чем тут интерес?

– Как? – изумился Алешечкин. – Неужели же вы не понимаете? Да ведь это же археологическая находка, экспонат и все такое, а не лошадей привязывать. Давай» те выкапывайте немедленно, и я увезу эту вещь на центральную усадьбу, Мы ее отправим в Кустанай и там сдадим в музей.

Тут Байда живо сориентировался.

– Ну, это уже на вербе груши, – сказал он. – В музей мы и сами не больные сдать. Поскольку наша бригада находку сделала.

За ужином он сказал Полухину и Усенову:

– Слушайте, экспонаты, вы в Кустанай желаете съездить?

Полухин, привыкший к бригадировым хитростям, осторожно спросил:

– А что?

– Есть такая думка, – медлительно проговорил Байда, выскребая из миски остатки каши, – такая думка есть, направить вас двоих в командировку. Пушку в музей сдавать.

– Тетю свою на пушку бери, – подмигнул Усенову Полухин, довольный, что не попался на Байдину удочку.

– До чего ж все-таки народ у нас некультурный! – воскликнул тут Байда. – А ну, пройдите за мной.

Отведя ребят к столбику, он показал им цифры.

– Ну и что? – спросил Полухин, все еще осторожничая.

– Как что? – возмутился Байда. – Ведь это же экспонат. Археологическая находка, понимать надо!

После этого он еще две недели донимал оттяжками.

– Обязательство выполните, тогда и собирайтесь. И чтобы по всем показателям…

Или же:

– Что-то у вас с экономией горючего курячьи именины получаются, придется подумать…

По этому поводу Полухин сказал Усенову:

– Это уж твоя работа. Пережигаешь, брат…

Он в последнее время исподволь пускал Усенова на свое место, когда вокруг никого не было, – тот хмурился от удовольствия, держась за рычаги фрикционов.

Настал, однако, день, когда Байда сказал за ужином:

– С утра попутной поедете, шут с вами, знайте мою доброту.

Ранним утром у полевого стана затормозила пятитонка, направлявшаяся с центральной усадьбы в Кустанай, на станцию за каким-то грузом. Полухин с Усеновым взвалили пушку в порожний кузов и сами влезли туда же. Байда, отстегнув карман гимнастерки, вытащил замусоленную пачку.

– Держите тыщу, – сказал он, – и чтобы без гостинца не вертались.

– А чего покупать? – спросил Полухин.

Байда задумался.

– Селедки два кило, – сказал он, подумав.

– Это на тыщу-то? – рассмеялся Полухин.

– Ну, еще чего-нибудь там, что попадется, – сказал Байда. Ничего больше он не смог придумать.

В Кустанае пятитонка застопорила у музея. Шофер, высунувшись из кабины, сказал:

– Выкидывайтесь, да живее, времени нету.

Ребята спрыгнули и, откинув борт, выгрузили пушку. В маленьком вестибюле, куда они втащили ее, было прохладно и пусто. Девушка в черном жакете, сидевшая там, сказала:

– Билеты по рублю. А это можете пока тут положить. Не бойтесь, не пропадет.

– Да нет, – сказал Полухин, – нам ее сдать нужно.

– Кому сдать? – удивилась девушка.

– Ну, в музей, – сказал Полухин. – Как экспонат.

Девушка на это сказала:

– В таком случае вам к товарищу Кружкину обратиться надо. Погодите, я его кликну сейчас. Вы тут пока никого не пропускайте.

Она вышла и вскоре вернулась с сухоньким старичком. Старичок был проворный, в желто-седых усах, и говорил быстро, то и дело покашливая, и чуть шепелявил из-за недостатка зубов.

– Любопытно, любопытно, – сказал он, поглядев на пушку. – Ну-тка, тащите ее сюда…

В пахнущей лежалой бумагой комнате, посреди которой стояли одноглазый волк и косуля, а по стенам в стеклянных шкафах полно было птичьих чучел, секир, кривых сабель, дробовых ружей и прочей дребедени, он сказал, потирая руки:

– Нуте-с, рассказывайте, как же вы ее нашли?

Полухин рассказал.

– К-гм, в Пресногорьковском районе, значит… – раздумчиво проговорил старичок. – Так-так, к-гм, да… Ну что ж. Очень, очень любопытно…

Он присел на корточки, долго потирал руки и трогал в разных местах пушку так, будто она была горячая.

– Так вот, молодые люди, – торжественно начал он, поднявшись, – это… к-гм… трехфунтовое орудие петровских времен, как вы могли догадаться по имеющейся на стволе дате отливки, принадлежало, надо полагать, гарнизону одного из укрепленных форпостов так называемой Горькой линии, да… Скорее всего, судя по месту нахождения, гарнизону Камышловского редута. Разумеется, приводимые мною… кг-м… названия мало говорят вам. А между тем (тут он поднял палец, улыбнулся и покачал головой), а между тем вполне вероятно, что эта самая Горькая линия… кг-м… разделяла, так сказать, ваших, ну, что ли, пра-прадедов, да… Вот ведь какая любопытная, кг-м, ситуация, милые вы мои молодые люди.

И он, увлекшись, принялся рассказывать о ханах Тевеккеле и Абулхаире, об экспедиции генерала Бухгольца, о киргиз-кайсацкой орде, о казачьих форпостах и крепостях, о взаимных набегах и т. д.

Рассказывал он интересно, но чересчур уж длинно, а у ребят было ох как мало времени. Им хотелось попасть в кино на один из дневных сеансов (кино они не видели больше трех месяцев!). Кроме того, у них было множество других дел: постричься, сделать пробежку по магазинам, ну и конечно же посидеть хоть часок в ресторане…

Там, в дымном низеньком зале, после первой рюмки Усенов сказал:

– Забыл, понимаешь, у старичка спросить, почему эта линия Горькой называлась?

– Кто ее знает, – пожал плечами Полухин, наливая по второй.

– Наверное, потому, что у нас в степи вода горькая, понимаешь, – сказал Усенов.

– Может быть, – согласился Полухин. – Ну и жизнь, наверное, тоже не дюже сладкая была. Давай, что ли, за аттестацию твою, чтоб экзамен толково сдал. – Он подмигнул и усмехнулся. – Это, брат, потруднее будет, чем пушки всякие из земли выколупывать.

Старичок же тем временем, сидя в конторе музея, сочинял этикетку для нового экспоната.

«Пушка Петровской эпохи, – писал он красивым с завитушками почерком, – находившаяся на вооружении казачьего войска Камышловского редута Горькой линии. Найдена…»

Тут он остановился. Перо его повисло в воздухе, и он даже крякнул от досады: фамилии-то он у ребят так и не успел спросить.

– Торопятся, все торопятся… – пробормотал он, покачав головой. И, подумав, дописал:

«Найдена комсомольцами в Пресногорьковском районе при вспашке целины в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году».

1958