Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц)

– Сеем, – вздохнула она, – да мало пока еще. Процентов тридцать.

– В среднем по совхозу сорок, – поправил секретарь. Прислушиваясь к разговору, он думал о том, что корреспондент по неопытности и незнанию местных условий может заострить внимание на второстепенных моментах, упустив главное. Главное же он, Яков Кузьмич Силаев, видел в том, что здесь, в ковыльной дикой пустыне, где еще каких-нибудь полтора года назад хозяйничали волки да коршуны, теперь раскинулись шестьдесят тысяч гектаров возделанной земли, вырос поселок с сотней домов, с ремонтными мастерскими, электричеством, баней, амбулаторией и даже клубом, имеющим стационарную киноустановку. Во всем этом была немалая доля его труда, его усилий. Он был среди тех, кто в марте пятьдесят четвертого года вел сюда сквозь пургу тракторные поезда с горючим и семенами, кто ставил здесь первые палатки, кто недоедал, недосыпал, – короче, совхоз он по праву считал своим детищем и хотел бы, чтоб о детище этом сказано было хорошо. И поэтому решил под конец заехать с корреспондентом в бригаду Железнова.

По пути они остановились ненадолго в другой бригаде; тут не клеилось с квадратно-гнездовым посевом кукурузы; девушка-агроном осталась, чтобы наладить правильное расположение гнезд. Она приветливо простилась с корреспондентом, тряхнув ему руку, а секретарю сказала:

– Вы бы дождик все-таки заказали, Яков Кузьмич, от вас ведь до бога ближе…

В железновской бригаде все было заметно лучше – и зеленеющие квадраты полей (здесь почти вся площадь была засеяна по зяби), и сам стан бригады. Кроме жилого вагончика и палатки здесь стоял вагончик – красный уголок, с батарейным приемником, шахматами, книжной полкой, плакатами и переходящим знаменем. Земля вокруг была разровнена и чисто подметена, некрашеный стол выскоблен, над дощатой будкой виднелась положенная на четыре столбика железная бочка-душ. Повариха здесь хлопотала не над вмурованным в закопченные кирпичи котлом, а у снятой с колес полевой кухни армейского образца, из трубы которой вылетал стелющийся по ветру прозрачный дым. Все тут дышало дельным порядком: и ряды бочек с горючим на опаханной площадке, и стоящая в стороне уборочная техника – три комбайна, самоходные сенокосилки, стогометатель, тракторные грабли и новые длинные лафеты-виндроуэры, окрашенные серой эмалью.

Самого Железнова на месте не оказалось, – как объяснил учетчик, его вызвал директор по рации еще с утра. Корреспондент трижды щелкнул затвором, сфотографировал с двух точек полевой стан и отдельно учетчика, попросив его взять микрофонную трубку и как бы записывать что-то в тетради. Секретарь с удовлетворением остановился у доски показателей; здесь, в отличие от других бригад, сев зерновых был закончен полностью, шла к концу и кукуруза; пахота велась на новом участке. Съездили и туда; корреспонденту не доводилось еще видеть, как поднимают целину, и он с удовольствием поглядел на широкие влажно-темные полосы, тянущиеся за тремя мощными тракторами «С-80».

Пришла, однако, пора возвращаться. На обратном пути им встретился мотоциклист. Яков Кузьмич высунулся, махнул рукой. Машина и мотоцикл затормозили.

– Привет, Железнов, – сказал секретарь, вылезая. Корреспондент вылез вслед.

Фотографии Железнова он видел в нескольких газетах и в «Огоньке», бригадир там был снят в пиджаке и светлой рубашке с галстуком. Здесь, в замусоленном комбинезоне и кепке, надетой козырьком назад, со сдвинутыми на лоб очками, пропылившийся, Железнов показался ему совсем другим, непохожим.

– Вот в гостях у тебя были, а хозяина дома нету, – улыбнулся Яков Кузьмич. – Знакомься…

– Хорошая у вас бригада, – сказал корреспондент, испытывая необходимость сказать приятное.

– Бригада ничего, толковая, – проговорил Железнов. Он сидел в седле, касаясь земли ногами.

– Что на центральной? – спросил секретарь, закуривая. – Зачем вызывали?

– Так… – Железнов бегло взглянул на корреспондента. – По личному вопросу.

– Да! – вспомнил секретарь. – Привет тебе от жены твоей.

– Как? – испуганно переспросил Железнов.

– От жены, говорю, привет, от Александры Игнатьевны. – Секретарь улыбнулся. – Дивчина толковая, даже корреспонденту понравилась, верно, товарищ корреспондент? Правда, запарились они там маленько, сев затянули.

Корреспондент, откинув крышку футляра, шагнул назад, поднимая аппарат. Железнов глядел в сторону, сжимая и отпуская тормозные рычаги на руле.

– Минуточку, – сказал корреспондент. – Вы разрешите?

Он поймал хмурый взгляд Железнова, нажал спуск, мотоцикл как бы в ответ на это взревел, пальнул пулеметной очередью и рванулся с места, подняв вихрь горчично-желтой, просвеченной солнцем пыли.

3

Вечером того же дня секретарь с директором молча шли вдоль растянувшегося порядка домов, кое-где неярко светящих окнами в сумраке.

Ветер, как водится в этих краях, утих, ушел на покой вместе с солнцем; дневная жара сменилась резким холодком, исходившим, казалось, от крупных лучистых звезд. Негромко постукивал движок электростанции, где-то вдали басовито гудел трактор.

Закурив на ходу, поежившись и застегнув доверху плащ-дождевик, секретарь проговорил:

– Ну и пташка, доложу я тебе!

– Да-а, – протянул директор. – Не завидую я Железнову.

– А все известность, слава, – усмехнулся в темноте секретарь. – Видно, заело ее, как в газете прочла.

– Она и не скрывает, – отозвался директор. – Так и сказала: «Я было на него уж рукой махнула, успокоилась, а как прочитала, какой он передовой да хороший…»

– Злая баба, – сплюнул секретарь.

– Изозлишься, – сказал директор. – Я ее и не виню особенно.

– Тут виноватого искать – глубоко увязнешь…

Оба поднялись на крыльцо конторского дома и прошли по коридору через полоску света, падавшего из приоткрытой двери: уборщица дремала там над телефоном на секретаршином месте.

Силаев отпер дверь партбюро, щелкнул выключателем, снял и повесил на гвоздь плащ и фуражку. Директор, хмурясь, остановился у обтянутой кумачом доски лучших людей. Железнов, чисто выбритый, при галстуке, с густыми бровями и энергичным чуть раздвоенным подбородком, красовался сверху над тремя рядами других фотографий, среди которых была и фотография Александры Игнатьевны Третько, а в просторечии – Шурочки. Поглядев в ее широко поставленные, внимательные глаза и подумав, что железновская прежняя жена будет, пожалуй, повиднее из себя, покрасивее, директор вздохнул, потер шершавый затылок ладонью и сказал:

– Ну давай, что ли, Яков Кузьмич, время позднее…

Секретарь, усевшись, поправил пресс-папье на чисто прибранном столе, кашлянул.

– По совести, я бы этого Железнова вздрючил как следует, – сказал он, помолчав.

– Да? – усмехнулся директор. Опустившись на скрипнувший стул, он посмотрел на усталое лицо секретаря и проговорил: – Что ж, давай твои предложения…

Секретарь, порывшись в кармане, достал связку ключей, отпер ящик, чуть выдвинул его и поглядел внутрь. Там, как и на столе, было аккуратно прибрано. В углу лежали отточенные карандаши – простой, химический и красно-синий. Подровняв их и не найдя другого беспорядка, он сказал:

– Насколько я в людях разбираться умею, эта баба… женщина эта на полдороге не остановится. Тут кляуз не оберешься, под копирку будет строчить.

– Да уж без этого не обойдется, – нахмурился директор.

Оба помолчали. Закрыв ящик, Яков Кузьмич встал и, сунув руки в карманы, пошел вокруг покрытого кумачовой скатертью второго стола, приставленного к письменному буквой «Т». Директор исподлобья следил за ним. Остановясь у стены, секретарь выровнял чуть покосившуюся политическую карту мира.

– Придется, пожалуй, эту самую… Шурочку вызвать, с ней побеседовать, – проговорил он, расправляя свернувшийся в трубку угол карты.

Степан Сергеич поглядел ему в спину и тихо сказал:

– Ох, не нравится мне такой поворот, Яков Кузьмич.

– А мне, думаешь, нравится? – спросил тот. Желваки заходили у него на скулах под напрягшейся порозовевшей кожей. – Тебе, я знаю, хочется и невинность, как говорят, соблюсти и капитал политический сохранить. Для всех хочешь добрым быть, я тебя знаю…

Он вернулся к столу, сел, приоткрыл и снова со стуком задвинул ящик. Прошла минута тягостного молчания.

– Сами вылепили, – кашлянув, проговорил директор, – а теперь прикоснуться боимся.

– Не я один лепил.

– Я тебя одного и не обвиняю… – Степан Сергеич вздохнул. – В конце концов, что в этом Железнове особенного, скажи ты мне? – проговорил он, помолчав. – Что поставить себя сумел?

– Это ты брось, – устало поморщился секретарь. – Работник он хороший. Можно сказать, незаурядный работник. Я вот у него побывал сегодня, видна разница.

– Не спорю, – сказал директор. – Но, между прочим, ежели каждому коврами дорожку выстилать…

– Ну, знаешь, – секретарь поднялся, двинув стулом. – Мы с тобой не маленькие, ты мне азбуку не объясняй. Давай по существу: Ты как считаешь, уместно будет в данный момент подорвать авторитет лучшего в области бригадира, да еще притом недавно избранного в депутаты облсовета и в члены пленума обкома…

– Комсомола, – вставил директор.

– Пусть комсомола, – поморщился секретарь. – Будет от этого польза общему делу или вред, как думаешь?

– Слушай, Яков Кузьмич, – сказал директор, – я ведь тоже не из ликбеза только что выпущен…

Он встал и сердито обдернул гимнастерку. Яков Кузьмич, надевал у двери жестко шуршащий плащ. Степан Сергеич вышел за ним на крыльцо. Оба постояли молча, глядя на звездное, без единого облачка небо.

– Что там барометр твой показывает? – спросил, застегнувшись доверху, секретарь.

– Ничего, брат, веселого. Прогноз двухнедельный сегодня получили, там тоже – «переменная без осадков».

– А меня что-то ломит. Третьи сутки кости ноют, поверишь, спать не могу.

Оба помолчали. Директор хрипло кашлянул.

– Дождя надо, – сказал он.

– Не говори, – подтвердил секретарь. – С весновспашкой и вовсе беда, я вот поглядел сегодня…

Они сошли по ступенькам, простились, но не разошлись, а опять постояли молча. Секретарь вставил в мундштук сигарету. Чиркнув спичкой и закурив, он вдруг сказал:

– Если хочешь знать, поделом ему, будь он хоть распрожелезнов…

И, повернувшись, зашагал прочь. Степан Сергеич посмотрел ему вслед и медленно, глядя под ноги, пошел в другую сторону.

У двери его дома стоял кто-то, виднеясь темным силуэтом на фоне стены. Он вгляделся – то была железновская жена.

– Что это вы на улице? – спросил он, подойдя.

– Улица… – тихо рассмеялась она. – Хоть бы собака брехнула где, и то б на улицу больше похоже…

При смехе у нее приподнималась короткая верхняя губа, обнажая десны. Степан Сергеич не видел этого в темноте, но представил ясно.

– Собак у нас тут покуда что нету, – проговорил он. – Чего нет, того нет.

Она снова рассмеялась тихонько. Ему показалось, что в темноте по-кошачьи блеснули ее глаза.

– Чего нет, того нету точно… – Она помолчала, прижавшись затылком к стене. – Мы на Украине в райцентре последнее время жили, – мечтательно проговорила она, – у нас зелень, сады…

«Ну и сидела бы там», – подумал он. Вслух же сказал:

– Тут, между прочим, тополя тоже хорошо расти могут, только первые два года поливки большой требуют. Пойдемте в дом, что ли…

Дом у Степана Сергеича был сборный, трехкомнатный; обжиты же были пока лишь две, в третьей, меньшей, стоял на полу фикус, неизвестно для чего привезенный с Кубани, да в углу дремала гусыня с выводком попискивающих гусят.

Жена Степана Сергеича – Антонина Петровна, тучная, как и он, темноглазая, с седеющими, гладко зачесанными волосами, сидела на кухне, вышивая распяленную на круглых пяльцах салфетку.

– Вечерять будем? – вполголоса спросил Степан Сергеич из коридора, заглянув попутно в столовую (там на диване спал, разметавшись, мальчик; железновская жена, войдя, заботливо поправила на нем одеяло).

– Садись вечеряй, – отозвалась Антонина Петровна. – Мы уж повечеряли, тебя разве дождешься…

Умывшись под рукомойником, Степан Сергеич прошел на кухню. На кухонном шкафчике стояла кружка молока и лежал на тарелке ломоть серого хлеба. Покосившись на жену, он спросил:

– Там, это самое… с обеда не осталось чего-нибудь?

– Степа! – укоризненно проговорила она.

– Ладно, ладно, не зажимай.

Наклонясь, он достал из шкафчика сковородку с застывшими в сале кусками мяса, вилку и нож. Антонина Петровна ткнула иглу в вышиванье и вышла. Он поглядел ей вслед и, сунув обе руки в шкафчик, на ощупь налил там из бутылки в чашку, быстро выпил, и вытерев губы ладонью, кашлянул и принялся есть.

Два с лишним года назад, еще на Кубани, когда давление у него подскочило до двухсот шестидесяти, он съездил по обкомовской путевке в спецсанаторий, и там врач-старичок на прощанье долго толковал насчет режима, диеты, не велел пить водку, есть на ночь и тому подобное..

– Папаша, – ответил ему тогда Степан Сергеич, – насчет переутомления и чтобы спокойненько, не волноваться, – это как бог с секретарем райкома пошлют, а по линии питания даже не обещаю, личная слабость…

Он улыбнулся, вспомнив это. За стеной слышались негромкие ровные голоса, Антонина Петровна говорила о чем-то с железновской женой. Он прислушался, но слов разобрать не смог. «Бабьи разговоры, – подумал он, – разжалобилась небось…» Посидел, хмуро глядя в опустевшую сковородку. Ослабил поясной ремень. Поднялся, вышел, тихо ступая, наружу. В чистом небе по-прежнему остро лучились звезды, неровной полосой мерцал Млечный Путь – широкий, густой, будто вдвое гуще, чем на Кубани.

4

Яков Кузьмич, придя домой, застал корреспондента у приемника.

– Прохлопал последние известия, – пожаловался тот, – включил, а Москва уж спокойной ночи желает. Часы-то я по вашему времени переставил.

– А наше – оно ведь передовое, – устало пошутил секретарь. – На целых два часа. Так что теперь Алма-Ату слушайте, если охота…

Подойдя к приемнику, он повернул ручку; женский голос, пойманный на полуслове, четко и вкрадчиво произнес: «…жаем концерт. Иоганн Себастиан Бах. Хорал и месса…»

Пока секретарь умывался и говорил о чем-то с женой в соседней комнате, корреспондент, погрузившись в торжественные органные звуки, думал о том, как, в сущности, необычно, неустроенно, удивительно все здесь: вековая дикая степь, и поселок, такой еще голый, и электричество, радио, и эта музыка…

– Ну, как провели остаток дня? – перебил его размышления секретарь. Он вошел в надетой поверх сорочки полосатой пижаме, зачесывая назад мокрые волосы.

– Ничего, с пользой, – встрепенулся корреспондент. – Побывал в мастерских, на медпункте, в клубе…

Секретарь расспросил о впечатлениях, и корреспондент, понимая, чего хочется хозяину, с вежливостью гостя сказал, что впечатления неплохие, только вот в клубе как-то неприютно, библиотека на замке, кружков никаких.

– Да, с этим у нас пока слабовато, – признался секретарь.

Жена его – молчаливая, бледная – вошла и стала накрывать на стол.

– Ругает нас корреспондент за культмассовую работу, – сказал он ей.

– Что ж, за дело ругает, – проговорила она. – Это у вас всегда на десятом плане.

– Во как, – подмигнул Яков Кузьмич. – Имеете союзника…

За чаем он подробно и очень толково рассказал корреспонденту о перспективах совхоза, о расширении посевных площадей и планах строительства на будущий год. Корреспондент записал кое-какие цифры в блокнот. Затем хозяйка постелила ему на диване. Утром он собирался в отъезд, и секретарь, также собиравшийся куда-то, обещал довезти его до райцентра. Улегшись, испытывая приятную мускульную усталость, он подумал о том, что через каких-нибудь три-четыре дня будет дома, в Москве, и с этой легкой мыслью прикрыл глаза.

Яков Кузьмич же долго еще не спал. Его сильно ломило, болели суставы. Прислушиваясь к дыханию жены, он думал, что ломит, должно быть, все-таки к перемене погоды и что это хорошо, так как посевы по весновспашке, пожалуй, никак больше недели дождя ждать не смогут, не выдержат. Подумал он и о том, что такое положение не только у них, процент весновспашки непомерно велик во всей области. Затем мысли его коснулись неприятной истории с Железновым, хотя думать об этом решительно не хотелось. Он поморщился, представив, какое впечатление произвело бы в обкоме заявление железновской жены и как после этого кое-кто не отказал бы себе в удовольствии помянуть незлым, тихим словом и совхоз и его, Силаева.

«Нет, шалишь, брат», – подумал он, укрепляясь в правильности своего решения. Повернувшись на бок и чуть не вскрикнув от режущей боли в крестце, он стал прикидывать, какой из новых совхозов мог бы – пусть в порядке обмена – принять к себе Шурочку и с кем лучше переговорить об этом завтра в райкоме.

Не спал в этот час и Степан Сергеич. Он сидел на смятой постели, держа ноги в тазу с горячей водой и прижимая ладонью темя.

– Говорено ведь тебе, – шептала в темноте Антонина Петровна, – говорено ведь тебе сколько раз, не ешь на ночь. И водочки тоже небось хлебнул, кто ее только выдумал…

– Да ведь не от еды-питья это, можешь понять? – шептал он в ответ. – К дождю, надо думать. Давление меняется, вот меня и прижало. По закону физики.

– Ох, Степа, Степа… Хочешь ты, я вижу, со своими законами на кладбище здесь первым номером лечь.

Он тихо рассмеялся. Ему как-то не приходило в голову до сих пор, что кладбища у них в совхозе, собственно, еще нет и место для него даже не отведено.

– Ну, это дудки, – прошептал он. – Мы еще пока без кладбища как-нибудь.

Он протянул в темноте руку; жена молча легла ему головой на плечо. Он подумал, что давно уже не обнимал ее так. А подумав об этом, вспомнил свой совхоз на Кубани, где директорствовал без малого двадцать лет. Совхоз был красавец, с десятилеткой, амбулаторией, каменным клубом на четыреста мест и длинной тополевой аллеей, выросшей на его глазах.

– Тебе, может, горячей подлить? – нарушила тишину Антонина Петровна.

– Да нет, уж полегчало, – ответил он. – Отпустило маленько. Ты ложись, Тоня, отдыхай.

Нащупав полотенце, он вытер насухо ноги, лег. Из соседней комнаты слышалось ровное дыхание спящих. Синеющее окно раз и другой озарилось слабо, словно где-то вдали дважды коротко полыхнули зарницы.

– А мальчонка-то, мальчонка, – прошептал он вдруг, – слышь, Тоня… Копия Железнова, верно? И дырочка на подбородке, и глаза, и повадка вся…

– Кобель он, твой Железнов, – сонно вздохнула она.

– Вот мы его и призовем к порядку, – прошептал Степан Сергеич. Ему хотелось рассказать жене, как именно будет призван к порядку Железнов, и получить ее одобрение. Но она, кажется, и сама поняла все. Полежав молча, она проговорила:

– Кому-кому, а нашей сестре бабе всегда достанется…

…Сам Железнов же сидел в это время на скамье у жилого вагончика, куря папиросу за папиросой. Дневная смена давно отдыхала, спала. Вдали, где пахали новый массив, появлялись и пропадали две пары медленно ползущих огней, а еще дальше, у горизонта, изредка полыхало неярко, беззвучно, небо там притемнилось снизу, будто заваленное тучей.

Глядя туда, он старался связать, склеить мысли, с самого утра ему это не удавалось. Все рвалось, мельтешило, неслось куда-то, будто по мутной реке в половодье; то и дело поверх мути всплывали какие-то обрывки: ссоры с женой, ее дробный смех, бирюзовые сережки в ушах, день рождения сына; и как он в ростепель вез их из родилки, а машина забуксовала, чуть было не застудили малого. И еще – отъезд, вечер в Кремле по дороге сюда, речи, концерт и сама дорога – снега, снега, снега, знакомство и долгие разговоры с Шурой в тамбуре вагона, ее слова, а больше – глаза, какие-то настежь распахнутые и до того прозрачные, что даже страшно было глядеть в них.

– Шкура, подлец! – Скрипнув, зубами, он дважды ударил себя по колену. – Шкура! – повторил он убежденно, хотя знал, что не шкура вовсе и не подлец и что не обманывал Александру, говоря, что любит ее и что новая жизнь должна быть чиста, как эти бегущие навстречу эшелону снега…

Он опустил голову на стиснутые кулаки. Вся огромная, потонувшая в ночи степь как бы сжалась, пропала, превратясь в клочок белеющей окурками земли под его ногами.

Одна лишь Шурочка – агроном-полевод Александра Игнатьевна Третько – спала в ту ночь спокойно. Она уснула с мыслью о дожде, дождь и приснился ей, шумный, серебряный, долгий. Дождь лил над всей степью, от края до края, и она улыбалась счастливой улыбкой, глядя, как темнеют, насыщаясь влагой, поля.

1958

СКУЧНО

– Дядь Федь, а вы знаете, отчего реактивные самолеты летают?

– М-мм… Отчего же?

– А у них в хвосте воздух. Сжатый такой. Они им отталкиваются. Выпустит, оттолкнется от земли и па-ашел!

– И па-шел… – улыбается дядя Федя. – Иди-ка и ты, брат, пожалуй.

Взяв Валерика за плечи, он осторожно поворачивает его и легонько поддает пониже спины.

– Отталкивайся, брат. Давай…

Полчаса после этого Валерик бегает по саду, пытается взобраться на дачный забор, гудит, скачет, рубит невидимого врага и расстреливает все окружающее из пулемета, упав на траву. Затем он возвращается на веранду. Дядя Федя сидит по-прежнему в кресле-раскладушке, читая книгу.

Собственно, он вовсе не дядя, а товарищ отца и даже, как объяснили Валерику, друг с детства. Несколько раз он приезжал к ним на дачу по воскресеньям, а теперь отец пригласил его провести отпуск, и он вот уже неделю живет в верхней комнатке, курит и кашляет по ночам, а мать от этого не может уснуть и беспокоится, как бы он не сжег всю дачу.

Днем же дядя Федя либо читает книгу, либо ходит по саду, покашливая, заложив руки за спину и глядя под ноги, а отец потихоньку говорит матери, что вот, мол, жаль его, хороший человек, а устроить свою жизнь не умеет, одинокий, с начальством нигде не уживается.

– Чересчур правду любит, – пожимает плечами мать. И, вздохнув, добавляет: – Все хорошо в меру…

И вот теперь Валерику вдруг хочется сказать дяде Феде какую-нибудь правду. Но он никак не может придумать ничего интересного и поэтому, посопев, говорит:

– А я только что змею видел.

– Да ну? – удивляется дядя Федя и, вздохнув, закрывает книгу, оставив между страницами длинный палец.

– Во́ какую! – показывает Валерик. – Гадюку.

Дядя Федя изумленно щелкает языком, а Валерик, сделав круглые глаза, добавляет:

– Она меня укусила.

– Ай-яй-яй… Как же это случилось?

Вдохновляясь, Валерик рассказывает, как она подползла, да как зашипит, да как высунет жало, да как укусит…

– Куда же она тебя? – интересуется дядя Федя.

– А во куда, – показывает Валерик царапину на ноге.

– Ну вот что, брат… – говорит дядя Федя. Взглянув на страницу, он откладывает книгу и, взяв Валерика под мышки, поднимает и усаживает его на свои острые колени. – Вот что я хочу, брат, сказать тебе. Ты парень, конечно, хороший, но фантазер. Оно в твоем возрасте не беда, но вообще, брат, мой тебе совет – не приучайся. А то, знаешь, и без тебя на свете этих самых… выдумщиков и брехунов всяких многовато. Даже, скажу тебе, слишком много. Понял?

– Понял, – покорно соглашается Валерик.

Пощекотав ему сзади шею колючим подбородком, дядя Федя ссаживает его с колен.

– А теперь давай, брат, действуй. А я с твоего позволения почитаю…

После обеда дядя Федя прогуливается по саду, покашливая и заложив руки за спину. Валерик долго следит за ним из-за смородинных кустов, раздумывая, а затем, подойдя, говорит:

– Дядь Федя, а вы знаете, чего про вас мама сказала?

– Чего? – рассеянно спрашивает дядя Федя.

– Она сказала, что вы чересчур правду любите и все хорошо в меру.

Дядя Федя останавливается и, поглядев на Валерика сверху вниз, говорит:

– Вот как? Гм, интересно…

– А еще знаете чего? – вдохновляется Валерик. – Еще она сказала, что вы в конце концов сожжете нашу дачу всю своими папиросами и что она прошлую ночь от вашего кашля даже совершенно глаз не сомкнула.

– Вот как? – бормочет дядя Федя. – Интересно, интересно…

Вынув руки из-за спины, он лезет в карман, достает папиросы и долго ищет спички, похлопывая себя по бокам. Закурив, нахмурившись и кашлянув, он говорит:

– Ты, брат, тоже, тово… Чужие слова передавать не приучайся. Нехорошо это, понял?

– Понял, – покорно соглашается и с этим Валерик.

– А впрочем, знаешь ли… – говорит дядя Федя. Повертев папиросу в пальцах и усмехнувшись, он поворачивается и уходит, не досказав.

Под вечер он уезжает. Спустившись сверху со своим поцарапанным чемоданом, он долго прощается, а отец с матерью все уговаривают его.

– Ну что ты, Федор, – басит отец. – Нехорошо, право…

– Право же, нехорошо, Федор Васильич, пожили бы еще недельку, – меленько вторит мать. – Вы нас ничуть, ничуть не стесняете…

Они провожают его до калитки и долго машут руками. А вернувшись, видят, что Валерик горько плачет, сидя на ступеньке веранды.

– Ты чего это? – наклоняется к нему мать.

– Ни-ни-ничего, – захлебывается слезами Валерик.

– То есть как это ничего? – наклоняется и отец. – Ушибся, что ли?

– Не-не-нет, – горестно мотает он головой.

– Может, натворил чего-нибудь? Скажи правду, не бойся.

Он молча всхлипывает.

– Просто мальчику скучно, правда? – нежно говорит мать. – И спатки пора, набегался за день.

Подняв Валерика, она уводит его. Через час, наклонясь, она заботливо поправляет на нем одеяло. Мальчик спит, сдвинув брови, и прерывисто вздыхает во сне.

1956