Текст книги "Сквозь ночь"

Автор книги: Леонид Волынский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 48 страниц)

Один из вошедших оказался Александром Ивановичем Джавахишвили, научным руководителем археологического отдела музея. Второй был архитектор-художник Автандил Васильевич Варази, автор великолепного оформления выставки.

– Наверное, он вам говорил, что такого кубка нигде, кроме Грузии, в те времена не сделали бы? – вполголоса спросил Джавахишвили, глядя улыбающимися глазами вслед старичку.

Я подтвердил и осведомился для верности об огромном кувшине и происхождении слова «вино». Джавахишвили всплеснул руками, Варази рассмеялся.

– Ну что ты с ним сделаешь? – огорченно сказал Джавахишвили. – Говорили ведь ему, сколько раз говорили… Хочет, понимаете ли, чтобы все отсюда происходило. Из Грузии…

Теперь я знал, что в таких кувшинах шесть тысяч лет назад хранили зерно, а виноделием в Грузии занялись куда позднее и что место рождения кубка не установлено с достаточной точностью. Но старичка мне было все же немного жаль. Когда я пришел назавтра снова, он притворился, что дремлет на своем стуле у входа.

До изобретения поливы, глазури, керамическая посуда не годилась для жидкостей. На Украине старые, опытные хозяйки знают и теперь, что делать с неглазурованным горшком, или макитрой: вымочить в молоке и поставить в горячую печь. Молоко превратится в казеин и заклеит, закупорит наглухо поры. Здесь поступали иначе. Заканчивая обжиг посуды (когда температура в печи снижалась до 400—500 градусов), кидали туда охапку смолистых дров. При неполном сгорании выделялось большое количество жирной копоти, она пропитывала обожженную глину насквозь, посуда темнела до черноты и приобретала водонепроницаемость.

Так родилась черная (или, как ее называют специалисты, «задымленная») керамика.

Поливу изобрели три тысячи лет назад, но черную керамику делают в Грузии и сегодня – для красоты, как предмет искусства; нравится она всем, хотя мало кто знает, почему именно она черная.

Стоит потратить немного времени, чтобы посмотреть, как из шлепка мягкой глины рождается кувшинчик. Сперва мастер приблизит к глине деревянный шаблон; на вращающемся кругу возникнет стройная форма. Другой шаблон поможет опростать внутренность будущего кувшинчика. Все как будто готово. Но не торопитесь. Отложив шаблоны, мастер придаст кувшинчику еще кое-что от своей руки. Вы так и не уловите, что именно, – круг вращается быстро, у искусства свои тайны.

На снятый с круга кувшинчик наносят стеком импровизированный углубленный узор, затем его сушат, зачищают шкуркой, промасливают и полируют накрепленным к концу деревянной палочки голубоватым гладким агатом. Почему именно агатом – никто вам не объяснит. Так принято издавна.

Потом кувшинчик отправится на обжиг, и выйдет он из печи либо матово-черным, либо серо-серебряным, либо коричнево-зеленоватым в радужных потеках поливы, либо еще каким-нибудь – это уж как наколдует мастер. И будет он звенящим и необычайно легким – таковы здешние глины. И вы, привезя такой кувшинчик, «чинчилу», домой, станете каждодневно им любоваться и огорчитесь безмерно, если кто-нибудь по неосторожности разобьет его. Ползая по полу, вы будете собирать осколки, провозитесь бог знает сколько времени, чтобы склеить, хоть и цена-то кувшинчику всего полтора рубля. Но вы-то знаете, что второго такого не будет.

В мастерской академии работают несколько художников-керамистов, недавно окончивших факультет декоративно-прикладного искусства.

Керамикой академия стала заниматься еще в 1927 году по инициативе Якова Николадзе. Он не только любил керамику и ценил как скульптор ее неиспользованные возможности. И не только заботился о сохранении древних народных промыслов. Настоящий художник, он еще понимал, что такие пустяки, как хорошая ваза или кувшинчик, играют в жизни человека кое-какую роль.

Не все, однако, были с этим согласны. Вот что пишет Н. Джаши в книге «Грузинская советская архитектура» (издана в Тбилиси в 1956 году):

«Прикрываясь «левыми фразами», формалисты всех оттенков трубили о слиянии искусства с производством, низводили художника до роли ремесленника, деятеля предметов повседневного обихода. Советский человек с его материальными и культурными потребностями у них бесследно исчезал из поля зрения. Под влиянием этих «течений» в январе 1928 года в учебный план старших курсов всех факультетов Академии художеств вводится курс социологии искусства (Ах ты грех какой! – Л. В.); летом того же года на страницах местной печати развернулась дискуссия по вопросу о реформе Академии художеств Грузии. Особенно острый характер дискуссия принимает в 1929 году, когда формалистам, под прикрытием фраз о реконструкции народного хозяйства на социалистических началах, удается временно привлечь на свою сторону часть творческой интеллигенции…»

Ох, как дорого мы расплачиваемся за конъюнктурную болтовню, за подмену здравого смысла стальными инвективами, за шаманское камланье иных кандидатов и докторов от искусства! Пойти бы им в энтомологи, там дело проще: поймал бабочку, дал понюхать чего надо, наколол на булавку, Приткнул на место, ярлычок подклеил – и баста…

К середине тридцатых годов охранители «высокого искусства» накрепко пришпилили «низводителей», «делателей предметов повседневного обихода» – и вот результат: подготовка специалистов в Области декоративно-прикладного искусства и промышленной эстетики была по всей стране сведена едва ли не к нулю.

Пожалуй, если бы поинтересоваться вовремя социологией, а заодно и историей, то прояснилось бы, что в периоды действительного расцвета искусств не существовало высоколобого белоручничества. Деление на «высокое» и «низкое» искусство произошло ведь от имущественно-классового разделения, оно лишь выражает социальное неравенство; оно есть продукт рыночных, торгашеских отношений. Но к чему социология энтомологам? Им – лишь бы пришпилить.

В итоге создалось трудное положение: «левые фразы» о реконструкции народного хозяйства оказались вовсе не такими уж левыми, и теперь подсчитано, что неудовлетворенная потребность промышленности в квалифицированных художниках составляет десятки тысяч человек. А все, вместе взятые, вузы страны могут выпускать ежегодно около двухсот специалистов. Да и то не по одной лишь промышленной эстетике; нельзя ведь забывать и о декоративно-прикладном искусстве, о художественных ремеслах, о мозаике, фреске и проч.

В Тбилисской Академии художеств я познакомился с Давидом Николаевичем Цицишвили. Это большой знаток истории и практики древних народных промыслов, что не мешает ему с увлечением и знанием говорить о настоящем и будущем. А ведь в том-то и смысл изучения прошлого.

Давид Николаевич рад недавно вышедшему постановлению о методах художественного конструирования в промышленности. В Москве создан Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики. Пересматривается структура вузов. В тбилисскую академию ежегодно принимали сорок – пятьдесят человек, а теперь будут принимать семьдесят пять, причем всего двадцать пять из них – на живописный, графический, скульптурный и архитектурный факультеты. Остальные пойдут на факультет декоративно-прикладного искусства, где кроме существующих отделений (металл, керамика, дерево, текстиль, стекло и пластмассы) предполагается открыть отделение моделирования и художественного оформления промышленной продукции.

Все это – лишь первые шаги. За служебное рвение псевдозащитников «высокого искусства» приходится расплачиваться тем, что многие наши товары выглядят хуже заграничных, что наша мебель бывает неудобна и некрасива, что наши магазины завалены ремесленным «ширпотребом». И наконец, тем, что мы не имеем пока достаточного числа опытных преподавателей, знатоков дела, которые могли бы готовить специалистов в таком количестве и качестве, как этого требуют задачи дня.

11

Когда я уходил из керамической мастерской, молчаливая девушка, талантливый художник, чьими работами я от души восхищался на осенней выставке, еще не зная, что это именно ее работы (ее фамилия – Почхидзе), протянула мне маленькую вещицу. «На память», – проговорила она и снова молча склонилась над гончарным кругом.

Вещица эта – кувшинчик-фантазия на хевсурские темы; он выглядит не то как диковинная пташка, раскрывшая поднятый клюв, не то как человеческая фигурка в круглой шапочке и расшитом нагруднике, какие носят хевсурские женщины.

Я храню этот кувшинчик как память о многом увиденном и огорчусь, если он когда-нибудь разобьется. Храню еще и засушенный между страницами записной книжки цветок. Вот его история.

– Хотите заехать в одно любопытнее местечко? – спросил Нонешвили, когда мы покидали Мцхету. И, не дожидаясь ответа, сказал что-то шоферу Серго по-грузински.

Когда машина остановилась, я понял, что действительно увижу сейчас нечто в высшей степени любопытное. Но увиденное превзошло ожидания.

Мы прошли с улицы через сводчатый коридор – далан – из выгнутых полукружиями металлических прутьев, увитых сплошь виноградом. Над нашими головами свисали тяжкие гроздья, желто просвеченные солнцем. А за даланом открылся сад – нет, не сад, а тысяча садов, какие могут лишь присниться.

Тбилисские старожилы помнят цветочный магазин с завлекательно звучным названием «Soleil d’Or» – «Золотое солнце». Лет восемьдесят тому Михо Мамулашвили поступил в этот магазин «мальчиком», а позднее – совсем как в романах – сделался его владельцем и был им до той поры, когда владеть магазинами стало у нас не принято.

На крутой поворот истории Мамулашвили попал в том возрасте, когда жизнь считается сложившейся. Тут она, похоже, грозила разбиться. Оказалось, она только начинается.

Мамулашвили уехал из Тбилиси в Мцхету, построил дом и принялся выращивать сад.

Вряд ли глагол «выращивать» передаст действительный смысл того, что он делал. Вернее было бы сказать, что он принялся терпеливо творить сотни маленьких чудес, слившихся с годами в большое чудо любви к труду, искусству и природе.

В этом саду растут разные и многие растения – и не просто растут. Сад состоит из множества «микропейзажей» и небольших композиций, каждая из которых поражает неожиданной красотой, какой-то особенной душевностью и поэзией.

Все кажется здесь естественно сложившимся: замшелый пень, на нем зеленоватая амфора, она вмята и проломлена веками, но не мертва; из пролома тянется к солнцу цветок. Тихо журчит вода; солнце, тень, отягощенные плодами ветви; и снова маленькие поэмы из цветов, растений, речных раковин, невысоких плетней – бесконечно разные, непохожие, короче – удивительные.

Так – среди всех этих чудес – мы приблизились к остекленной теплице. Там сидел грузный седоусый старик в линялой кепке и синей куртке-спецовке, расстегнутой на груди. Нагнувшись и посапывая, он копался в грядке. Нас познакомили. Поглядев на меня, он молча сорвал пахучий фарфорово-белый цветок из вьющихся по стене теплицы..

– Китайский жасмин, – сказал он. – Для знакомства.

Старик поднялся. Мне хотелось хоть чем-нибудь ответить ему. Я сказал, что это, наверное, единственное в своем роде место на всей земле. Он помолчал.

– Понимаю, – проговорил он. – Вам хочется сказать мне приятное. Но ведь это плохо. Очень плохо, если единственное. Надо, чтобы везде…

Он чисто говорил по-русски и твердо ходил для своих девяноста лет. Мы пошли за ним к дому.

Вот в таком доме, в такой комнате я и хотел бы жить. Дом, как принято в Грузии, стоит на высоком фундаменте, с юга и запада обнесен открытой галереей. Большая комната побелена, пол выскоблен, стены густо увешаны старыми фотографиями, среди них много выцветших дагерротипов. Закопченный камин. Книги на деревянных некрашеных полках. Своими руками сбитый письменный стол с плетенными из прутьев ивы боками, на нем – груда писем, ножницы, клей, сухие стебли растений, чернильница с медной крышкой.

А на другом длинном столе, тоже некрашеном, – альбомы, десятки альбомов.

Я раскрыл наудачу один; его страницы представляли собой композиции из засушенных цветов и трав. Не знаю, как сушит их Мамулашвили, у него они не похожи на сухие. Они всего лишь плоские; сила цвета каким-то образом сохранена.

Если бы наши текстильщики заинтересовались этими альбомами, то, я думаю, на много лет вперед задача фабричных художников была бы облегчена. Каждая страница – новый аккорд, новое сочетание пятен и линий, новое свидетельство редкостного композиционного таланта.

В комнату вошла сухощавая немолодая женщина с темно-рыжими волосами, повязанными косынкой, в стоптанных тапочках на загорелых босых ногах. Это была дочь Михаила Мамулашвили – единственная из живых членов его семьи, его единственный и верный помощник.

Она показала другой альбом – с фантастическими, сказочными пейзажами, чем-то похожими на пейзажи Рериха, Богаевского или Чурлёниса.

– А это – моя работа…

Я сказал, что она отлично владеет акварелью.

– Акварелью? – переспросила она.

Я вгляделся: это была вовсе не акварель. Густо-синие, сизые, оранжево-пламенеющие небеса, причудливые темные деревья, снежные вершины, горные вьющиеся тропинки, обрывистые ущелья – все это были, лепестки цветов, стебельки, травинки. Я молча развел руками.

На прощанье старик прошел, сутулясь, в теплицу и вынес оттуда крупный махровый цветок.

– Тициан Табидзе, – сказал он, – вы, конечно, слыхали о нем, всегда носил в петлице гвоздику. Я дарил ему, когда он приезжал…

Я не умею сушить цветы, как это делает Мамулашвили. Но я помню запах гвоздики, помню сад и слова старика: «Надо, чтобы везде…»

Я собирался уезжать из Тбилиси и решил последний раз посмотреть на город с горы Мтацминда. Прежде туда поднимались фуникулером; это, кажется, одна из самых длинных и едва ли не самая крутая в мире канатно-рельсовая дорога. Теперь кроме фуникулера есть еще и воздушная подвесная дорога. Она построена в 1959 году, ее длина без малого километр, разность высот около трехсот метров, скорость движения шесть метров в секунду…

Нижняя станция дороги находится в открытом дворе здания «Грузугля» (о нем я писал). Вы входите в овальную, остекленную снизу доверху ротонду, поднимаетесь по некрутой спирали и оказываетесь на бетонированной площадке. Впереди – поросшая зелено-рыжей шерстью гора, к ее верху – к небу – убегают тонкие на взгляд нити стальных канатов. Лишь дважды в пути их поддерживают опоры. Оранжево-красный вагончик, висящий на изогнутой ферме-руке, пружинит под ногой, когда вы ступаете внутрь. С вами вместе поднимутся еще четырнадцать человек. Вы встали у окна, оглянулись, в это время двери мягко сдвинулись, прозвенел сигнал – и все быстро уходит вниз и назад.

Вы несетесь над крышами, железными и черепичными, над улочками, над дворами с их невидной обычно жизнью. Вот двое прыгающих щенят и девочка… Женщина кормит кур… Человек в майке моет лазоревую «Волгу»… Сохнет белье… Вот надвинулась сверху белая церковь, а вот вы уже над ее серебряными куполами, и она уже позади, а под вами – складчатое тело горы, серо-желтый камень, и то, что казалось вам снизу зелено-рыжей курчавой шерстью, оказывается деревьями: сосна, кипарис, дуб, акация…

Вот пронесся мимо встречный яично-желтый вагончик, – только тут вы и ощутили на миг действительную скорость движения. Оглянитесь – все уже далеко внизу. Кура блеснула излучиной, за морем темно-розовых крыш открылось сизое море гор с ледяной далекой вершиной Казбека, Звонок. Вы на Мтацминде.

Стою у нагретого солнцем парапета, покрытого глубоко врезанными в камень именами «славолюбивых путешественников», со времен Пушкина не изменившихся в желании увековечиться. Стою и вглядываюсь. Мне приятно, что теперь я узнаю отсюда знакомое. Серый вытянутый прямоугольник Сабуртало на северо-западе; правее – веер Дигомского массива. Купол Дворца спорта. Здание цирка на холме. Чаша стадиона. Зеленый Ваке – район вузов, студенческое царство, там я был в университете. Надзаладеви – рабочее сердце Тбилиси. Скала Метехи, острые шатры куполов, а дальше – три встроенные в тело плотины башни Ортачальской ГЭС (в каждой башне – турбина). Крепость Нарикала над ступенчатой неразберихой старого города и правее – на гребне Сололакской горы – двадцатидвухметровая статуя Грузии с опущенным мечом и поднятой чашей.

Теперь мне нетрудно найти отсюда и проспект Руставели – я узнаю там едва ли не каждый дом, начиная с площади Ленина. Горсовет с башенкой. Тепло-желтая аркада Дома правительства. Серебряно-серая Кашветская церковь. Первая средняя школа – бывшая гимназия, где учились Николоз Бараташвили, Илья Чавчавадзе, Сумбатов-Южин, Немирович-Данченко…

Легко нахожу здание оперного театра, построенное в псевдомавританском стиле академика Шретера. Правее – гостиница «Тбилиси», добрая старая гостиница с плюшевыми толстыми дорожками, с «французскими» шторами, с колоннами «вареного мрамора», золоченой гипсовой лепкой, с комиссионно-магазинными бронзовыми пажами, держащими лампионы по сторонам широкой лестницы, с просторными номерами.

Туда я перебрался из ультрасовременной «Абхазэти» (все-таки сообщаться из новых районов с центром пока еще трудненько, автобусы ходят негусто).

Хочу найти еще на проспекте дом, где есть маленькое кафе, вернее – кофейня, по-современному просто обставленная, с разноцветными моющимися столиками и алюминиевыми легкими креслами. Там за гривенник можно получить чашку хорошо сваренного густого кофе и стакан ледяной воды. Если хотите, вам принесут и сухого печенья или кусок торта; но почти никто здесь ничего, кроме кофе, не заказывает: сюда приходят не поесть, а посидеть, поговорить. И почему-то никто не делает под столом таинственных манипуляций с бутылкой и стаканом.

Я успел привыкнуть к этому кафе и даже имею там свой любимый столик, бело-черный, с косой царапиной в углу. И получается как-то так, что людей полно, а у моего столика всегда найдется местечко. Мне приносят кофе и воду, я закуриваю и гляжу на молодых ребят (таких здесь всегда большинство), на лохмато стриженных девушек, звонко смеющихся, дымящих чуть испачканными помадой сигаретами. Мне хочется знать, чему они радуются, чем озабочен вот тот одинокий парень в шерстяной черной рубашке, потирающий ладонью лоб, о чем так горячо спорят двое, налегая грудью на столик и забыв о недопитом кофе…

…Автобус на Ереван уходит в семь пятьдесят утра. На улицах еще пустовато. Проезжаем Ортачалы; памятник арагвинцам, плотина электростанции… Тбилиси провожает взмахами башенных кранов. Впереди желтеют горы, стелются поля – зеленые и смуглые, цвета вяленого табачного листа. Через них легко и уверенно, будто балерины на пуантах, бегут опоры высоковольтной линии.

На двадцать шестом километре – поворот; слева, в распаде охристых гор, из утренней мглы возникает фантастическая картина: черно-белые медленные дымы, столбы труб, округлые силуэты кауперов, книзу растворяющиеся в долинном тумане.

Это Рустави, край Руставели. Огромный металлургический завод, построенный после войны. А где-то за ним – новый город, сохранивший древнее имя.

 
Люблю тебя, булатный мой кинжал,
Товарищ светлый и холодный.
Задумчивый грузин на месть тебя ковал,
На грозный бой точил черкес свободный.
 

Страна поэтов и булатной стали, страна седых суровых гор и зеленых долин, страна древняя и молодая – такой я увидел еще раз Грузию из окна уходящего на юго-восток автобуса. Навстречу бежали распаханные поля, обсаженные по краю дороги тополями и акацией. Овцы, будто подвижные серые кочки, паслись вдалеке на солончаках. Бронзовеющие виноградники – они уже отработали свое – отдыхают на нежарком осеннем солнце.

ДВЕ НЕДЕЛИ В АРМЕНИИ

12

Мы пересекли северо-западную оконечность Азербайджана – Казах, зону хлопка, винограда, зерна.

Пожалуй, даже без надписи у моста через реку Храми почувствовалось бы, что покидаешь Грузию. Все удивительным образом изменилось – как бы незаметно и все же чувствительно для глаза.

Поля сделались темно-зелеными с краснецой, в частую белую крапинку; это были хлопковые плантации со следами прошедшей уборки. Кое-где у дороги сплошь белело – сушился убранный хлопок. В других местах он стоял в огромных плотных скирдах, туго затянутых брезентовыми попонами.

Изменилась форма деревенских домов – здесь они были цвета сухой глины, кубики с плоскими кровлями. Расширились дали, подтушеванные размытым туманом; из него рождалась, как на японских гравюрах, гряда причудливых гор. Старик в остроконечной папахе ехал на беломордом ишаке, свесив ноги; старуха шла впереди. Их обогнал трехколесный хлопковый трактор. Среди полей появились нагие кладбища с торчащими из земли закругленными каменными плитами, похожими на скрижали; здесь пишут на могильном памятнике профессию: «Мамед-Оглы Гаджиев, портной…»

У автобусной станции продавали айву. Кирпичная круглая башня старой крепости виднелась на плюшево-зеленом холме, внизу протекал арык. Под открытыми навесами сушили табак на длинных веревках. Мы подъезжали к Узунтале. Молодая рощица вдруг полыхнула пламенем осени – как предвестница других, новых красок. Впереди была Армения. Она встретила нас гостеприимной надписью на деревянной арке, первыми домами из розового артикского туфа и торжественным строем шумящих листвой тополей.

Замечали ли вы, что едва ли не каждая страна и даже область имеет – или по крайней мере желает иметь – собственную Швейцарию? Я знаю несколько таких Швейцарий, начиная со Швейцарии на реке моего детства, на Тетереве с его обрывистыми гранитными берегами, где так славно было лежать летним бездумным деньком пузом к горячему камню, и кончая Саксонской Швейцарией с базальтовыми сказочными столбами, с мостами, перекинутыми через курящиеся туманом пропасти.

Однажды мне показалось, что нет на свете ничего красивее скалистых берегов Эльбы, когда едешь осенью береговой дорогой из Дрездена в Прагу. А теперь я думаю, что в мире нет ничего прекраснее осенней дороги через Иджеванский (Семеновский) перевал.

Мы ехали вдоль реки Агстев, она змеилась среди скал и лесов, то уходя от дороги, то возвращаясь. Длинноволосые ивы склонялись над ее водами. Осень полыхала вспышками, разгораясь все ярче. Перед нами было Лорийское нагорье, край Ованеса Туманяна, край садов, виноградников и табачных плантаций. Слева обрисовалась горная гряда в красно-бурой шкуре лесов. Она возникла вдали как обещание, чуть затянутая туманной дымкой. И вот мы уже в царстве камня, среди фантастических башен, выстроенных под небеса из горячей когда-то лавы. Еще поворот – перед нами на западе новая далекая гряда, она рисуется в небе острым изломом линий; никак не похоже на горы Грузии. Это, наверное, Базумский хребет.

Проезжаем село Ахкухли. У птицефермы, будто разбросанный хлопок, белеют куры. На деревьях, стерегущих дорогу, каждый лист виден сам по себе под солнцем. Дорога снова переходит из долины в ущелье. По сторонам – серо-зеленоватые отвесные скалы. За поворотом – Дилижанский заповедник, сокровище каменистой Армении, где леса растут лишь на склонах гор, обращенных к морям.

Влага Черного моря и Каспия, несомая ветрами, задерживается здесь – и вот они, заповедные леса Дилижана: могучие дубы, граб и нежелтеющий бук с зелено-седыми кронами. Едем как бы среди шумящих вершин – так далеко вниз сбегают по горным склонам деревья – и выезжаем к селу Куйбышев, где из окон домов гирляндами свисают папуши сохнущего табака и ожерелья лаково-красного перца.

Длинные обмолоченные скирды стоят у въезда в село над дорогой, на кромке покатого склона, – они как бы съехали по крутизне сверху и остановились у самого края – из любопытства.

Где же тут вырос, где мог созреть этот хлеб, трудный хлеб Армении? Камни среди полей, поля среди камней – вот первое, что приходит на ум в этой стране.

В селе Тегут дети шумно коротают переменку во дворе школы. За школой строят из туфа длинное здание. Конические стожки сена венчают плоские кровли крестьянских домов. Сухой кизяк сложен коричневыми пирамидками. По улице черноглазый мальчонка в отчаянном испуге гонит хворостиной корову, у нее страшно, едва ли не пополам, разорвано вымя, оно бессильно болтается на неловком коровьем бегу, кропя землю кровью. Что могло с ней случиться, кто, какой зверь напал на нее? Этого я никогда не узнаю; село уже позади, а впереди – дорога и горы, то по-медвежьи бурые, то рыжие, как лиса.

Осенние деревья играют с Агстевом свою игру – то отбегают, то сбегаются к быстрой воде. Из толщи скалы неожиданно вылетает серебряная труба, ложится мостом через реку и снова исчезает в толще другой скалы. Это нитка газопровода Карадаг – Ереван. Он тянется из Азербайджана, с северо-востока на юго-запад, через Армению.

Трудно представить, сколько мастерства, упорства и смелости понадобилось, чтобы прошить этой ниткой горы, переметнуться через ущелья и реки, перевалить через хребты. Хачик Абрамян показал мне одно местечко, где экскаваторщик работал, привязанный с помощью троса над краем бездны, – там, наверху, еще видны глубоко впечатанные в грунт следы траков.

Хачик Абрамян – один из двух шоферов, попеременно ведущих наш автобус. Второй шофер молчалив, сухощав, немолод. Кепка низко надвинута, под коротко подстриженными усами прячется улыбка; она расцветает, когда навстречу попадается машина. Поравнявшись, шофер сбавляет газ и приветственно приподнимает ладонь.

Покупая автобусный билет, я попросил в кассе место у выхода справа, чтобы удобнее было смотреть вперед и по сторонам. Хачик Абрамян, видно, сразу признал во мне человека нового в этих краях. Сменившись, он уселся на вертящийся стульчик лицом ко мне, грозно щелкнул ножом, очистил крупное яблоко и подал мне половинку на кончике лезвия.

По-армянски густобровый, сероглазый, смуглый, опрятно одет; недавно участвовал в автомобильной туристской поездке, повидал пол-Европы, но убежден твердо, что лучше этих мест не найдешь.

Он указывает то на одно, то на другое. Вон там, наверху, под черепичными крышами, – климатические санатории Дилижана. Высоченные сосны вцепились в гору растопыренными пятернями корней, в их тени – цепкие сосенки. На крутом склоне выложено из белых камешков: «Детсад Ервинкомбината». Останавливаемся у подножия перевала. Мачты электролинии сбегают на цыпочках в глубокую котловину. На холме стоит ресторан, ветер колеблет легкие занавески. За ним – белые туристские домики. Журчит горный ручей. Какой-то альбинос-северянин, до неправдоподобия светловолосый, с малиновым от здешнего солнца, белобровым лицом, сидит на обочине – обхватил руками колени, задрал голову, щурится на припеке, наслаждается…

Отсюда лишь начнется настоящий подъем. Мы заправляемся шашлыком, выпиваем по бокалу кислого раздана. Хачик садится за руль, солнце заглядывает то справа, то слева, и вот уже не видно ни ресторана, ни домиков – все ушло куда-то вниз. Из придорожных скал бьют холодные родники. В тени дубов ребята собирают в корзины желуди. Много диких яблонь и груш, плоды их здесь солят на зиму. На уступах горных пастбищ пасутся коровы – кто их знает, как они туда взбираются. У въезда в Семеновку молотят хлеб. По улице движется свадьба с гармошкой, впереди молодые, за ними приплясывают дружки, позади галдят ребятишки. Это русское село среди армянских нагорий; не знаю точно происхождения, то ли сосланные молокане-сектанты, то ли отставные солдаты Семеновского полка.

От высоты закладывает уши – две тысячи двести метров над уровнем моря. Еще несколько минут, и впереди – внизу – открывается другая Армения: зелено-синяя удлиненная чаша Севана, плывущие тени облаков на обнаженных горах; справа среди облачной мягкой белизны угадывается твердая белизна вершин Арагаца, а прямо – чуть темнеющий в мареве Арарат.

Мы спускаемся, постепенно набирая скорость; остановка – у Севана. Это второе по величине высокогорное озеро мира (первое, с неаппетитным на русское ухо названием Титикака, находится в Южной Америке). Бирюзовый Севан заключен в оправу серого камня. У северо-западной оконечности был когда-то куполообразный каменный остров, на нем монастырь. Я говорю «был» – теперь это уже не остров, а полуостров; изменение произошло потому, что за последние полтора десятка лет Севан отступил от берегов по всему периметру более чем на пятнадцать метров.

О том, что произошло и происходит с Севаном, говорилось не раз; и все же невозможно молчать об этом, когда увидишь сам, как беловатые полосы на прибрежных скалах ярус за ярусом отмечают неуклонный ход снижения уровня вод. Отметины природы звучат серьезным упреком людям, так неосмотрительно обошедшимся с ее редкостным даром.

Идея Севано-Разданского каскада гидроэлектростанций была эффектна, звучала громко, но в конечном счете не выдержала испытания временем. Это, на мой взгляд, один из примеров так называемых «волевых решений», принимаемых без глубокого анализа и всестороннего взвешивания доводов «за» и «против». Имея рядом, в Грузии и Азербайджане, неисчерпаемые ресурсы топлива и гидроэнергии, не разумнее ли было бы вложить средства там? Время показало выгоду и необходимость более тесных экономических связей между республиками Закавказья. Армения теперь – после слияния энергосистем всех трех республик – может получать достаточное количество недорогой энергии через кольцевые линии передач. Больно смотреть, как прозрачные воды Севана утекают к турбинному залу верхней станции каскада (он расположен на глубине ста десяти метров под землей – нет, не под землей, а в толще камня). Бездна технического мастерства и труда вложена здесь в строительство, и вот приходится думать, как восполнить бедственное падение уровня Севана. Есть замысел – соединить озеро с рекой Арпа подземным – вернее, подкаменным – туннелем; на это потребуются немалые средства, и кто знает, останется ли Севан таким же полноводным, чистым, смарагдово-синим, каким он был прежде.

А за Севаном – к юго-западу – нагие горы в рубцах и складках, сухие и серые, будто слоновья кожа. Опускаемся вниз между Памбакским и Гегамским хребтами. Линии гор постепенно смягчаются. Невдалеке от дороги – механизированный карьер, здесь добывают беловатый камень, из которого делают необыкновенно прочное волокно, годное для различных тканей. Даже для тонких костюмных. Говорят, в павильоне Армении на ВДНХ можно увидеть такие ткани, но в магазинах пока еще не найдешь. Долог путь от изобретения до так называемого внедрения.

Навстречу, громыхая, мчатся машины с арматурным железом, досками. У дороги появились деревья, они выстраиваются двумя шеренгами. Ереван встречает – как большинство городов теперь – поднятыми приветственно стрелами башенных кранов.

13

В Киеве перед отъездом я встретился с главным архитектором Еревана Эдуардом Аветовичем Сарапяном и теперь позвонил ему. «Очень хорошо, – сказал он, – есть удобный повод для общего взгляда на интересующий вас предмет. Приходите завтра на лекцию в городской музей».