Текст книги "Боевой клич свободы. Гражданская война 1861-1865"

Автор книги: Джеймс Макферсон

Не отрицая тезис о нехватке рабочих рук, некоторые историки делают упор на третьем факторе капиталоемкости американской системы: богатых природных ресурсах Соединенных Штатов. Ресурсы также являются разновидностью капитала, и тремя самыми яркими примерами этой эпохи служили земля, леса и гидроэнергия (особенно в Новой Англии). Высокое соотношение свободной земли к количеству населения поощряло такую форму ведения сельского хозяйства, которая была бы убыточной везде, кроме Соединенных Штатов, где она как раз была экономически оправданна, так как использование механизмов приводило к скромным результатам на акр земли, однако к высоким – на человеко-час работы. Америка изобиловала лесами, тогда как Европе их недоставало, соответственно, древесину использовали множеством разных способов: как топливо для пароходов и локомотивов, как стройматериал, как материал для изготовления запчастей для машин и т. д. Станки внедрялись прежде всего в деревообрабатывающей промышленности, где на них обрабатывали едва ли не любое деревянное изделие: мебель, ложи ружей, рукоятки топоров, колесные спицы, двери и сотни других изделий. Машинная обработка приводила к большему расходу древесины, чем ручное производство, но там, где древесина была дешева, а человеческий труд – дорог, это было экономически целесообразно. Лидерство США в деревообрабатывающей промышленности заложило основы и для превосходства в металлообработке в период после 1850 года. Быстрые реки обеспечивали мельницы дешевым источником энергии, что до 1870 года закрепило за водой статус основного гаранта промышленной мощи Соединенных Штатов[24]24
  Dauid P.A. Technical Choice, Innovation and Economic Growth: Essays on American and British Experience in the Nineteenth Century. Cambridge, 1975. P. 87–90; The American System of Manufactures. P. 58–59; Greenberg D. Reassessing the Power Patterns of the Industrial Revolution: An Anglo-American Comparison // AHR. 1982. 87. P. 1237–1261.


[Закрыть].

Четвертым фактором эффективности американской экономики, отмеченным британскими наблюдателями, была система образования, благодаря которой американские рабочие приобретали высокий уровень грамотности и «адаптивной разносторонности». Это резко контрастировало с положением английского рабочего, долгими годами учившегося «в цеху», а не в школе, лишенного «гибкости ума и готовности принимать новшества» и «не желавшего менять методы работы, к которым он привык», – это слова одного английского промышленника. Институт подмастерьев сходил в Соединенных Штатах на нет, так как большинство детей на Северо-Востоке посещало школу вплоть до четырнадцати или пятнадцати лет. «Образованный гораздо лучше, чем многие его сверстники, даже стоящие в Старом Свете на более высокой социальной ступени… любой [американский] рабочий склонен к изобретению усовершенствований, облегчающих ему труд – отсюда налицо сильное желание… быть в курсе любой новинки»[25]25
  The American System of Manufactures. P. 203; Sawyer J. E. The Social Basis of the American System of Manufacturing // Journal of Economic History. 1954. 14. P. 377–378.


[Закрыть].

Возможно, подобное утверждение было излишне категоричным, но многие изобретения и вправду были предложены именно американскими рабочими. Пример Элиаса Хоу, квалифицированного станочника из Бостона, изобретателя швейной машины, – один из многих. Это и было тем, что современники называли изобретательностью янки, причем словечко «янки» использовалось ими во всех трех значениях: американцы вообще, жители северных штатов в частности и собственно население Новой Англии. Из 143 важных изобретений, запатентованных в США с 1790 по 1860 годы, 93% было сделано в свободных штатах, и около половины из них – в Новой Англии. Многие предприятия станкостроительной промышленности и большинство фабрик и заводов, где применялись наиболее совершенные разновидности американской системы производства, были расположены в Новой Англии. Один аргентинец, посетивший США в 1847 году, писал, что люди, разъехавшиеся из Новой Англии по всей стране, переносили «на другие территории Союза… нравственные и интеллектуальные способности, [а] также… умение работать руками, что превратило рядового американца в этакую ходячую мастерскую… Именно они основали и поднимали крупные колониальные и железнодорожные предприятия, банки и корпорации»[26]26
  Burlingame R. March of the Iron Men: A Social History of Union Through Invention. NY, 1938. P. 469–476; Sarmiento D. S. Sarmiento’s Travels in the United States in 1847. Princeton, 1970. P. 198.


[Закрыть].

Связь между «адаптивной разносторонностью» янки и их образованием, отмеченная британскими наблюдателями, действительно существовала. В середине XIX века Новая Англия занимала первое место в мире по предоставлению образовательных услуг и грамотности населения. Более 95% взрослого населения умели читать и писать, три четверти детей в возрасте от 5 до 19 лет числились в школах, куда они ходили в среднем шесть месяцев в году. Прочие северные штаты старались не отставать, а вот на Юге всего лишь 80% белых жителей были грамотными, и лишь треть белых детей числились в школах, которые они посещали в среднем три месяца в году. Рабы, естественно, не ходили в школу, и лишь одна десятая часть их умели читать и писать. Даже с учетом рабов в 1850-е годы грамотными были почти четыре пятых населения Соединенных Штатов, по сравнению с двумя третями населения Британии и Северо-Западной Европы и четвертью населения Южной и Восточной Европы. Считая же только свободных жителей, 90%-ный уровень грамотности в США был сопоставим лишь со Швецией и Данией[27]27
  Fishlow A. The Common School Revival: Fact or Fancy? // Industrialization of Two Systems. NY, 1966. P. 40–67; A Compendium of the Seventh Census in the United States. Washington, 1854. P. 141–151; Cippolla C. M. Literacy and Development in the West. Harmondsworth (Eng.), 1969; Kaestle C. F. Pillars of the Republic: Common Schooling and American Society, 1780–1860. NY, 1983. P. 13–74; Soltow L, Stevens E. The Rise of Literacy and the Common School in the United States: A Socioeconomic Analysis to 1870. Chicago, 1981. P. 89–142.


[Закрыть].

Подъем образования в этих странах, начавшийся в XVII веке, был связан с Реформацией. Духовенству всех деноминаций нужно было знать, как читать и понимать Слово Божье. В XIX веке религия продолжала играть важную роль в образовании американцев. Большинство колледжей и многие средние школы спонсировались различными конфессиями, и даже государственное образование по-прежнему отражало протестантские воззрения. С 1830 года быстрое распространение и усовершенствование системы государственного образования шло на запад и на юг от Новой Англии, хотя эта система еще не проникла южнее Огайо. Руководство этим процессом осуществлял глава бюро по делам образования Массачусетса и неутомимый публицист Хорас Манн. Реформа включала в себя учреждение педагогических курсов для обучения учителей, введение стандартного поэтапного учебного плана, превращение различных типов сельских и городских благотворительных школ в единую систему государственных школ и распространение государственного образования на среднюю школу.

Важной целью реформы образования оставалось привитие протестантских моральных ценностей, таких как «порядок, пунктуальность, постоянство и усердие», путем «моральных и религиозных наставлений, даваемых ежедневно», – заявлял главный школьный инспектор Массачусетса в 1857 году. Ценности эти, помимо того что давали когнитивные навыки и знания, также служили нуждам растущей капиталистической экономики. Школы являлись «основным фактором, влияющим на развитие или прирост национальных ресурсов, более действенным в производстве и достижении общего благосостояния страны, чем все остальные факторы, упомянутые в книгах о политической экономии»[28]28
  Katz M. B. The Irony of Early School Reform: Educational Innovation in Mid-Nineteenth Century Massachusetts Cambridge (Mass.), 1968. P. 43; Mann H. Annual Report of 1848 // The Life and Works of Horace Mann. 5 vols. Boston, 1891. IV. P. 245–251.


[Закрыть]. Текстильный магнат Эббот Лоуренс говорил своему другу из Виргинии, желавшему повторить промышленную революцию Новой Англии в своем штате: «Вы не сможете заняться развитием своих ресурсов без введения генеральной системы народного образования – вот стержень всех реформ». «Образованный рабочий, – добавлял в 1853 году другой бизнесмен-янки, чьи слова словно перекликались с отзывами британских гостей, – способен преумножить капитал, вовлеченный в бизнес, в отличие от невежественного»[29]29
  Lawrence A. Letters to William P. Rives of Virginia. Boston, 1846. P. 6; EkirchA. A. The Idea of Progress in America, 1815–1860. NY, 1944. P. 197.


[Закрыть].

III

Недавние научные исследования поставили под сомнение процитированные выше утверждения о том, что американские рабочие с готовностью и охотой приняли новый промышленный порядок[30]30
  Этот и следующий абзацы посвящены анализу некоторых из многочисленных исследований положения рабочего класса перед Гражданской войной, которые появились в последние годы: Dawley A. Class and Community: The Industrial Revolution in Lynn. Cambridge (Mass.), 1976; Wallace A. F. P. Rockdale: The Growth of an American Village in the Early Industrial Revolution. NY, 1978; Dublin T. Women at Work: The Transformation of Work and Community in Lowell, Massachusetts, 1826–1860. NY, 1979: Prude J. The Coming of Industrial Order: Town and Factory Life in Rural Massachusetts, 1810–1860. Cambridge, 1983; Wilentz S. Chants Democratic: New York City and the Rise of the American Working Class, 1788–1850. NY, 1984; Licht W. Working for the Railroad: The Organisation of Work in the Nineteenth Century. Princeton, 1983; Ross S. J. Workers on the Edge: Work, Leisure, and Politics in Industrializing Cincinnati, 1788–1890. NY, 1985; Stansell C. City of Women: Sex and Class in New York, 1789–1860. NY, 1986.


[Закрыть]. По-видимому, квалифицированные ремесленники все же сопротивлялись определенным аспектам развития капитализма. Они объединялись в профсоюзы и рабочие партии, которые представляли немалую силу в 1830-е годы, когда противоречия, вызванные капиталистической ломкой локальной «ремесленной экономики», были наиболее остры. Споры о заработной плате и контроле над рабочим процессом приводили к забастовкам и другим формам протеста. Активность рабочих пошла на убыль после 1837 года, когда депрессия, вызвавшая безработицу, вынудила их поумерить пыл. После оздоровления экономики резкий всплеск иммиграции усилил межэтнические и религиозные разногласия в среде рабочего класса. Нативизм, пропаганда трезвости и увеличивающийся антагонизм между Севером и Югом возобладали над экономическими проблемами, которые стояли во главе угла в 1830-е годы. Как бы то ни было, трения на производстве имели место, и порой они проявлялись в таких акциях, как забастовка сапожников в Массачусетсе в 1860 году.

Технические инновации не были главной причиной волнений среди рабочих. Естественно, станки заняли места некоторых ремесленников или обесценили их квалификацию, однако большинство машин той эпохи выполняли простые монотонные действия, ранее осуществлявшиеся низко– или среднеквалифицированными рабочими. Даже когда им на смену пришли более сложные механизмы, ремесленники пополняли ряды других квалифицированных работников: станочников, инструментальщиков, монтажников, инженеров-строителей и механиков – в 1850-е годы их число выросло вдвое[31]31
  Подсчитано по переписям населения 1850 и 1860 гг.


[Закрыть]. Транспортная и коммуникационная революции создали и новые профессии, некоторые из них весьма почетные и высокооплачиваемые: пароходный лоцман, железнодорожный служащий, телеграфист (численность последних двух категорий в 1850-е годы увеличилась в пять раз). Стремительный рост городов, отодвигавших фронтир все дальше на запад, необычайная мобильность американцев и региональные различия в темпе технологического прогресса означали, что квалифицированные рабочие, вынужденные под натиском новых технологий уйти с предприятий в одной части страны, могли отправиться на запад и найти работу там. Словом, европейцы, противопоставлявшие неприятие рабочими инноваций в своих странах восприимчивости рабочих к переменам в Соединенных Штатах, были не так уж далеки от истины.

Волнения также не провоцировались сокращением доходов. Несмотря на скачки инфляции в середине 1830-х и 1850-х годов и периоды роста безработицы, вызванные спадом производства, долгосрочный график реальной заработной платы шел вверх. Разумеется, жизнь человека коротка, и условный рабочий, пытавшийся свести концы с концами во время спадов, скажем, 1841 и 1857 годов, смотрел на ситуацию не из смягчающего ее драматизм далёка, как историк. Более того, жалованье некоторых мужчин-ремесленников становилось более скудным, когда внедрение новых технологий или механизмов позволяло работодателям нанимать новичков или неумех, зачастую женщин и детей, чтобы те производили отдельные детали в рамках последовательного процесса, ранее целиком находившегося под контролем квалифицированных рабочих. Поэтому неудивительно, что недовольство перерастало в волнения в среде довольно узких специалистов, испытавших на себе тяготы дисквалификации: сапожников, портных, ткачей, краснодеревщиков, печатников.

Нельзя пройти и мимо того, что, несмотря на общий рост реальной заработной платы, работники с нижних этажей иерархической лестницы, особенно женщины, дети и недавние иммигранты, проводили многочасовой рабочий день на потогонном производстве или на душных фабриках за жалкие гроши. Они могли заработать на кусок хлеба только в том случае, если другие члены их семей тоже работали. Однако для некоторых из них те гроши, которые они зарабатывали в качестве прислуги, фабричных рабочих, портовых грузчиков, швей, подсобников или строителей, были лучшей долей по сравнению с полуголодным существованием, которое они влачили в Ирландии. Тем не менее, нищета была широко распространена, особенно в крупных городах со значительной долей иммигрантов. В Нью-Йорке многочисленная беднота была загнана в зловонные «клоповники», что обеспечило городу практически двукратное превосходство над Лондоном по уровню смертности[32]32
  Martin Е. W. Standard of Living in 1860… P. 174.


[Закрыть].

Хотя беднейшие рабочие Нью-Йорка в 1863 году и устроят самый ужасный бунт во всей американской истории, эти люди никогда не стояли в первых рядах протестующих в предвоенную эпоху. Протест тогда подогревался не столько уровнем зарплаты, сколько самой ее идеей. Наемный труд был своего рода формой зависимости, противоречившей республиканским принципам, на которых стояли Соединенные Штаты. Сутью республиканизма была свобода – драгоценное, но хрупкое неотчуждаемое право, которому постоянно угрожали бессовестные манипуляции властей. Идеолог республиканизма Томас Джефферсон определял сущность свободы как независимость, требующую наличия продуктивной собственности. Человек, чье благополучие зависит от других, не может быть по-настоящему свободным, а зависимые классы не могут служить опорой республиканского правления. Женщины, дети и рабы являются зависимыми, и это выводит их за рамки государства свободных республиканцев. Наемные рабочие также зависимы, вот почему Джефферсон опасался развития промышленного капитализма с его потребностью в наемном труде. Он мечтал об Америке фермеров и ремесленников, владевших собственными средствами производства и экономически самостоятельных.

Однако американская экономика развивалась другим путем. Квалифицированные ремесленники, имевшие собственный инвентарь и продававшие продукты своего труда по «справедливой цене», постепенно оказались перед необходимостью продавать свой труд. Вместо того чтобы работать на себя, они работали на кого-то. Вместо того чтобы получать справедливую оплату за свое искусство, они получали жалованье, которое было обусловлено не действительной ценностью их труда, а требованиями неуклонно отдаляющегося «рынка сбыта». Понятия master и journeyman (подмастерье) больше не были связаны ни общностью торговых интересов, ни надеждами наемного работника самому в будущем стать мастером. Все больше и больше они разделялись как «наниматель» и «наемный работник» с различными и иногда противоречивыми интересами. Работодатель хотел получить максимальную прибыль, что означало повышение эффективности труда и контроль над производственными расходами, включая заработную плату. Работник становился зависимым от «босса» в отношении не только заработной платы, но и средств производства – машин, владеть которыми работник теперь не мог и мечтать. Таким образом, с зарождением в 1815–1860 годах промышленного капитализма начала складываться новая система классовых отношений между капиталистами, владевшими средствами производства, и рабочими, в чьем распоряжении была лишь рабочая сила. Наемным ремесленникам, попавшим в орбиту таких отношений, они не пришлись по душе. И сами рабочие, и те, кто говорил от их лица, остро критиковали рост капитализма.

Они настаивали на том, что капитализм несовместим с республиканскими принципами. Зависимость от заработной платы лишает человека независимости и, как следствие, свободы. Наемные труженики ничуть не лучше рабов, отсюда выводился термин «наемное рабство», а начальник представал рабовладельцем. Именно он определял длительность, темп, разделение труда и уровень заработной платы; он мог принимать на работу и увольнять с нее по своему усмотрению. Ремесленник допромышленной эпохи мог работать много или мало – как ему заблагорассудится. Он работал в зависимости от наличия работы, а не от звонка до звонка. Если ему хотелось отдохнуть и пропустить стаканчик с друзьями, он так и делал. Однако при новом распорядке режим труда для всех работников был одинаково строг – система превратила их в машины, в рабов времени. Владельцы предприятий поощряли движение за трезвость, которое набрало силу после 1830 года, так как его протестантские лозунги о воздержанности, пунктуальности, надежности и бережливости абсолютно соответствовали качествам сознательного рабочего при новом порядке. Некоторые работодатели запрещали употребление спиртного во время работы и пытались даже запретить своим рабочим пить во внерабочее время. Для людей, считавших выпивку три раза в день своим правом, это было еще одним признаком порабощения.

По мнению рабочих-реформаторов, капитализм также попирал и прочие устои республиканизма: добродетель, всеобщее благо и равенство. Добродетель требовала от членов общества ставить интересы этого общества превыше собственных; капитализм же превозносил эгоизм и погоню за выгодой. Всеобщее благо подразумевало то, что республика должна вознаграждать всех своих граждан, а не только избранные классы, но, предоставляя права и выделяя средства на учреждение банков, корпораций, рытье каналов, строительство железных дорог, сооружение плотин и прочие проекты, имеющие целью экономическое развитие, государство и местные органы власти поддерживали одни слои общества в ущерб другим. Они образовывали монополии, концентрировавшие в своих руках могущество, угрожавшее свободе. Также они усугубляли все возрастающее имущественное неравенство: к 1840-м годам в крупнейших американских городах 5% богатейших жителей владели примерно 70% всей налогооблагаемой собственности, в то время как беднейшие слои не владели почти ничем. Несмотря на то, что в сельской местности неравенство проявлялось менее рельефно, в масштабах всего государства к 1860 году верхушка из 5% взрослого свободного мужского населения владела 53% всех богатств, а малообеспеченная половина населения – всего лишь 1%. Линию такого неравенства также корректировали возраст и классовая принадлежность: большинство 21-летних не обладали практически ничем, тогда как у поколения 60-летних кое-что за душой имелось; средний же человек мог рассчитывать на пятикратное увеличение состояния за время своей жизни. Тем не менее, обладание собственностью для тех американцев, которые находились на низших ступенях экономической лестницы, становилось эфемерной целью[33]33
  Pessen E. Riches, Class and Power Before the Civil War. Lexington (Mass.), 1973; Soltow L. Men and Wealth in the United States 1850–1870. New Haven, 1975. P. 99, 180, 183; Ross S. J. Workers on the Edge… P. 75; Williamson J. G., LindertP. H. American Inequality: A Macroeconomic History. NY, 1980. P. 36–39.


[Закрыть].

Осуждение подобного положения вещей сопровождалось истинно республиканской риторикой. Наемный труд «воспроизводил цепи рабства, все прочнее и прочнее сковывающие свободных тружеников», – вещал один оратор. Фабрики вязали рабочих «по рукам и ногам с помощью системы мелкого деспотизма, такого же беспардонного, как и тирания по отношению к рабочим в Старом Свете»[34]34
  Dawley A. Class and Community… P. 82; Ashworth J. Agrarians and Aristocrats: Party Political Ideology in the United States, 1837–1846. London, 1983. P. 31.


[Закрыть]. Один стихотворец даже провел параллель между борьбой за независимость в 1776 году и борьбой рабочих полвека спустя:

 
Сражались наши деды за свободу,
Что обошлась так дорого народу,
Теперь народ тиранят на заводах…
Беда Британии – теперь наша беда:
Корона виновата не всегда[35]35
  Prude J. The Coming of Industrial Order… P. 120.


[Закрыть].
 

Чтобы противостоять могуществу этой новой тирании, рабочий мог только воздержаться от труда: то есть либо уволиться и идти на все четыре стороны, либо бастовать. Конечно, рабочие имели больше прав, чем рабы, но с тех пор и до наших дней идут жаркие споры, является ли такая альтернатива достаточной для восстановления баланса отношений с предпринимателями. Радикалы так не думали. Они предлагали множество схем для того, чтобы уравнять богатство и собственность или перехитрить систему жалований путем создания производственных кооперативов. В 1830-х и 1840-х годах развернулись эксперименты по созданию коммун: от довольно робкой попытки трансценденталистов (Брук-Фарм) до пресловутой коммуны Онейда, где общей была не только собственность, но и супруги.

Но все это было, так сказать, «покусыванием капитализма под одеялом». Более существенной акцией стала кампания против монополий, проведенная силами джексоновской Демократической партии. Это движение объединило профсоюзы, выразителей интересов рабочих и мелких фермеров, стоявших на пороге рыночной революции и испытывавших страх быть вовлеченными в этот водоворот. Эти группы демонстрировали самосознание производителей, основанное на трудовой теории стоимости: все истинные материальные ценности исходят от труда, с помощью которого они порождены, и доходы от их реализации должны возвращаться к тем, кто их создал. Такие «производительные классы» не включают в себя банкиров, юристов, торговцев, перекупщиков и прочих «капиталистов», которые являются «кровососами» или «паразитами», «манипулирующими „общими ценностями“» и «разжиревшими за счет заработков изнуренных непосильным трудом рабочих»[36]36
  Prude J. The Coming of Industrial Order… P. 218; Dawley A. Class and Community… P. 44.


[Закрыть]. Из всех «пиявок», высасывающих соки из фермеров и рабочих, банкиры были самыми отвратительными. Банки вообще и Второй банк Соединенных Штатов в частности стали главными символами капиталистического развития в 1830-е годы и главным же козлом отпущения за все мыслимые его грехи.

Американская промышленная революция частично финансировалась государственной и местной властью, субсидировавшей строительство дорог, каналов и образовательные проекты. Часть средств шла из-за рубежа – иностранные инвесторы надеялись получить большую отдачу от бурно развивающейся американской экономики, чем у себя в странах. Наконец, еще одна часть складывалась из нераспределенной прибыли американских компаний. Однако превалирующим источником капитала становились банки штатов. С 1820 по 1840 годы их количество увеличилось втрое, а активы – впятеро. После паузы, вызванной депрессией 1840-х годов, с 1849 по 1860 год количество банков и их активы удвоились. В предвоенную эпоху именно банковские обязательства были основным видом денежных средств[37]37
  Bureau of the Census. Historical Statistics of the United States. Washington, 1960. P. 623–625.


[Закрыть].

Банки были важны не только как инструмент экономического развития – росла и их политическая роль. Двухпартийная система из вигов и демократов сформировалась в период обсуждения вето президента Эндрю Джексона на продление полномочий Второго банка Соединенных Штатов в 1832 году. Десять с лишним лет после Паники 1837 года банковский вопрос оставался наиболее противоречивым в государственной политике, противопоставляя ратовавших за банки вигов демократам. Последние рассматривали концентрацию богатств в руках банков как самую серьезную угрозу свободе со времен Георга III. Они заявляли: «С самого основания республики банки являлись безусловными ее врагами, двигателем новой формы угнетения… наследием аристократических тенденций прошлого, институтом, пришедшим на смену дворянскому своеволию и феодальным пошлинам». Банки послужили причиной «искусственного неравенства в распределении средств, нищеты и преступности, упадка морали и многих других общественных зол… Во имя равноправия давайте упраздним банки»[38]38
  Sharp J. R. The Jacksonians versus the Banks: Politics in the States after the Panic of 1837. NY, 1970; Shade W. G. Banks or no Banks: The Money Issue in Western Politics, 1832–1865. Detroit, 1972. P. 151, 117, 124.


[Закрыть].

В ответ сторонники банковской системы высмеивали подобные мнения как несерьезные и даже реакционные. «Кредитная система, – заявляли они, – является порождением свободы», фактором экономического роста, принесшего беспрецедентное процветание всем американцам. Один виг из Огайо говорил в 1843 году: «Мы нуждаемся в капитале. Мы хотим посредством хорошо контролируемых… банков развивать колоссальные ресурсы нашей страны». Тот, «кто сегодня выступает за полное упразднение нашей кредитной системы», является не меньшим ретроградом, чем «тот, кто пытается заменить локомотивы или пароходы фургонами или пройти против бурного течения Миссисипи на барже»[39]39
  Sharp J. R. Jacksonians versus the Banks… P. 198; Ashworth J. Agrarians and Aristocrats… P. 82.


[Закрыть].

Северные виги и их преемники-республиканцы после 1854 года вывели логическое обоснование своих взглядов на проблему свободного труда в условиях капиталистического развития. В ответ на аргументы ремесленников, что система заработной платы и разделения труда отчуждает рабочих от работодателей, виги замечали, что возрастающая эффективность труда выгодна обеим сторонам, так как зарплаты растут вместе с доходами. «Интересы капиталиста и рабочего… прекрасно гармонируют друг с другом, – писал филадельфийский виг, экономист Генри Кэрри. – Каждый получает свою выгоду из любого фактора, способствующего… росту»[40]40
  Foner E. Free Soil, Free Labor, Free Men: The Ideology of the Republican Party before the Civil War. NY, 1970. P. 19.


[Закрыть]. На заявление о том, что все материальные ценности создаются трудом, виги отвечали, что и банкир, который пустил капитал в оборот, и предприниматель, который заставил деньги работать, и торговец, который нашел рынки сбыта, являются «работниками», так же создающими ценности. На утверждение, что жалованье превратило рабочего в раба, идеологи свободного труда возражали, что зависимость от заработной платы будет временной и что в условиях бурного экономического роста в обществе равных возможностей и бесплатного государственного образования молодой человек, обладающий добродетелями трудолюбия, самодисциплины, самосовершенствования, бережливости и трезвости, сможет пробиться в жизни и стать независимым работником или даже успешным предпринимателем.

Американцы середины XIX века могли рассказать достаточно правдивых или вымышленных историй о людях, которые добились всего самостоятельно посредством «усердия, терпения, настойчивости и рачительности», что помогло им стать «обеспеченными, а затем и просто богатыми»[41]41
  Ashworth J. Op. cit. P. 66–67.


[Закрыть]. С избранием Авраама Линкольна они стали ссылаться на его пример человека, перебравшегося из бревенчатой хижины в Белый дом. «Мне не стыдно признаться в том, что двадцать пять лет назад я был наемным рабочим, клал рельсы, работал на барже – словом, прошел обычную школу сына бедняка!» – произнес Линкольн в Ныо-Хэйвене в 1860 году. Но в свободном штате человек сознает, что «всегда может улучшить свое положение… просто не существует такой вещи, как пожизненное прикрепление человека к наемной работе». «Наемное рабство», по словам Линкольна, это понятие, состоящее из двух противоположных терминов. «Человек, в прошлом году работавший на другого, в этом работает на себя самого, а в следующем уже будет нанимать других, чтобы те работали на него». Если человек «продолжает оставаться наемным тружеником всю свою жизнь, то дело не в системе, а либо в том, что сам он является натурой зависимой, выбирающей такой путь, либо в недальновидности, недомыслии или исключительном невезении». «Система свободного труда, – подытожил Линкольн, – открывает возможности для всех, дает всем людям надежду, энергию, стимулы и улучшение жизненных условий». Именно отсутствие такой надежды, энергии и стимулов в штатах рабовладельческого Юга и превратило Соединенные Штаты в «дом разделенный»[42]42
  CWL, II. P. 364; III. P. 478–479; IV. P. 24. «Дом разделенный» – образ из Нового Завета (Мф 12: 25), использованный Линкольном в его речи в Конгрессе 16 июня 1858 г. – Прим. пер.


[Закрыть].

Какой бы идеализированной ни представлялась линкольновская картина «американской мечты»[43]43
  Themstrom S. The Other Bostonians: Poverty and Progress in the American Metropolis, 1880–1970. Cambridge (Mass), 1973. P. 220–261. В этом труде собраны сведения о различных исследованиях изменения профессиональной структуры населения Соединенных Штатов, показывающие, что в XIX в. около трети американцев сменили свой профессиональный статус с более низкого на более высокий (а одна десятая проделала путь в обратном направлении), причем доля их сыновей, преуспевших в жизни, была еще выше. Разумеется, не стоит путать этот процесс с тем, когда рабочий, продвинувшийся от неквалифицированного до квалифицированного или даже до «белого воротничка», по-прежнему оставался наемным служащим. В этих исследованиях уделяется внимание карьерам только тех людей, которые в промежутке от одной переписи до другой жили на одном месте. Не имевшая аналогов географическая мобильность американцев может свидетельствовать даже о более высоком уровне восходящей социальной мобильности, так как люди переезжали с целью улучшения своих жизненных условий.


[Закрыть], такая идеология «восходящей мобильности» смягчила классовые противоречия в Соединенных Штатах. «Нет ни одного рабочего парня хотя бы средних способностей (по крайней мере, в штатах Новой Англии), который бы не имел представления о новых машинах или усовершенствовании производства, с помощью которых он в будущем надеется улучшить свою жизнь или достичь богатства или признания в обществе», – отмечал заезжий британский промышленник в 1854 году. Одна из газет Цинциннати сообщала в 1860 году, что «из всего множества молодых людей, занятых на различных производствах в нашем городе, нет ни одного, который бы не желал и даже с уверенностью бы не надеялся разбогатеть»[44]44
  The American System of Manufactures. P. 204; Foner E. Free Soil… P. 14.


[Закрыть]. Такое «Евангелие от Успеха» породило целую лавину нравоучительной литературы, где молодым людям давались различные советы, как преуспеть в жизни. Следствием стал не только определенный динамизм жизни американцев, но и – в сочетании с неразборчивым материализмом, отталкивавшим некоторых европейцев и причинявшим неудобства многим американцам – просто бешеный темп жизни.

Виги и республиканцы были сторонниками всяческих «усовершенствований», стимулирующих экономический рост и «восходящую мобильность»: «внутренних усовершенствований» в виде строительства дорог, каналов, железных дорог и т. п.; протекционистских тарифов, защищающих американскую промышленность и трудящихся от иностранных конкурентов, готовых работать за низкую зарплату; централизованной, рациональной банковской системы. Многие из них одобряли кампании за трезвость, сделавшие американскую нацию менее пьющей: потребление алкоголя взрослыми сократилось на душу населения с эквивалента семи галлонов чистого алкоголя в год (1820-е годы) до менее двух галлонов (1850-е годы). В те же годы потребление чая и кофе на душу населения удвоилось. Виги также поддерживали государственные школы, считая их отличным стимулом социальной мобильности. Начальная школа, говорил губернатор Нью-Йорка, виг Уильям Сьюард, является «величайшим уравнителем нашей эпохи… но уравнителем не на базовом уровне, а на уровне, объединяющем всех на стезе разума и блага». Хорас Манн считал, что образование «делает больше, чем просто лишает бедняков враждебного отношения к богатым, – оно не дает им стать бедняками»[45]45
  Ashworth J. Agrarians and Aristocrats… P. 165; Mann H. Annual Report of 1848. P. 251.


[Закрыть].

Люди, разделявшие принципы вигов и республиканцев, были в массе своей теми, кто преуспел на ниве рыночной экономики или мечтал об этом. Многочисленные исследования довоенных предвыборных предпочтений показали, что виги и республиканцы пользовались наибольшим успехом среди «протестантов-карьеристов» из числа конторских служащих, квалифицированных работников и фермеров, живших поблизости от транспортных коммуникаций, вовлекавших их в рыночную экономику. Это были, так сказать, «свои люди», приветствовавшие капиталистическую трансформацию экономики XIX века и в большинстве своем получившие от этого выгоду. Хотя многие демократы (особенно южные) также варились в этом котле, в основном приверженцы приходили к ним со стороны: демократов поддерживали рабочие, возмущенные упадком престижа ремесленных специальностей и зависимостью от наемного труда; иммигранты-католики, находившиеся в самом низу социальной и профессиональной лестницы и затаившие обиду за попытки протестантов-янки изменить их привычку к выпивке и заставить их детей посещать государственные школы; сторонники президентов Джефферсона и Джексона, с подозрением относившиеся к банкам, корпорациям и другим институтам, сосредотачивавшим у себя материальные ценности, что угрожало республиканским свободам; мелкие фермеры внутренних или удаленных районов, не переносившие городских щеголей, торговцев, банкиров, янки и всех тех, кто мог помешать им жить как заблагорассудится[46]46
  Исследований, на которых основаны выводы данного абзаца, слишком много для подробного перечисления; назову сравнительно недавние и наиболее исчерпывающие: Foner Е. Free Soil…; Ashworth J. Agrarians and Aristocrats…; Wilentz S. Chants Democratic…; Howe D. W. The Political Culture of the American Whigs. Chicago, 1979; Formisano R. P. The Transformation of Political Culture: Massachusetts Parties I790’s–1840’s. NY, 1982; Cole D. B. Jacksonian Democracy in New Hampshire, 1800–1851. Cambridge (Mass.), 1970; Thornton M. Politics and Power in a Slave Society: Alabama, 1800–1860. Baton Rouge, 1978; Hahn S. The Roots of Southern Populism: Yeoman Farmers and the Transformation of the Georgia Upcountry, 1850–1890. NY, 1983; Watson H. L. Jacksonian Politics and Community Conflict: the Emergence of the Second American Party System in Cumberland County, North Carolina. Baton Rouge, 1981.


[Закрыть].

По причине непоследовательности американской политической жизни подобные обобщения нужно делать со множеством оговорок. Несмотря на всю свою маргинальность, микроскопическое число чернокожих, проживавших в той полудюжине северных штатов, где они имели право голоса, формировали стойкий электорат вигов. Весь декларируемый Демократической партией эгалитаризм адресовался только белому населению. Ее приверженность сохранению рабства и расизму оставалась неприкрытой как на Юге, так и на Севере, тогда как идеология вигов частично вышла из того же евангельского реформизма, что породил аболиционистское движение. На другом конце социальной иерархии находились лидеры демократов в Нью-Йорке, среди которых было много банкиров и торговцев, не разделявших с ютившимся в трущобах ирландско-американским простонародьем ничего, кроме общей партийной привязанности. Следовательно, обобщения предыдущего абзаца указывают на тенденцию, отнюдь не являвшуюся аксиомой.

Эта тенденция была, наверное, более выражена в старых штатах Северо-Запада: Огайо, Индиане и Иллинойсе. Большинство тамошних первопоселенцев были выходцами с Верхнего Юга и из Пенсильвании. Они населяли южную часть региона, выращивали кукурузу, разводили свиней и гнали виски, продавая незначительные излишки на рынках, образовавшихся на речной сети Огайо – Миссисипи. Их называли «конскими каштанами», «верзилами», «простофилями», они носили домотканую одежду, прокрашенную маслом грецкого или серого ореха, и от этого получили еще одно прозвище – «серые». Они оставались сельскими жителями, симпатизировали южанам, отстаивали местные интересы, враждебно относились к «янки» – выходцам из Новой Англии, заселившим северные районы этих штатов после введения в эксплуатацию канала Эри в 1825 году. Янки занялись выращиванием пшеницы, разведением овец и рогатого скота, а также производством молока, налаживая связи с рынками восточной части страны благодаря все расширяющейся после 1850 года железнодорожной сети. Железные дороги, стремительно множащиеся банки, промышленные предприятия, крупные и мелкие города, где всем владели или заправляли «янки», обусловили более быстрый рост этой части штатов, чем районов, заселенные «серыми». Количественный анализ социально-экономического и культурного разнообразия в Иллинойсе в 1850 году показал, что на территориях, заселенных янки, упор делался на производство пшеницы, сыра и шерсти, принимались во внимание стоимость продукции, получаемой с акра, процент мелиорированных земель и стоимость сельскохозяйственного оборудования, отмечалось положительное отношение к банкам, урбанизация, рост населения, школ, грамотности, действовали конгрегационалистская и пресвитерианская церкви, общества борьбы с пьянством и рабовладением. Регионы, где проживали «серые», характеризовались производством кукурузы, сладкого картофеля и виски; население к банкам и чернокожим относилось враждебно, было малограмотным, а господствовала там баптистская церковь. Не приходится и говорить о том, что «серые» районы в подавляющем большинстве голосовали за демократов, тогда как округа, где жили янки, – за вигов, а после 1854 года – за республиканцев[47]47
  Shade W. G. Banks or No Banks… P. 136–137; см. Также: Hubbart H. В. The Older Middle West, 1840–1860. NY, 1936; Power R. L. Planting Com Belt Culture: The Impress of the Upland Southerner and Yankee in the Old Northwest. Indianapolis, 1953.


[Закрыть].