Текст книги "Боевой клич свободы. Гражданская война 1861-1865"

Автор книги: Джеймс Макферсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 67 страниц)

Ночь опустилась над ужасной, неописуемой сценой. Около 6000 человек погибли или находились при смерти, еще 17 тысяч стонали в агонии или страдали молча. Количество жертв под Энтитемом вчетверо превысило общее количество убитых и раненых американских солдат во время высадки в Нормандии 6 июня 1944 года. В один день под Шарпсбергом пало вдвое больше американцев, чем в англо-американской войне 1812 года, американо-мексиканской и американо-испанской войнах вместе взятых. После захода солнца 17 сентября измученные корпусные и дивизионные командиры Конфедерации собрались в ставке генерала Ли, чтобы доложить о потерях (свыше 50% личного состава в некоторых бригадах). Живыми и невредимыми осталось всего около 30 тысяч конфедератов. Тем не менее Ли придерживался мнения, что на следующий день можно будет выдержать новую атаку северян. Однако Макклеллан отклонил это заманчивое предложение. Хотя утром к нему прибыли две свежие дивизии, он по-прежнему был зачарован призраком неисчислимых легионов южан. 18 сентября тишина не была нарушена, а ночью Ли уступил очевидности и приказал войскам возвращаться в Виргинию. Макклеллан организовал некое подобие преследования, от которого Эмброуз Хилл легко избавился 20 сентября, и конфедераты в полном составе отошли в долину Шенандоа.

Макклеллан послал в Вашингтон реляцию о великой победе. «Мэриленд полностью освобожден от врага, который отброшен за Потомак. За безопасность Пенсильвании опасаться более не нужно». Приказ Линкольна «уничтожить армию мятежников» был забыт. Военно-морской министр Уэллс, возможно, цитировал президента, когда написал два дня спустя после битвы: «Вместо того чтобы закрепить победу, атаковав и разбив мятежников, им… позволили быстро скрыться за рекой… Боже мой!» В письмах жене Макклеллан выражал гордость своими достижениями и негодование поисками виноватых: «Те, чьему мнению я доверяю, говорят мне, что я провел сражение блестяще, что это было настоящим произведением искусства… Я считаю, что сделал все и даже больше, чтобы спасти страну… Я чувствую некоторую гордость за то, что со своей разбитой и деморализованной армией нанес решительное поражение Ли… Что ж, в один прекрасный день, я надеюсь, история воздаст мне должное»[973]973
  Diary of Welles… I. P. 140; McClellan’s Own Story. NY, 1887. P. 621; McClellan Papers.


[Закрыть].

В истории Энтитем, действительно, остался стратегической победой Союза. Вторжение Ли в Мэриленд окончилось еще быстрее, чем набег Брэгга на Кентукки. Около одной трети мятежников, вступивших в Мэриленд, были убиты и ранены. Когда после переправы через Потомак полковой оркестр необдуманно заиграл «Мэриленд, мой Мэриленд», простые солдаты его освистали. Сообразив, что к чему, музыканты переключились на «Верни меня в Виргинию домой» (Carry Me Back to Old Virginny). Уайтхолл и Белый дом также расценили Энтитем как победу Севера. Битва похоронила надежды Конфедерации на признание со стороны Великобритании и приблизила опубликование Прокламации об освобождении рабов. Таким образом, бойня под Шарпсбергом оказалась одним из поворотных пунктов войны.

18. Виргинская кадриль «Джона Булля»

I

Ход войны летом 1862 года возродил надежды Конфедерации на дипломатическое признание со стороны европейских держав. Успехи Ли убедили лидеров Великобритании и Франции в том, что Север не сможет восстановить Союз в прежних границах. Эти державы готовы были стать посредниками в переговорах, которые де-факто признали бы независимость Конфедерации. Влиятельные круги британской политической сцены симпатизировали делу Юга. Кабинет Пальмерстона закрывал глаза на нарушение нейтралитета Британии ливерпульскими кораблестроителями, спускавшими на воду крейсера для мятежников, охотившиеся затем за американскими торговыми судами. Летом 1862 года наконец начался долгожданный «хлопковый голод». Наполеон Ш вынашивал идею признания и оказания помощи Конфедерации в обмен на хлопок и поддержку южанами французского сюзеренитета над Мексикой.

Из всех подобных действий единственным по-настоящему выгодным для Конфедерации являлось строительство торговых рейдеров. Ливерпуль был оплотом сочувствующих Конфедерации. Город «был основан работорговцами, – едко замечал один американский дипломат, – и сыновья тех, кто сколотил состояния на перевозке рабов, в наше время инстинктивно держат сторону мятежных надсмотрщиков за рабами»[974]974
  Wallace S. A., Gillespie F. E. The Journal of Benjamin Moran, 1857–1865. 2 vols. Chicago, 1948–1949. II. P. 984.


[Закрыть]. На верфях Ливерпуля закладывались многочисленные скоростные суда, прорывавшие блокаду северян. В марте 1862 года заканчивалось строительство и первого военного корабля, заказанного агентом южан Джеймсом Баллоком. То, что корабль задумывался как рейдер, не было секретом после расследования, проведенного американским консулом в Ливерпуле Томасом Дадли.

Этот воинственный квакер был достойным противником Баллока. Дадли нанял шпионов и информаторов, собравших доказательства того, что корабль предназначался для Конфедерации; Баллок в ответ представил фальшивые бумаги, указывавшие, что судно под названием «Орето» принадлежало некоему торговцу из Палермо. Споры вызывало и положение английского закона, запрещавшее строительство и вооружение военных кораблей для воюющих стран на территории Великобритании. Нарушая дух этого закона, но соблюдая его букву, Баллок получил этот корабль без оружия, отвел его на Багамские острова и переправил оружие из Англии на другом судне. В какой-то пустынной лагуне на Багамах судно приняло на борт орудия и превратилось в наводящую на северян ужас «Флориду», которая уничтожила 38 судов торгового флота Соединенных Штатов, прежде чем союзный флот не захватил ее хитростью на рейде бразильского порта Байя в октябре 1864 года.

Желание британских официальных лиц следовать узкому толкованию закона развязало Баллоку руки для договора о скорейшей постройке второго, более мощного крейсера в Ливерпуле летом 1862 года. Хитросплетения и уловки юристов, шпионов и двойных агентов, сделавшие бы честь любому детективному роману, привели к тому, что Дадли накапливал свидетельства противозаконных целей постройки корабля, а Баллок стремился к тому, чтобы уйти от судебного преследования, угроза которого к июлю стала вполне реальной. Бюрократические проволочки, крючкотворство и сочувствие конфедератам ливерпульского таможенника дали Баллоку время для подготовки нового корабля к плаванию. Когда один из осведомителей сообщил ему о намерении правительства задержать корабль, Баллок отправил его в «пробное плавание», из которого судно так и не вернулось. Вместо этого оно встретилось на Азорских островах с плавучей базой, с которой взяло на борт орудия и боеприпасы, доставленные из Британии отдельным грузом. Капитаном нового судна «Алабама» стал Рафаэль Семмс, уже доказавший свою доблесть в морской партизанской войне, командуя «Самтером». В течение двух лет «Алабама» бороздила моря и уничтожила либо захватила 64 американских торговых судна, пока федеральный крейсер «Кирсардж» в июне 1864 года не потопил ее около Шербура. «Алабама» и «Флорида» были самыми успешными и знаменитыми крейсерами южан. Хотя их подвиги и не повлияли на исход войны, им удалось отвлечь значительное число военных кораблей Союза от ведения блокады, поднять размеры страховых премий за американские суда до астрономических величин, вынудить многие корабли отсиживаться в портах или менять свою государственную принадлежность и лишить торговый флот Соединенных Штатов господствующих позиций.

Помимо выпуска «Алабамы» из Ливерпуля было еще одно неявное свидетельство в пользу того, что британская внешняя политика склоняется на сторону южан. Родившийся в Швейцарии алабамец Генри Хотце, прибывший в Лондон в начале 1862 года, стал эффективным пропагандистом дела Юга. Всего 27 лет от роду и с несколько мальчишеской внешностью Хотце, тем не менее, обладал необходимой учтивостью, остроумием и сдержанностью, столь ценимыми в высших кругах английского общества. Он стал вхож во влиятельные редакции Флит-стрит и вскоре уже писал поддерживавшие Конфедерацию передовицы для ряда газет. Также Хотце привлек английских журналистов сотрудничать с его собственной небольшой газетой Index, которую он основал в мае 1862 года, чтобы выражать взгляды южан. Хотце преуспел в оживлении предрассудков британцев в отношении «наглых янки». Либералов он уверял, что Юг борется не за сохранение рабства, а за право на самоопределение. Консерваторам он представлял картину провинциального дворянства, защищающего свою свободу от алчного северного правительства. Деловым кругам он обещал, что независимая Конфедерация откроет свои порты для свободной торговли (в отличие от союзного правительства, недавно вновь поднявшего тарифы), а текстильным фабрикантам – что возобновится импорт хлопка.

Последнее обещание было особенно привлекательным, так как «хлопковый голод» уже начинал мучить эту индустрию. В июле 1862 года поставки хлопка-сырца в Великобританию составили всего треть от обычного объема. Три четверти рабочих бумагопрядильных фабрик потеряли работу или работали по сокращенному графику. Благотворительность и пособия по безработице не могли смягчить тяжелое положение в рабочих районах Ланкашира. Молодой Генри Адамс, сын и секретарь американского посланника, уже в мае 1862 года признал, что «население Ланкашира и Франции уже пострадало весьма серьезно, и ситуация только ухудшается». Канцлер казначейства Уильям Гладстон опасался бунтов, если не удастся разрядить обстановку, и высказывался за вмешательство Британии в войну и возобновление экспорта хлопка через Атлантику. Один английский дипломат прогнозировал, что «давление на правительство вот-вот окажется настолько серьезным, что ему с трудом можно будет сопротивляться»[975]975
  A Cycle of Adams Letters 1861–1865. 2 vols. Boston, 1920. I. P. 139; Owsley F. L. King Cotton Diplomacy. Chicago, 1959. P. 137, 337, 340. Подобные настроения существовали и во Франции, чей министр иностранных дел заявил американскому посланнику в Бельгии: «У нас почти кончился хлопок, и мы должны его получить» (Case L. M., Spencer W. F. The United States and France: Civil War Diplomacy. Philadelphia, 1970. P. 290).


[Закрыть].

Отношение к Гражданской войне рабочих текстильных фабрик являлось загадкой для современников и остается ею для позднейших историков. Генри Хотце не скрывал разочарования, которое постигло его при попытках завоевать поддержку этого класса, который, казалось, должен был быть заинтересован в победе Юга. «Наемные работники Ланкашира, – писал Хотце, – [являются единственным] классом, который (именно как класс) враждебен нам… Их инстинктивное… отвращение к нашему укладу настолько же глубоко, как и в любой части Новой Англии… Они смотрят на нас и… на рабство как на источник всех их несчастий». Американский посланник Чарльз Фрэнсис Адамс разделял эту оценку. «Весомая часть аристократии и буржуазии обеспокоены распадом Соединенных Штатов, – писал Адамс в декабре 1862 года, – тогда как средний и низший классы сочувствуют нам… рассматривая события в Америке как новую эпоху в мировой истории, когда должно восторжествовать признание права человека на продукт своего труда и на стремление к счастью»[976]976
  Merli F. J. Great Britain and the Confederate Navy 1861–1865. Boomington, 1965. P. 23; A Cycle of Adams Letters… I. P. 220–221.


[Закрыть].

Согласно этой точке зрения проблемы Гражданской войны в Соединенных Штатах отражали сходные проблемы классового конфликта в самой Великобритании. Север выступал за народное правительство, равные права и уважение к труду; Юг – за аристократические привилегии и рабство. Линкольн заострял на этом внимание в своих речах, описывая войну как «войну народа… борьбу за сохранение той формы и сути государства, главной заботой которого является улучшение условий человеческой жизни… и предоставление всем равных стартовых возможностей, а также справедливого отношения в течение всей жизни»[977]977
  CWL. IV. P. 438.


[Закрыть]. Британские радикалы изобретали многочисленные вариации на эту тему. В течение двадцати лет они боролись за демократизацию английской политической жизни и улучшение условий жизни рабочего класса. Для них Америка была «светочем свободы», озарявшим дорогу к реформам. Лидер английских радикалов Джон Брайт с энтузиазмом приветствовал дело Севера. «Нет иной страны, где люди были бы так свободны и так процветали», как Соединенные Штаты, заявлял Брайт. «Существование этой свободной страны и свободного правительства оказывает колоссальное влияние на дело свободы в Европе». Конфедераты являются «злейшими врагами свободы за всю историю человечества», – говорил Брайт, обращаясь к рабочим. Вот почему «привилегированные классы считают, что имеют свои интересы в этом конфликте, и с утра до ночи визгливо ругают американскую республику». Либеральные интеллектуалы разделяли веру в то, что победа южан, говоря словами Джона Стюарта Милля, «будет победой сил зла, которая придаст смелости врагам прогресса и повергнет в уныние его друзей во всем цивилизованном мире»[978]978
  Lillibridge G. D. Beacon of Freedom: The Impact of American Democracy upon Great Britain 1830–1870. Philadelphia, 1955. P. 121; Adams E. D. Great Britain and the American Civil War. 2 vols. NY, 1925. II. P. 132; Sideman B. B., Friedman L. Europe Looks at the Civil War. NY, 1960. P. 117–118.


[Закрыть]. Знаменитый немецкий революционер, живший в изгнании в Англии, также рассматривал войну в Америке против «рабовладельческой олигархии» как «революционное движение… изменяющее миропорядок». Европейские рабочие, продолжал Карл Маркс, чувствуют свое родство с Авраамом Линкольном, «честным сыном рабочего класса… Подобно тому как Война за независимость Соединенных Штатов знаменовала собой начало новой эры господства среднего класса, американская война против рабства будет означать торжество рабочего класса»[979]979
  Karl Marx on America and the Civil War. NY, 1972. P. 237, 263, 264.


[Закрыть].

Впрочем, немалое число историков разглядели и трещины в монолитной поддержке Союза английскими рабочими. Есть и те, кто отмечает одобрение большинством ланкаширских текстильщиков интервенции Британии на стороне Конфедерации с целью возобновления экспорта хлопка. Согласно этим исследователям, громко поддерживали Союза радикальные интеллектуалы, такие как Брайт и Маркс, не выражавшие истинных настроений потерявших работу людей. Массовые собрания рабочих, на которых принимались резолюции, одобрявшие действия Севера, были, по их мнению, инспирированы маргиналами из среднего класса. Один из историков нашел свидетельства того, что в Ланкашире состоялось вдвое больше рабочих митингов в поддержку Конфедерации, чем Союза[980]980
  Ellison М. Support for Seccession: Lancashire and the American Civil War. Chicago, 1972.


[Закрыть].

Такая ревизионистская интерпретация устоявшейся точки зрения едва ли корректна. Производство хлопка не было единственной отраслью промышленности Британии или даже одного Ланкашира. Благосостояние рабочих, занятых в обработке шерсти, льна, в оружейной, кораблестроительной и других отраслях вследствие интенсивной военной торговли только росло. И в любом случае, как уже было замечено, демократические настроения в Ланкашире превалировали над узко понимаемыми экономическими интересами. Ветеран чартистского движения говорил в феврале 1863 года: «Народ считает, что есть материи более высокие, чем работа, более дорогостоящие, чем хлопок… Это права, свободы, справедливость и открытое сопротивление злодеяниям»[981]981
  Цит. по: Foner Ph. S. British Labor and the American Civil War. NY, 1981. P. 52 (в этом исследовании признается безоговорочная поддержка Союза рабочим классом).


[Закрыть].

Правдой было и то, что высшее общество сочувствовало южанам или, по крайней мере, было враждебно к северянам (что, по сути, одно и то же). Английские аристократы недолюбливали янки как за их манеры, так и за опасное стремление к демократии, подававшее дурной пример низшим сословиям. Многих дворян обрадовало «великое банкротство» 1861 года, продемонстрировавшее «падение республиканских устоев в годину кризиса». Граф Шрусбери удовлетворенно смотрел на «испытания демократии и ее неудачи»: «Распад Союза [означает], что уже наше поколение застанет возрождение аристократии в Америке»[982]982
  Ferris N. Desperate Diplomacy: William H. Seward’s Foreign Policy, 1861. Knoxville, 1976. P. 21; Шрусбери цит. по: Adams E. D. Britain and the Civil War… II. P. 282.


[Закрыть]. Подобные утверждения стали появляться и во влиятельных газетах, включая лондонскую Morning Post и авторитетную Times (обе были тесно связаны с кабинетом Пальмерстона). Times рассматривала уничтожение «Американского колосса» как «избавление от ночных кошмаров»: «За исключением немногих джентльменов с республиканскими убеждениями, мы все ждем (и почти все желаем) успеха делу конфедератов». Если когда-либо в дальнейшем Север, к общему несчастью, победит, развивала мысль Morning Post, то «кто может сомневаться, что демократия станет более вызывающей, агрессивной, уравнительной и вульгарной, чем прежде»[983]983
  Adams E. D. Op. cit. P. 284; Owsley F. L. King Cotton Diplomacy. P. 186.


[Закрыть]. Такая словесная война, ведшаяся против янки, внесла свой вклад в ухудшение англо-американских отношений, которые оставались таковыми еще через много лет после того, как корпус «Алабамы» поглотили океанские волны, а винтовки «энфилд», нелегально провезенные сквозь блокаду, наконец замолчали.

В 1862 году в Новом Орлеане произошел инцидент, только усиливший враждебность английских аристократов к северянам. Действия Бенджамина Батлера, командующего оккупационными войсками, железной рукой наводившего порядок в городе, стали причиной множества жалоб, но ни один его поступок не вызвал такую бурю возмущения, как приказ от 15 мая о том, что любая женщина, упорно наносящая оскорбления солдатам федералов, «должна рассматриваться как проститутка, занимающаяся своим ремеслом, и обращаться с ней нужно соответствующим образом». Батлер издал столь бестактный приказ, будучи взбешен постоянными провокациями; чашу терпения его переполнил случай, когда некая женщина из Французского квартала вылила содержимое ночного горшка прямо на голову командира флота Дэвида Фаррагута. Батлер издал свой приказ с целью побудить их вести себя достойно, а южане и европейцы склонны были расценивать его как отмашку солдатам северян поступать с благородными леди как с проститутками. В своем чрезвычайном сообщении в Палате общин Пальмерстон назвал поведение Батлера «недостойным»: «Джентльмены, любой англичанин должен покраснеть от стыда при мысли о том, что такой поступок совершил представитель англосаксонской расы». Этого Чарльз Фрэнсис Адамс вынести уже не мог. В течение многих месяцев он терпеливо сносил насмешки англичан, но это лицемерное обвинение Батлера, содержавшее к тому же скрытое одобрение людей, державших в неволе два миллиона женщин, привело к официальному протесту со стороны Адамса. Надменный ответ Пальмерстона вызвал отчуждение между двумя политиками в то самое время, когда англо-американские отношения вошли в критическую стадию[984]984
  Jenkins B. Britain and the War for the Union. Montreal, 1980. II. P. 50–59.


[Закрыть].

Не стоит преувеличивать зависимость отношения к американскому конфликту от классовой принадлежности британцев. Немногие друзья Союза были более преданны ему, чем герцог Аргайлский и некоторые другие лица «голубой крови». В то же время некоторых либералов и даже радикалов привлекала борьба Юга за самоопределение. Многие англичане приветствовали в свое время борьбу за независимость Греции или борьбу Венгрии и итальянских государств за освобождение от власти Габсбургов; мятеж южан против господства Севера они рассматривали именно в таком ключе. Такие убеждения воодушевляли Расселла и Гладстона, ключевых членов кабинета Пальмерстона. В своей известной речи в Ньюкасле в октябре 1862 года Гладстон заявил: «Джефферсон Дэвис и другие лидеры Юга создали армию. Сейчас они создают флот. Но главное они создали уже давно: государство»[985]985
  Crook D. P. The North, the South, and the Powers 1861–1865. NY, 1974. P. 227–229.


[Закрыть].

Ахиллесовой пятой имиджа южан как борцов за свободу было, естественно, рабство. Англичане по праву гордились тем, что внесли свой вклад в запрет трансатлантической работорговли и упразднение рабства в Вест-Индии. Следовательно, поддерживать рабовладельцев англичанину не подобало, а принимать на веру то, что Юг борется не за сохранение рабства, а за свою независимость, значило бы поддаваться самообману. Но до тех пор пока сам Север сражался не за свободу, многие британцы не видели в его борьбе никакого морального превосходства. Если Север хочет завоевать «своей борьбой симпатии англичан, – предупреждала одна радикальная газета, – он должен отменить рабство»[986]986
  Lillibridge G. D. Beacon of Freedom… P. 115.


[Закрыть].

Но идеология и эмоции играли второстепенную роль в определении вектора британской внешней политики. Пальмерстон, уже полвека участвовавший в политической жизни, был приверженцем «реальной политики». Когда сочувствовавшие южанам члены Парламента летом 1862 года начали борьбу за признание Конфедерации Великобританией, Пальмерстон притворился, что не замечает проблемы. «[Юг], – писал он, – [не станет] ни на йоту более независимым после этих наших слов, если мы не подкрепим их вмешательством в войну на его стороне». В Англии не многие были готовы пойти на такое. Пальмерстон нуждался в хлопке, но было ясно, что простое дипломатическое признание не возобновит его импорт. Южане же полагали, что такое признание поможет Конфедерации укрепить свои позиции за рубежом и усилит партию сторонников мира на Севере; возможно, в этом они были правы. Однако, по мнению Пальмерстона, Юг мог рассчитывать на признание, только выиграв войну: Британия должна «знать, что независимость Конфедерации – непреложный факт», прежде чем официально объявить о ее признании[987]987
  Jenkins В. Op. cit. II. P. 66, 95–100.


[Закрыть].

По другую сторону Ла-Манша Наполеон III не стеснялся выказывать большее сочувствие южанам. Что касается простых французов, рабство было им не по нутру, но французские газетчики не уделяли американской войне столько внимания, сколько их английские коллеги, поэтому большинство французов мало что знали о ней, за исключением того, что война эта является виновником дефицита хлопка. Однако сам Наполеон следил за развивавшимися событиями и, как ему казалось, увидел возможность ликвидировать дефицит хлопка, а заодно и реализовать свои имперские амбиции. Летом 1862 года тысячи французских солдат сражались в Мексике, пытаясь свергнуть либеральный режим Бенито Хуареса и превратить страну во французскую колонию. Император ввел туда войска для обеспечения уплаты Мексикой своих долгов, но его истинной целью было создание в Новом Свете империи взамен той, которую его дядя продал Томасу Джефферсону. Правительство Соединенных Штатов поддерживало Хуареса, но в 1862 году было не в состоянии оказать ему помощь, тогда как Конфедерация решила оказать поддержку Наполеону и полагала, что может помочь ему за определенную цену. В июле 1862 года Джон Слайделл предложил Наполеону несколько сотен тысяч кип хлопка и союз в борьбе с Хуаресом в обмен на дипломатическое признание со стороны Франции и возможную помощь ее флота в прорыве блокады.

Наполеона заинтересовало это предложение, но он не желал обострять отношения с Соединенными Штатами, поэтому обещал Слайделлу подумать. На самом деле император не осмеливался действовать в одностороннем порядке. Хотя он и надеялся лишить Британию звания ведущей мировой державы, но понимал, что столкновение с флотом северян без поддержки англичан может разрушить его планы. Поэтому Наполеон из своего летнего дворца давал такие инструкции своему министру иностранных дел: Demandez au gouvernement anglais s’il ne croit pas le moment venu de reconnaitre le Sud[988]988
  «Справьтесь в английском правительстве, не считают ли они, что настал момент признать Юг» (фр.). Adams E. D. Britain and the Civil War… II. P. 19.


[Закрыть]. Но les anglais не были готовы к сотрудничеству – старая вражда между Англией и Францией никуда не исчезла. Пальмерстон с подозрением относился к наполеоновским планам и игнорировал призывы парламентариев признать Конфедерацию в середине июля, даже несмотря на то, что большинство Палаты общин открыто поддерживало такой шаг.

Но лето шло, и победы конфедератов все больше удовлетворяли критерию Пальмерстона: создание настоящего, независимого государства. В течение 1861 года большинство британских наблюдателей сходились на том, что Северу никогда не удастся завоевать столь обширные территории и воинственных жителей. В конце концов, если «красным мундирам» не удалось одолеть куда более слабое государство в 1776 году, то как могут янки одержать победу сейчас? Победы Союза в первой половине 1862 года могли посрамить самоуверенных теоретиков, но Джексон и Ли (немедленно ставшие героями и в Англии) склонили чашу весов на свою сторону. Даже самые верные сторонники Союза готовы были разделить суждение Times о том, что «Север и Юг должны отныне выбирать между разделением и разрушением». «Бессмысленная бойня» доказала лишь то, что «девять миллионов людей, населяющих территорию в 900 тысяч квадратных миль и воспламененных духом сопротивления, никогда не будут покорены». По мнению министра иностранных дел Франции, к сентябрю «ни один сколь-нибудь серьезный политик в Европе» не верил, что Север способен одержать победу[989]989
  Owsley F. L. King Cotton Diplomacy. P. 297; Crook D. P. The North, the South, and the Powers… P. 245, 247; Nevins A. War… II. P. 246.


[Закрыть].

По мере того как вести о новых успехах Конфедерации достигали Европы, Уайтхолл и Ке-д’Орсэ все больше склонялись к тому, чтобы предложить воюющим сторонам посредничество. Если такое посредничество смогло бы положить конец войне, это обеспечило бы скорейший и наиболее безопасный доступ к хлопку. Совместное предложение нескольких держав: Англии, Франции, России, а также, возможно, и Австрии с Пруссией было бы наиболее эффективным, ибо в таком случае Север не смог бы игнорировать объединившуюся Европу, и даже воинственный Сьюард вряд ли решился бы объявить войну всем этим державам. Предложение о посредничестве было бы равносильно признанию независимости Конфедерации. Слухи о таких приготовлениях вызвали приступ эйфории среди южных дипломатов и приступ уныния – среди северных. «Сейчас я обнадежен, – писал Слайделл из Парижа, – больше, чем когда-либо за все время моего пребывания здесь». В Лондоне Джеймс Мэйсон «ожидал стремительного вмешательства в том или ином виде»[990]990
  Strode H. Jefferson Davis: Confederate President. NY, 1959. P. 294, 292.


[Закрыть]. Генри Адамс свидетельствовал: «[Раздается] постоянный… ропот и недовольство нами, в масштабах, невиданных со времен „Трента“». Консул Томас Дадли, разочарованный неудачей своей охоты на «Алабаму», сообщал: «Интервенция близка как никогда… Все англичане против нас, и они будут рады нашему падению»[991]991
  Cycle of Adams Letters… I. P. 166; Strode H. Op.cit. P. 294.


[Закрыть].

Вера европейцев в то, что поражения могут вынудить Линкольна прибегнуть к их посредничеству, не учитывала его решимости сражаться до победного конца. «Я буду продолжать эту войну, пока не одержу победу или пока не умру», – говорил Линкольн, и слово свое собирался сдержать. Даже после неудачи во второй битве при Булл-Ране Сьюард заявил французскому посланнику: «Мы никогда не признаем распада Союза… Компромисса здесь не существует». Такое упорство заставило сторонников посредничества возложить свои надежды на триумф демократов на выборах в Конгресс США. Демонстрируя типично британское непонимание нюансов американской конституционной системы, министр иностранных дел Великобритании Расселл ожидал, что контроль демократов над Палатой представителей вынудит Линкольна изменить свою международную политику: «Демократическая партия может [к ноябрю] завоевать большинство, – писал он в октябре. – Я от всего сердца желаю ей успеха»[992]992
  Owsley F. L. King Cotton Diplomacy. P. 330, 353.


[Закрыть].

Того же желал и Роберт Ли, когда вторгался в Мэриленд с целью принудить Север к миру. Британская дипломатия следила за этой кампанией. Федералы «полностью разгромлены» под Булл-Раном, писал Пальмерстон Расселлу 14 сентября: «И отнюдь не кажется невероятным, что их ждут еще большие неудачи, и даже Вашингтон или Балтимор могут перейти в руки конфедератов. Если таковое произойдет, не пора ли Англии и Франции, объединив усилия, предложить воюющим сторонам прийти к согласию на основе создания двух независимых государств?» Расселла не нужно было долго упрашивать. 17 сентября, в день битвы при Шарпсберге, он согласился с планом о посредничестве, добавив: «[Если Север откажется, то] нам следует признать Южные Штаты как независимое государство». Но еще до того, как исход сражения под Энтитемом стал известен в Англии (в то время новости шли через Атлантику не меньше десяти дней), Пальмерстон стал проявлять осторожность. 23 сентября он сказал Расселлу, что итог мэрилендской кампании «должен оказать огромное влияние на текущее положение вещей»: «Если федералы потерпят сокрушительное поражение, то они могут быть готовы принять наше предложение, и тогда нужно будет ковать железо, пока горячо. Если же, напротив, для них все закончится хорошо, тогда нам стоит выжидать и смотреть, как будут развиваться события»[993]993
  Эту переписку см.: Murfin J. V. The Gleam of Bayonets: The Battle of Antietam and Robert E. Lee’s Maryland Campaign, September 1862. NY, 1965. P. 394, 396–397, 399–400.


[Закрыть]. Узнав об отступлении Ли в Виргинию, Пальмерстон отступил и сам. «Последние сражения в Мэриленде опять склонили чашу весов в сторону Севера, – писал он Расселлу в начале октября. – Все очень запутано, и прояснить ситуацию могут только следующие столкновения обеих армий»[994]994
  Jenkins B. Britain and the War for the Union. II. P. 170; Murfin J. V. Op.cit. P. 400–401.


[Закрыть].

Однако сражение при Энтитеме не охладило пыл Расселла и Гладстона. Они настаивали на обсуждении американского вопроса на заседании кабинета 28 октября, несмотря на повторное замечание Пальмерстона о том, что положение дел с середины сентября изменилось: «Я склонен вернуться к нашей первоначальной роли наблюдателя за событиями, пока исход войны не станет более очевиден»[995]995
  Owsley F. L. King Cotton Diplomacy. P. 351.


[Закрыть]. Кабинет высказался против предложения Расселла и Гладстона. В этот момент Франция внесла предложение о полугодичном перемирии, гарантом которого выступили бы Англия, Франция и Россия, во время которого блокада была бы приостановлена. Это было столь недвусмысленной поддержкой Юга, что Россия, симпатизировавшая Союзу, тут же открестилась от этой идеи, а затем и британское правительство после двухдневного обсуждения отвергло это предложение.

Юг никогда больше не был столь близок к реализации идеи о вмешательстве в конфликт европейских держав. Идея эта не умерла окончательно, так как ситуация на фронтах оставалась нестабильной и большинство британцев были уверены, что Северу никогда не победить в войне. Но северяне, по крайней мере, избежали разгрома. Как сдержанно заметил Чарльз Фрэнсис Адамс: «Энтитем поднял наши акции»[996]996
  Cycle of Adams Letters… I. P. 192.


[Закрыть]. В действительности он сделал даже больше: сражение позволило Линкольну обнародовать Прокламацию об освобождении рабов, и теперь Уайтхолл должен был несколько раз подумать, прежде чем выступать против государства, сражающегося не только за свою целостность, но и за свободу.

II

22 сентября, через пять дней после битвы под Энтитемом, Линкольн созвал заседание кабинета. По словам президента, он обещал Господу, что если войска вытеснят врага из Мэриленда, Прокламация об освобождении будет обнародована. «Я думаю, время пришло, – продолжил президент, – хотя я ждал более удобного времени и надеялся, что наше положение будет более устойчивым. Действия армии против мятежников не вполне удовлетворили меня». Тем не менее Энтитем был победой, и Линкольн намеревался предупредить рабовладельческие штаты о том, что, если они не вернутся в состав Союза к 1 января 1863 года, их рабы «с этого дня впредь и навечно станут свободными». Кабинет одобрил это решение, хотя Монтгомери Блэр вновь заметил, что такая мера может отпугнуть пограничные штаты, которые примкнут к южанам и вручат «демократам дубинку… которой они могут побить администрацию» на выборах. Линкольн ответил, что он исчерпал все доводы, с помощью которых можно было сохранить лояльность пограничных штаты Союзу. Сейчас же «нужно сделать шаг вперед» без них. «Они уступят нам, если не тотчас же, то в скором времени… [Что же до демократов, то] их дубинки пройдутся по нам, что бы мы ни предприняли»[997]997
  Inside Lincolns Cabinet: The Civil War Diaries of Salmon P. Chase. NY, 1954. P. 149–152; Diary of Gideon Welles. 3 vols. NY, 1960. I. P. 142–145; Nicolay J. G., Hay J. Abraham Lincoln: A History. 10 vols. NY, 1890. VI. P. 158–163; текст прокламации см.: CWL. V. P. 433–436.


[Закрыть].

Прокламация касалась только тех штатов, которые по состоянию на 1 января по-прежнему будут мятежными. Это вызвало путаницу, потому что указ «освобождал» лишь тех рабов, которые находились вне юрисдикции Союза, тогда как те, кто жил в контролируемых северянами штатах, по-прежнему оставались невольниками. Некоторые недовольные радикалы и аболиционисты рассматривали ситуацию именно под таким углом. Так же думали тори и ряд либералов в Англии. Консервативная британская пресса отнеслась к Прокламации с негодованием и одновременно высмеяла ее. Негодование было вызвано опасением, что этот шаг спровоцирует такое восстание, по сравнению с которым индийское восстание сипаев в 1857 году покажется детской шалостью; высмеяна же была ее лицемерная беспомощность. «Мистер Линкольн освобождает негров там, где не имеет власти; там же, где он властен, он считает их рабами, – заявляла Times. – Линкольн больше напоминает китайца, звенящего мечом о меч, чтобы напугать врага, нежели серьезного политика, неуклонно гнущего свою линию»[998]998
  Times. 1862. Oct. 7.


[Закрыть].