Текст книги "Боевой клич свободы. Гражданская война 1861-1865"

Автор книги: Джеймс Макферсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 67 страниц)

Эта ужасная бойня осталась безнаказанной. Федеральные власти, правда, арестовали двух сыновей Брауна, однако вовсе не тех, которые участвовали в убийстве, а шайки приверженцев рабства сожгли усадьбы семьи Брауна. Лоуренс и Потаватоми привели к эскалации партизанской войны в Канзасе. Один из сыновей Брауна был в числе двухсот погибших в ходе этого конфликта. Брауну и остальным его сыновьям, считавшим себя солдатами священной войны, удалось избежать официальных обвинений в убийстве в Потаватоми. К тому же, несмотря на значительные усилия американской армии по обузданию насилия, численности войск было явно недостаточно для того, чтобы контролировать разбойничьи набеги, отличавшие обе воюющие стороны.

По мере того как вести о «бойне в Потаватоми» распространялись на восток, противники рабства стали верить в то, что Браун в ней не участвовал, а если и участвовал, то исключительно в рамках самообороны[306]306
  Подробнейшее описание различных точек зрения, с которых современники Брауна и позднейшие историки рассматривали, ясно или искаженно, «бойню в Потаватоми», см.: Malin J. С. John Brown and the Legend of Fifty-six. Philadelphia, 1942.


[Закрыть]. Поэтому неудивительно, что республиканская пресса предпочитала заострять внимание на «варварстве» «пограничных головорезов» и Престона Брукса, а не борца за освобождение рабов. Как бы то ни было, вскоре «бойню в Потаватоми» затмили рассказы о других «битвах»; многие газеты запестрели заголовками: «Гражданская война в Канзасе». Именно на фоне этой гражданской войны развернулись президентские выборы 1856 года.

II

Начало нового года ничем не предвещало, что республиканцы превратятся во вторую крупнейшую партию на Севере. Американская партия провела в феврале свой национальный съезд, на котором надеялась преодолеть прошлогодний раскол. Некоторые из делегатов-северян, вышедших из состава партии в июне 1855 года, вернулись в ее ряды. Однако коалиция южан и консерваторов из Нью-Йорка и Пенсильвании вновь заблокировала принятие резолюции, призывавшей к отмене закона Канзас – Небраска. После этого 70 делегатов-янки вышли из Американской партии, чтобы основать Северную американскую партию. Оставшиеся делегаты выдвинули в президенты кандидатуру Милларда Филлмора.

«Северные американцы» созвали свой съезд за несколько дней до проведения собрания республиканцев в июне. Они намеревались выставить кандидатуру нативиста, но противника рабства, которую республиканцы вынуждены были бы поддержать для того, чтобы избежать раскола антирабовладельческих сил. Однако жизнь доказала невозможность того, чтобы нативистский хвост вилял свободной собакой. Все тот же Натаниэл Бэнкс, который только что консолидировал контроль республиканцев над Палатой представителей, став ее спикером, послужил «фиктивной кандидатурой» с целью поглощения республиканцами Северной американской партии. По-прежнему оставаясь на хорошем счету у нативистов, Бэнкс позволил выдвинуть свою кандидатуру в президенты от «северных американцев». После того как своего кандидата выставили и республиканцы, Бэнкс взял самоотвод в его пользу, практически поставив «северных американцев» перед фактом оказания поддержки республиканскому кандидату. Некоторые делегаты съезда «северных американцев» были осведомлены об этом трюке, и он сработал. Но на момент, когда Бэнкс стал кандидатом в президенты, всеобщее внимание переключилось на Филадельфию, где республиканцы собрались на свой первый национальный съезд.

Лидеры республиканцев, такие как бывший виг Терлоу Уид из Нью-Йорка и бывший демократ Фрэнсис Престон Блэр из Мэриленда, были проницательными людьми. Предвидя, что старые партийные привязанности некоторых политических тяжеловесов будут препятствовать их участию в «республиканском» собрании, они, созывая участников съезда, не афишировали этот термин. Вместо этого они приглашали делегатов, «несогласных с отменой Миссурийского компромисса [и] политикой нынешней администрации, безотносительно былых политических различий или разногласий»[307]307
  Цит. по: Gienapp W. E. Origins of the Republican Party… P. 864.


[Закрыть]. Программа партии и кандидат в президенты должны были быть подобраны столь искусно, чтобы привлечь как можно больше (а отпугнуть как можно меньше) избирателей. Особенно трудной задачей было завоевать симпатии и нативистов, и иммигрантов (по крайней мере, протестантского толка). Почти столь же нелегким делом было образование коалиции из бывших вигов и демократов. В программе преследовались обе эти цели: акцент был сделан на моментах, объединявших различные взгляды, в то время как факторы, могущие привести к розни, игнорировались или ретушировались. Четыре пятых объема партийной программы были посвящены рабству: она осуждала политику администрации в Канзасе, декларировала право Конгресса запрещать рабство в территориях, призывала принять Канзас как свободный штат и денонсировать Остендский манифест, ссылалась на Декларацию независимости как на непреложный источник принципов фрисойлерства. В двух кратких пунктах эта программа перекликалась с давней программой вигов, предлагая государственное финансирование «внутренних улучшений» путем поддержки строительства трансконтинентальной железной дороги и «развития речной и портовой инфраструктуры» – эти проекты могли обеспечить поддержку демократов в тех районах, где они принесли бы выгоду (Пирс, напротив, наложил вето на три законопроекта по рекам и портам). Заключительное положение программы, касающееся нативизма, было шедевром двусмысленности. Возражая против законов, которые могут ограничить «свободу совести и равноправие граждан», программа, казалось, осуждала нативизм. Однако, определяя понятие «граждане», программа не отвергала предложение «ничего не знающих» (которое, впрочем, республиканцы не собирались претворять в жизнь) о продлении периода ожидания натурализации. А «свобода совести» в свою очередь являлась знаком для протестантов, возмущенных попытками католиков запретить чтение Библии короля Иакова в государственных школах[308]308
  См.: History of American Presidential Elections 1789–1968. 4 vols. NY, 1971. II. P. 1039–1041.


[Закрыть].

Так как Республиканская партия была новым образованием, то ее программа представляла больший, чем обычно, интерес для американской политики, а кандидат в президенты, несомненно, должен был сделать еще больше для формирования имиджа партии. Наиболее многообещающими кандидатурами выглядели Сьюард и Чейз, но каждый из них нажил врагов в тех группировках, которые республиканцы хотели привлечь на свою сторону: нативисты, противники рабства среди демократов и консервативные виги. Помимо этого, Сьюард и его советник Терлоу Уид сомневались в победе республиканцев уже в 1856 году и предпочитали дождаться лучших времен в 1860 году. Джон Фримонт стал единственным «подходящим» кандидатом именно потому, что был практически новичком в политике и терять ему было нечего. Энергичный имидж Следопыта[309]309
  Прозвище, данное Фримонту за географические исследования. – Прим. пер.


[Закрыть] являлся ценным для политика качеством. Фримонт, предполагал один республиканский стратег, мог бы покорить избирателей «романтикой своей жизни и путешествий»[310]310
  Sewell R. Н. Ballots for Freedom: Antislavery Politics in the United States 1837–1860. NY, 1976. P. 283.


[Закрыть]. Его женитьба на своевольной Джесси Бентон, дочери легендарного сторонника президента Джексона Томаса Харта Бентона, враждовавшего с группировкой Атчисона в Миссури, обеспечила ему важные связи в кругу бывших членов Демократической партии. После поддержки свободного статуса Калифорнии в 1849 году и одобрения идеи свободного Канзаса в 1856 году он приобрел репутацию несомненного противника рабства. Таким образом, Фримонт стал официальным кандидатом еще в первом раунде голосования. Бывших вигов задобрили, выдвинув в качестве вице-президента Уильяма Дейтона, сенатора от Нью-Джерси.

Кандидатура Дейтона грозила разрушить хрупкую уверенность в признании «северными американцами» республиканских кандидатов. Бэнкс, как и планировалось, оставил их без кандидата в президенты, однако в обмен на поддержку Фримонта нативисты ожидали от республиканцев одобрения своего протеже в качестве вице-президента. Когда республиканцы отказались пойти на это, «северные американцы» раздраженно пошумели, но в конце концов приняли Дейтона. Полное признание республиканского тандема стало для них слишком большим унижением, так как отец Фримонта был католиком, да и Следопыта венчал священник. Во время предвыборной кампании ходили вздорные слухи о том, что и сам Фримонт был тайным католиком. Некоторые озлобленные «северные американцы» обещали поддержать Филлмора, однако эта кандидатура была слабым утешением – он числился в рядах «ничего не знающих» лишь номинально, ибо его в основном поддерживали бывшие виги Юга, которые не смогли заставить себя объединиться с демократами.

После 1856 года нативизм как организованное политическое движение надолго был предан забвению. Его враждебность к папистам (а равно и к рому) оставалась подводным течением в недрах Республиканской партии, потому что для основной массы республиканцев именно рабовладение, а не католицизм представляло угрозу американским свободам. «Вы находитесь сегодня здесь, – обратился председатель партии к делегатам республиканского съезда, – для того, чтобы придать нужное направление тому движению, которое должно решить, останется ли народ Соединенных Штатов отныне и во веки веков привязан к той государственной политике распространения рабства, которая проводится в наши дни»[311]311
  Nevins A. Ordeal. II. P. 460. Оценку поведения нативистов на выборах 1856 года, делающую упор на двойственной позиции республиканцев, см.: Gienapp W. Е. Nativism and the Creation of a Republican Party in the North before the Civil War // JAH. 1985. 72. P. 541–548.


[Закрыть].

Кандидат в президенты от демократов был полной противоположностью Фримонту. Следопыт в свои 43 года был самым молодым кандидатом в президенты за всю историю, тогда как 65-летний Джеймс Бьюкенен – одним из самых пожилых. Если колоритный Фримонт и его честолюбивая жена за долгие годы нажили множество врагов, но и завели множество друзей, угрюмый холостяк-пресвитерианин Бьюкенен слыл осторожной посредственностью. В то время как Фримонт провел на государственной службе лишь три месяца, будучи сенатором от Калифорнии, Бьюкенен в течение своей жизни занимал столько должностей, что его прозвали «Старым службистом» (Old Public Functionary): десять лет он был конгрессменом, еще десять – сенатором, пять лет провел на дипломатической службе, будучи посланником в России и Великобритании, и еще четыре года на посту государственного секретаря. Однако у Бьюкенена было одно общее с Фримонтом качество – он был подходящим кандидатом. Он не принимал участия в прениях по закону Канзас – Небраска, ибо как раз тогда был посланником в Великобритании. В отличие от Пирса и Дугласа, других претендентов на номинацию, он не имел ни малейшего отношения к канзасским беспорядкам. Важным было и то, что Бьюкенен представлял Пенсильванию, которая обещала стать решающим полем битвы во время предвыборной кампании.

Во время национального съезда демократов Пирс и Дуглас в основном были поддержаны южанами, благодарными им за их роль в отмене Миссурийского компромисса. Большинство же голосов за Бьюкенена принадлежало северянам – парадокс, так как Бьюкенен оказался более рьяным сторонником южан, чем оба его соперника. Когда количество раундов поименного голосования перевалило за дюжину, сначала Пирс, а потом Дуглас сняли свои кандидатуры во имя согласия, позволив таким образом Бьюкенену победить в семнадцатом раунде. В отличие от программы республиканцев, постулаты демократов лишь на одну пятую от своего немалого объема были посвящены проблеме рабства. Демократы поддержали доктрину народного суверенитета и заклеймили республиканцев как «партию раздора», подстрекающую к «измене и вооруженному сопротивлению законной власти в территориях». Остальные положения программы являли собой привычный перепев джексоновских мотивов: права штатов; ограниченные полномочия правительства; запрет государственной поддержки «внутренних улучшений» и национального банка как слишком «опасной меры для наших республиканских институтов и народных свобод»[312]312
  History of Presidential Election. II. P. 1035–1039.


[Закрыть].

Предвыборная кампания превратилась в два отдельных поединка: Бьюкенен против Филлмора на Юге и Бьюкенен против Фримонта на Севере. На Юге по большей части кампания шла вяло, ибо ее исход там был предрешен. Хотя Филлмор и получил 44% голосов избирателей в рабовладельческих штатах, ему удалось победить в одном лишь Мэриленде. Фримонт же победил во всех самых северных штатах – в Новой Англии вместе с Мичиганом и Висконсином – с преимуществом в 60% голосов избирателей против 36% у Бьюкенена и 4% у Филлмора. Преобладание республиканцев в вотчинах янки, таких как Верхний Нью-Йорк[313]313
  Так принято называть всю часть штата Нью-Йорк к северу от города Нью-Йорк. – Прим. пер.


[Закрыть], северные части Огайо и Айовы, принесло Фримонту победу и в этих штатах. Решающая борьба развернулась в штатах, лежащих южнее: Пенсильвании, Индиане, Иллинойсе и Нью-Джерси. Пенсильвания плюс любой из названных штатов или все минус Пенсильвания приносили Бьюкенену президентство.

Демократы и сосредоточили свои усилия на этих штатах, где они выставляли себя консервативными приверженцами сохранения Союза и альтернативой экстремистам-республиканцам. Во время этой кампании мало кого интересовали прежние споры о банках, «внутренних улучшениях» и тарифах. Да и недавние вопросы нативизма и трезвости по большому счету что-то значили лишь на местном уровне.

Разумеется, демократы не преминули заклеймить республиканцев как новых вигов, стоящих за банки и протекционистские тарифы, или как фанатичных наследников партии «ничего не знающих», однако ключевыми проблемами были рабство, расовый вопрос и – прежде всего – судьба Союза. По этим вопросам демократы Севера могли отстаивать свои позиции не столько как защитники рабства, сколько как защитники Союза и белой расы от разрушительно настроенных «черных республиканцев».

Демократы обвиняли фанатичных янки в регионализме, что, в общем-то, было правдой. Тандем Фримонт – Дейтон появился лишь в четырех рабовладельческих штатах (все на Верхнем Юге), и в них республиканцы получили меньше 1% голосов. Демократы предостерегали, что если Фримонт единогласно победит на Севере, то Союз рухнет. Как считал сам Бьюкенен: «„Черных республиканцев“ необходимо… смело критиковать как сепаратистов и повторять это обвинение снова и снова»[314]314
  Цит. по: History of Presidential Elections. II. P. 1028.


[Закрыть]. Южане также подливали масло в огонь, угрожая выйти из состава Союза в случае победы республиканцев. «Избрание Фримонта, – заявил Роберт Тумбс, – может стать концом Союза, и оно им станет»[315]315
  Цит. по: Potter D. Impending Crisis… P. 262.


[Закрыть]. Когда сентябрьские выборы в легислатуру штата Мэн закончились триумфальной победой республиканцев, губернатор Виргинии Генри Уайз привел свои воинские формирования в боевую готовность, а в частной переписке заметил: «Если Фримонт будет избран президентом, нас ждет революция». Сенатор от Виргинии Джеймс Мэйсон добавил к этому, что Юг «должен не выжидать, а стремиться к немедленному, абсолютному и окончательному отделению»[316]316
  Цит. по: Nichols R. F. The Disruption of American Democracy. NY, 1948. P. 44.


[Закрыть].

Эти пророчества не пропали даром. Многие влиятельные виги, включая последователей Генри Клэя и Дэниела Уэбстера, объявили о своей поддержке Бьюкенена как единственного гаранта сохранения Союза. Даже тесть Фримонта Томас Харт Бентон, несмотря на ненависть к верхушке демократов, убеждал своих сторонников отдать голоса Бьюкенену. Другие виги-консерваторы в спорных штатах, таких как Нью-Йорк, Пенсильвания и Иллинойс, голосовали за Филлмора (чью кампанию демократы негласно помогали финансировать), раскалывая таким образом антидемократический электорат и способствуя тому, чтобы два последних штата встали под знамена Демократической партии.

По словам демократов, победа республиканцев могла не только разрушить Союз, но и создать угрозу главенству белой расы как на Юге, так и на Севере по причине нарушения баланса рабства и межрасовых отношений. «Черные республиканцы, – обращалась к избирателям демократическая газета в Огайо, – [намерены] спустить с цепи… миллионы негров, которые станут расталкивать вас у мастерских, создавая конкуренцию всем честным труженикам». Демократы из Питтсбурга видели главную проблему в дилемме «белая или черная раса», потому что «одной из целей партии, поддерживающей Фримонта», является «совершенствование африканской расы в нашей стране, дабы она добилась окончательного равенства с белыми людьми в политическом и экономическом отношении». Демократы Индианы организовали шествие девушек в белых одеждах, несших плакаты, на которых было написано: «Отцы, спасите нас от черномазых мужей!»[317]317
  Цит. по: Maizlish S. E. The Triumph of Sectionalism: The Transformation of Ohio Politics, 1844–56. Kent (Ohio), 1983. P. 232; Holt M. F. The Political Criss of 1850s. NY, 1978. P. 187; Rawley J. A. Race and Politics… P. 167.


[Закрыть]

Подобные обвинения в расколе Союза и пропаганде расового равенства перевели республиканцев в партер. Тщетно они обращали внимание, что настоящими сепаратистами являются как раз южане, угрожающие выходом из Союза. Тщетно убеждали общественность в том, что никоим образом не намерены «совершенствовать африканскую расу, дабы она добилась окончательного равенства с белыми людьми». Наоборот, объясняло большинство из них, основной целью недопущения рабовладения на новые территории является защита белых поселенцев от губительной конкуренции черных работников. Для опровержения несостоятельных обвинений в эгалитарном аболиционизме в свободной «конституции» Канзаса, например, было прописано положение, исключающее права как рабов, так и свободных негров. Лаймэн Трамбулл так обращался к съезду республиканцев: «Мы собрались здесь не столько для благоденствия негров, сколько для защиты белых тружеников, для защиты нас самих и наших свобод». Такие аболиционисты, как Льюис Тэппен и Уильям Ллойд Гаррисон, осуждали Республиканскую партию именно за то, что в ней «нет места рабам или свободным чернокожим… Ее моральные принципы… ограничены 36°30′ с. ш.… это „цветная“ партия, причем исключительно для людей белого цвета, а не любого иного»[318]318
  Цит. по: Rawley J. A. Op. cit. P. 151.


[Закрыть].

Но республиканцам с их опровержениями не удалось убедить тысячи избирателей из граничащих с южными северных штатов, что их партия вовсе не община «черных республиканцев», движимая «первобытной и фанатичной любовью к черной расе»[319]319
  Fremont: His Supporters and Their Record (памфлет Демократической партии, см.: History of Presidential Elections. P. 1071).


[Закрыть]. Демократы могли назвать многих республиканцев, которые высказывались в пользу равноправия чернокожих. Они заметили, что большинство тех, кто называет себя республиканцами, недавно голосовали за предоставление гражданских прав черному населению Нью-Йорка, Висконсина и других штатов и что законодатели Массачусетса, покончившие с сегрегацией в школах, сейчас поддерживают Фримонта. Демократы также акцентировали внимание на поддержку республиканцев известными темнокожими деятелями, такими как Фредерик Дуглас, заявивший, что избрание Фримонта «предотвратит установление рабства в Канзасе, ниспровергнет рабский закон в Республике… и [послужит] отправной точкой для всеобщего осуждения рабовладения»[320]320
  Foner Ph. S. The Life and Writings of Frederick Douglass. 4 vols. NY, 1950–1955. II. P. 401.


[Закрыть]. Вслед за подозрениями в сепаратизме клеймо радетелей за равноправие черных и было главным препятствием к успеху республиканцев в большинстве северных регионов.

Республиканцы отдавали себе отчет в том, что для победы они должны не защищаться, а нападать. Они понимали, что ахиллесовой пятой оппозиции является пресмыкательство перед рабовладением. «Эти эксплуататоры, – писала Ohio Republican, – стремятся превратить нашу страну в великую рабовладельческую империю, сделать размножение рабов, продажу рабов, рабский труд, распространение рабства, рабскую политику и рабский суверенитет вечным краеугольным камнем нашей государственности». Победа республиканцев, звучало на митинге в Буффало, гарантирует нашей стране «власть народа вместо власти олигархов, власть, перед лицом всего мира соблюдающую права человека, а не привилегии хозяев»[321]321
  Цит. по: Maizlish S. E. Triumph of Sectionalism. P. 230; Holt M. F. Op. cit. P. 97.


[Закрыть].

Основной мишенью нападок республиканцев стал Канзас. Нужно ли говорить о «тарифах, Национальном банке и „внутренних улучшениях“ или о противоречиях вигов и демократов? – риторически вопрошал Сьюард, выступая с речью во время предвыборной кампании. – Нет, это дела давно минувших дней. Что там у нас еще? Канзас?.. О да, вот об этом и должна идти речь, и ни о чем больше».

Один завзятый демократ, решивший голосовать за республиканцев, так объяснял свое решение: «Если бы власть рабовладельцев не была столь высокомерна и агрессивна, то я был бы вполне удовлетворен распространением рабства… но так как она распространяет свое влияние огнем и мечом [в Канзасе], то я говорю: „Стоп, довольно!“» Он также ответил своему другу-демократу, пытавшемуся убедить его вернуться в лоно партии: «Не держи для меня место. Я уже не вернусь»[322]322
  Rawley J. A. Race and Politics… P. 160–161; Gienapp W. E. Origins of the Republican Party… P. 1069–1070.


[Закрыть].

Предвыборная кампания проходила с энтузиазмом, прежде невиданным в политической жизни Америки. Молодые республиканцы маршировали во время факельных шествий, распевая, как мантру, лозунг: «Свободная земля, свободное слово, свободные люди, Фримонт!» Генри Уодсворт Лонгфелло находил, что «сложно усидеть спокойно, когда в воздухе разлито такое возбуждение». Один искушенный политик из Индианы изумлялся: «Кажется, что все мужчины, женщины и дети высыпали на улицу, причем с таким энтузиазмом, который я, принимавший активное участие в шести президентских выборных кампаниях, никогда не наблюдал… в 1840 году было всеобщее ликование, сейчас же гораздо меньше бурления – в основном торжественная и какая-то тягостная серьезность»[323]323
  Gienapp W. E. Op. cit. P. 1042; Nevins A. Ordeal. II. P. 487.


[Закрыть]. На Севере явка избирателей достигла небывалых 83%. Северяне, казалось, находятся «на пороге революции», – писал один объятый священным ужасом политик, а другой, журналист, был убежден, что «процесс, происходящий в политической жизни Соединенных Штатов, и есть революция»[324]324
  Booraem V. H. The Formation of the Republican Party in New York: Politics and Conscience in the Antebellum North. NY, 1983. P. 190; History of Presidential Elections. II. P. 1031.


[Закрыть].

По мере того как все большее число сторонников республиканцев охватывал энтузиазм, дурные предчувствия, пробуждаемые им, толкали многих бывших вигов голосовать за Бьюкенена или Филлмора. Администрация Пирса также предприняла меры для остановки часового механизма канзасской бомбы. В августе подал в отставку губернатор территории Уилсон Шэннон, признавший свою неспособность прекратить насилие на вверенных ему землях. Пирс назначил вместо него Джона Гири, двухметрового здоровяка с бесстрашным характером, прибравшего к рукам бразды правления в Канзасе. Будучи всего тридцати шести лет от роду, Гири преуспел во многих начинаниях: он был прокурором, инженером-строителем, офицером, возглавлявшим штурм Чапультепека во время американомексиканской войны, и, наконец, первым мэром Сан-Франциско, человеком, обуздавшим преступность в этом своевольном городе. Словом, если кто-нибудь и мог усмирить Канзас, чтобы сохранить там влияние демократов, то лучше кандидатуры Гири было не найти. По слухам, он заявил, что прибыл в Канзас, «неся на своих плечах кандидата в президенты»[325]325
  Nevins А. Op. dt. P. 484.


[Закрыть]. Дав отпор партизанским формированиям с обеих сторон и умело используя помощь федеральных войск (число которых в Канзасе достигало 1300 человек), Гири уже к октябрю подавил все вспышки насилия. Итак, кровопролитие в Канзасе (по крайней мере временно) прекратилось.

Надежды на мир в Канзасе заставили некоторых недовольных северных демократов вернуться к истокам. После того как они увидели, что в территории преобладают поселенцы с Севера, для них стало очевидным, что доктрина народного суверенитета в Канзасе может сделать из него свободный штат. Если в самых северных штатах США 20% (или даже более) традиционных демократов в 1856 году, по-видимому, голосовали за республиканцев, то их число в штатах, расположенных южнее, не превышало 10%[326]326
  Silbey J. Н. The Partisan Imperative: The Dynamics of American Politics Before the Civil War. NY, 1985. P. 96; Alexander Th. B. The Dimensions of Voter Partisan Constancy in Presidential Sections from 1840 to 1860 // Essays on American Antebellum Politics, 1840–1860. College Station (Texas), 1982. P. 75


[Закрыть]. Частичное восстановление из пепла катастрофы 1854 года позволило Демократической партии возместить некоторые свои прошлые потери. Имея раньше лишь 25 мест в Палате представителей, северные демократы получили уже 53 места, хотя по-прежнему 75 южных демократов и 92 республиканца превосходили их численно[327]327
  В Палату представителей было также избрано 14 членов Американской партии; 25 из 37 демократов Сената были южанами; 20 республиканцев и 5 вигов-американцев (четыре от Верхнего Юга и один от Техаса) довершали список сенаторов.


[Закрыть]. Самым важным стало то, что если Фримонт победил в одиннадцати северных штатах, получив 114 голосов выборщиков, то Бьюкенен выиграл гонку в оставшихся пяти из них (Пенсильвания, Нью-Джерси, Индиана, Иллинойс и Калифорния) с 62 голосами выборщиков, что вкупе со 112 голосами, полученными на Юге, обеспечило ему комфортный отрыв. Согласно данным голосования избирателей, Бьюкенен стал президентом меньшинства, однако в масштабе всей страны он набрал 45% голосов: 56% на Юге и 41% на Севере[328]328
  На долю Фримонта пришлось 33% голосов избирателей, практически все он получил на Севере, где победил с общими 55%. Филлмор получил 22%, из которых 44% – на Юге и 13% – на Севере.


[Закрыть].

Южане не собирались позволить Бьюкенену забыть, кому он обязан своей победой. «Мистер Бьюкенен и северные демократы зависят от Юга», – заметил после выборов один виргинский судья, намечая в общих чертах программу южан на следующие четыре года. «Если мы победим в Канзасе, не допустим повышения тарифа, избавимся от нашей экономической зависимости от Севера и еще больше расширим территорию рабовладения, то по-прежнему сможем оставаться свободными людьми под сенью американского флага»[329]329
  Rawley J.A. Race and Politics… P. 172.


[Закрыть].

III

Для победы в Канзасе требовались энергичные действия, так как фрисойлеры, по оценкам, численно превосходили южан уже вдвое. Легислатура, где преобладали сторонники рабства, выбранные еще «пограничными головорезами» в 1855 году, по-прежнему являвшаяся официальным законодательным органом, отреагировала оперативно. Собравшись в январе 1857 года, она проигнорировала просьбу губернатора Гири внести изменения в драконовский закон о рабстве, предусматривавший смертную казнь за определенные выступления против рабства. Более того, легислатура ввела в действие законопроект о формировании нелегитимного конституционного конвента. Оговаривая июньские выборы, легислатура поручила окружным шерифам (все как один были приверженцами рабства) регистрировать избирателей, а членам окружных комиссий (также приверженцам рабства) – избрать наблюдателей на выборы. Учитывая историю предыдущих выборов в Канзасе, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять смысл этих мероприятий. Вишенкой на торте законопроекта стало положение о том, что новая конституция, принятая конвентом, вводится в действие без референдума.

Гири был потрясен. Он прибыл в Канзас как демократ, «от всего сердца презиравший губительную» доктрину аболиционизма, но вскоре убедился в «преступном сообщничестве официальных лиц» в деле превращения Канзаса в рабовладельческий штат «любой ценой». После этого он склонился на сторону фрисойлеров и во время Гражданской войны уже был генералом в армии северян, а затем губернатором Пенсильвании от республиканцев. В 1857 году он наложил вето на законопроект о конвенте, однако легислатура с легкостью преодолела его. Будучи на ножах с территориальными чиновниками, едва ли не ежедневно получая угрозы о расправе, оставшись без поддержки уходящей администрации Пирса, 4 марта 1857 года Гири ушел в отставку. Покинув Канзас, он дал интервью, в котором заклеймил «преступную легислатуру». Гири удалось снизить преступность в Сан-Франциско, самом криминальном городе страны, однако Канзас оказался для него слишком твердым орешком[330]330
  Ibid. P. 176–179.


[Закрыть].

Столкнувшись в первые дни пребывания в должности с той же самой проблемой Канзаса, которая утащила на дно администрацию Пирса, Бьюкенен предпринял меры, чтобы в его правление такое не повторилось. Он уговорил Роберта Уокера, выходца из Миссисипи, с которым был соратником еще по администрации Полка, принять должность территориального губернатора Канзаса и дать жителям штата конституцию, должным образом принятую и одобренную на референдуме. Будучи на целый фут ниже Гири, Уокер не уступал ему в решительности, но тоже понял, что Канзас ему не по плечу. Несмотря на то, что он был южанином, Уокер признавал, что при любых справедливых выборах сторонники свободного штата получат большинство. Проблема была в том, что выборы делегатов, намеченные на июнь, не могли считаться справедливыми. Прибыв в Канзас в конце мая – уже слишком поздно, чтобы изменить процедуру выборов, – Уокер тем не менее советовал приверженцам свободного штата принять участие в голосовании, однако те, не желая признавать легитимность таких выборов, отказались. Получив голоса лишь 2200 избирателей из 9250 имеющих право выбора, сторонники рабства завоевали все места в конвенте, который должен был собраться в сентябре в Лекомптоне.

Из-за этого фарса губернаторство Уокера не задалось с самого начала. Наиболее резко критиковали его как раз земляки-южане. Они были противниками референдума по будущей конституции, тогда как Уокер был за него. Соответственно, как только он прибыл в Канзас, он стал испытывать враждебное отношение к себе как на местах, так и в штатах к востоку от территории. Когда из Вашингтона пришло известие о том, что Бьюкенен поддержал инициативу губернатора о референдуме, это вызвало праведный гнев южных демократов: «Нас предала, – восклицали они, – та администрация, которая пришла к власти благодаря голосам [южан]»[331]331
  Цит. по: Craven А. О. Growth of Southern Nationalism… P. 284.


[Закрыть]. Все четыре южанина среди членов кабинета резко поменяли свое отношение к Уокеру в худшую сторону. Некоторые легислатуры и конвенты демократов в штатах отнеслись к его шагам неодобрительно. Сенатор от Миссисипи Джефферсон Дэвис осудил «предательство» Уокера. Некоторые южане затянули старую песню о выходе из Союза, если администрация не уволит Уокера и не откажется от идеи референдума[332]332
  Цит. по: Milton G. F. The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War. Boston, 1934. P. 267.


[Закрыть].

Такое давление заставило Бьюкенена сдаться, и Юг одержал очередную пиррову победу. Правда, перед тем, как это произошло, канзасцы вновь отправились на избирательные участки для выборов в новую легислатуру территории. Уокер убедил фрисойлеров участвовать в этих выборах, обещав придать им полностью справедливый характер. Однако, о чудо, предварительные результаты показали безоговорочную победу сторонников рабства! Более тщательное расследование вывело на свет божий любопытный феномен: два отдаленных района территории, где насчитывалось всего 130 легальных избирателей, подали 2900 бюллетеней. В одном случае около 1600 имен были просто перенесены в избирательные списки со старой адресной книги города Цинциннати. Отклонив сфальсифицированные результаты, Уокер подтвердил фрисойлерское большинство в следующей территориальной легислатуре. Этот его поступок вызвал еще большую волну возмущения со стороны южан против «подтасовки» результатов.

На фоне продолжающегося негодования в Лекомптоне собрался конституционный конвент. Документ, появившийся в результате его работы, был в большинстве пунктов стандартным, однако в нем заявлялось, что «право на собственность превыше любой конституционной санкции, а право хозяина раба на самого раба и его потомство и есть право на собственность, следовательно, оно так же неприкосновенно, как и право владельца любой иной собственности». Поправки к конституции не должны были приниматься в течение семи лет, и даже по истечении этого периода было «нельзя подвергать изменениям право собственности на владение рабами»[333]333
  Лекомптонскую конституцию см.: Wilder D. W. The annals of Kansas. Topeka, 1875. P. 134–147.


[Закрыть]. Таково было решение проблемы насущных национальных интересов, предложенное конвентом, представлявшим интересы лишь ⅕ потенциальных избирателей Канзаса. И для того, чтобы эти избиратели вдруг не забраковали изделие, члены конвента решили направить конституцию вместе с петицией о признании Канзаса штатом непосредственно в Конгресс, минуя, в нарушение всех обещаний Уокера и Бьюкенена, референдум.

В условиях контроля демократов над Конгрессом и контроля южан над самими демократами силы, поддерживавшие рабство, рассчитывали, что такой ход принесет успех. Однако это был перебор для большинства демократов, включая даже часть южан, которые хотели бы сохранить саму идею референдума, лишив ее практической сути. 7 ноября конвент видоизменил свою позицию. Он дал добро на референдум, но только по положениям о рабстве, указанным как «конституция, разрешающая рабство» и «конституция, запрещающая рабство». Это выглядело справедливым, вот только конституция, запрещающая рабство, оговаривала, что, даже если «рабство более не будет существовать» на территории Канзаса, «право собственности на рабов, уже ввезенных на данную территорию, никоим образом не должно быть нарушено». На деле конституция, запрещавшая рабство, всего-навсего запрещала дальнейший ввоз рабов в Канзас. Фрисойлеры расценили это предложение как «орел – мой выигрыш, решка – ваш проигрыш» и отказались от него, окрестив «великим надувательством». Большинство северной демократической прессы присоединилось к своим соперникам-республиканцам, выразив возмущение подобной «грязной работой»[334]334
  Nevins A. The Emergence of Lincoln. 2 vols. NY, 1950. I. P. 236–237.


[Закрыть]. Даже если бы противники рабства и приняли вариант конституции, запрещавшей его, то что бы помешало рабовладельцам контрабандой ввозить свое «движимое имущество» вдоль всей, растянувшейся на 200 миль границы с Миссури? Уже находясь в Канзасе, это имущество стало бы таким же «неприкосновенным», как и любое другое. Некоторые южные штаты запретили импорт рабов, однако практика показала бессмысленность этих законов. Да и в любом случае шансы на непринятие конституции, разрешавшей рабство, были туманны, так как конвент передал все механизмы для проведения референдума в руки тех же чиновников, которые с успехом доказали свое умение фальсифицировать результаты выборов.