Текст книги "Боевой клич свободы. Гражданская война 1861-1865"

Автор книги: Джеймс Макферсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 67 страниц)

7. Революция 1860 года

I

Как и Дред Скотт, Джон Браун прожил пятьдесят с лишним лет в полной безвестности, но, в отличие от Скотта, он получил известность не благодаря закону, а благодаря беззаконию. За исключением короткого повторного появления в Канзасе во время междоусобиц деятельность Брауна в течение трех лет, начиная с 1856 года, была скорее скрытной, чем публичной. Он предпринял несколько поездок на восток, где пытался собрать деньги для ведения освободительной войны в Канзасе. Во время странствий Браун разработал план борьбы против рабства. Подобно ветхозаветным воинам, перед которыми Браун преклонялся и на которых походил внешне, он мечтал перенести военные действия в сам Вавилон. Он изучал литературу, где описывались партизанские войны и восстания рабов. Заинтересованный способностью небольшого отряда сдерживать превосходящие силы врага в гористой местности, Браун вынашивал идею о совершении набега на предгорья Аппалачей в Виргинии. Оттуда он предполагал двинуться на юг вдоль горной гряды, призывая под свои знамена рабов. В мае 1858 года Браун и одиннадцать его белых сторонников отправились в общину бывших рабов в канадском Чатеме. Группа Брауна тайно встретилась с 34 чернокожими для принятия «временной конституции» республики освобожденных рабов, которую планировалось создать в горах. Делегаты избрали Брауна главнокомандующим армии нового государства[414]414
  Oates S. В. То Purge This Land with Blood: A Biography of John Brown. NY, 1970. P. 243–247.


[Закрыть].

Джон Браун никогда не разделял приверженность большинства аболиционистов принципам ненасилия. Подражание Христу в духе мученика дяди Тома было не для него – Богом Брауна был Иегова, утопивший войско фараона в Красном море, а его Иисус был разгневанным человеком, изгнавшим торговцев из храма. Его любимым стихом из Нового Завета было: «И без пролития крови не бывает прощения» (Евреям, 9:22). Рабство – «наиболее варварская, ничем не спровоцированная и неоправданная» война хозяев против рабов, гласила преамбула Чатемской конституции Брауна. Победу над «ворами и убийцами» можно одержать только с помощью революции. «Разговоры, разговоры, разговоры! – с досадой воскликнул Браун, посетив митинг Антирабовладельческого общества Новой Англии. – Так рабов не освободить никогда. Требуется действие. И только действие»[415]415
  Ibid. P. 234, 271–272.


[Закрыть].

События 1850-х годов убедили некоторых аболиционистов встать на точку зрения Брауна. Насилие охватило весь Юго-Запад от Мексики – угрозы южан применить насилие открыли эти территории для распространения на них рабовладения. Вооруженные «флибустьеры» пытались завоевать Кубу и Центральную Америку для утверждения там рабства. А внутри страны закон о беглых рабах был той мерой, которая больше других показала несостоятельность идеологии ненасилия. До 1850 года Фредерик Дуглас был пацифистом. «Если бы меня спросили, желал бы я освобождения, пролив хоть одну каплю крови, – говорил он в 1840-х годах, – я бы ответил отрицательно… Ецинственную прочную надежду на освобождение рабов дает моральное убеждение». Однако через месяц после принятия закона о беглых рабах он изменил свое мнение и стал выступать за насильственное сопротивление закону. «Рабовладельцы… тираны и деспоты не имеют права на жизнь, – таковы теперь слова Дугласа. – Единственная возможность сделать закон о беглых рабах „мертвым“ – это сделать мертвыми и пяток-другой „охотников за рабами“»[416]416
  Carleton Mabee. Black Freedom: The Nonviolent Abolitionists from 1830 through the Civil War. NY, 1970. P. 291–295.


[Закрыть]. Одной из любимых поговорок Дугласа была: «Кто хочет быть свободным, пусть нанесет удар первым». Подобно Францу Фанону и другим идеологам антиколониальной революции середины XX века, Дуглас пришел к убеждению, что только посредством насилия угнетенный может добиться самоуважения и уважения со стороны угнетателей.

Многие канзасские фрисойлеры также считали, что коль скоро рабовладельческая власть пришла к ним с мечом, то от меча она должна и погибнуть. В 1855 году Чарльз Стернз, уроженец Новой Англии и последователь аболициониста Уильяма Гаррисона, переехал в Канзас и открыл там магазин. Отбывший вместо службы в милиции штата тюремное заключение, Стернз не оставил свои пацифистские убеждения и в первые месяцы проживания на новом месте. Но в конечном итоге не выдержал, объяснив свой поступок в письме бывшему учителю Гаррисону: «Хладнокровное убийство одного из лучших наших граждан, произошедшее вчера вечером, предрешило мой выбор. Мне жаль расставаться с принципами Иисуса Христа, после того как я придерживался их столь долгое время, но сражение, в которое я вступаю, идет не ради моих выгод. Я буду сражаться за Господа и за рабов». Другим обращенным стал Геррит Смит, богатый землевладелец и филантроп из северной части Нью-Йорка. Будучи вице-президентом Американского общества мира, Смит в 1856 году заявил: «До настоящего времени я противился освобождению рабов насильственными методами. [Но раз рабовладельцы] послали свои банды в [Канзас]… я и десятки тысяч других миролюбивых людей готовы не только дать им вооруженный отпор, но преследовать их с оружием в руках до полного их истребления»[417]417
  Ibid. P. 319.


[Закрыть].

Смит стал членом «Тайной шестерки», поддерживавшей планы Джона Брауна по вторжению в южные штаты. Как и Смит, остальные пятеро были состоятельными людьми с определенным положением в обществе: Томас Уэнтворт Хиггинсон, писатель и пастор-трансценденталист; Теодор Паркер, интеллектуал и светоч унитарианства; Сэмюэл Гридли Хоу, врач, чьи методы работы со слепыми и глухими получили всемирную известность; Джордж Стернз, преуспевающий промышленник, и Франклин Сэнборн, молодой педагог, протеже Эмерсона. Эти люди объединились ради поддержки активных противников рабства в Канзасе. Большинство из них также противодействовало и применению закона о беглых рабах: например, Паркер стоял во главе бостонского «комитета бдительности», а Хиггинсон возглавлял неудачную попытку освобождения Энтони Бернса в 1854 году. Некоторые члены «Тайной шестерки» были бессильными очевидцами отправки Бернса на Юг силами полиции, ополчения, армии и морской пехоты.

Эта сцена отложилась в их памяти, а их деятельность в Канзасе только раздувала угли. Все это привело к установлению контактов с Джоном Брауном: они вполне разделяли его призыв к действию. Подобно Фредерику Дугласу, они пришли к убеждению в том, что рабы могут добиться свободы и избирательного права только собственными руками. Рабство, как писал Хиггинсон в 1858 году, «имело кровавое рождение и будет иметь кровавый конец. История не знает случаев, когда свобода приходила к угнетенным народам извне». Не сознаваемый ими парадокс заключался в том, что вся «Тайная шестерка» состояла из белых и видела в Джоне Брауне (также белом) идеального вождя рабов в деле их освобождения. Этот мрачный воин со словно вырубленными топором чертами лица поразил потомков пуритан, называвших его «исполненным высоких помыслов и самоотречения последним „ковенантером“[418]418
  Ковенантеры – сторонники «Национального ковенанта» 1638 г., шотландского манифеста в защиту пресвитерианской церкви. – Прим. пер.


[Закрыть], „железнобоким“ кромвелевцем, отправленным в девятнадцатый век с особой миссией»[419]419
  Liberator. 1858. May 28; Oates S. В. То Purge This Land. P. 237.


[Закрыть].

В 1858 году Браун раскрыл «Тайной шестерке» свои планы по вторжению в южные Аппалачи. Ее члены, некоторые с энтузиазмом, некоторые со скепсисом, согласились оказать ему поддержку. Стернз выделил средства на закупку ружей и пик, чтобы вооружить рабов, которых Браун планировал привлечь под свои знамена. Браун под вымышленным именем арендовал ферму в Мэриленде; река Потомак отделяла ее от виргинского города Харперс-Ферри. Он планировал захватить казенный военный завод и арсенал, после чего раздать оружие рабам, которые к нему присоединятся. Ударный отряд Брауна, необходимый для этой цели, состоял из пяти черных и семнадцати белых, включая троих сыновей самого Брауна. Это была конечно же смехотворная «армия» для того, чтобы вторгнуться на территорию рабовладельцев и напасть на принадлежавшую им собственность.

Браун, впрочем, пытался привлечь к делу больше чернокожих добровольцев. В частности, он хотел, чтобы его старый друг Фредерик Дуглас присоединился к нему в качестве своего рода связного между ним и рабами. В августе 1859 года Браун и Дуглас тайно встретились на заброшенной каменоломне близ Чеймберсберга (Пенсильвания). «Пойдем с нами, Дуглас, – начал Браун, – ты нужен мне с особой целью. Когда я нанесу удар, рой пчел взметнется в воздух, и я хочу, чтобы ты помог мне посадить их в улей». Но Дуглас отказался. Он был убежден, что Браун идет на форменное самоубийство, ибо «нападение на федеральное учреждение восстановит против нас всю страну». Харперс-Ферри, по словам Дугласа, не что иное, как «искусно поставленный капкан». Расположенный на полуострове, образованном слиянием рек Потомак и Шенандоа, окруженный со всех сторон господствующими высотами, завод оказывался беззащитным в случае контрнаступления. «Вы ни за что не уйдете оттуда живыми», – предупреждал Брауна Дуглас. Старый воин не смог скрыть своего разочарования отказом Дугласа. Другие чернокожие, на которых рассчитывал Браун, также отказались помочь ему. Один из них извинялся, сидя в Кливленде: «Мне противен и я сам, и все негры! Да проклянет их Господь!»[420]420
  Life and Times of Frederick Douglass, Written by Himself. NY, 1962. P. 317–320; Quarles B. Allies for Freedom: Blacks and John Brown. NY, 1974. P. 80.


[Закрыть]

Заканчивалось лето, наступала осень, а подкрепление к Брауну так и не пришло, поэтому он решил выступить с теми, кто уже был в его распоряжении. Им овладело что-то вроде фатализма. Он написал «Оправдание вторжения» в прошедшем времени, как будто оно уже потерпело неудачу. Когда в середине октября Браун, наконец, выступил в поход, он даже не уведомил рабов, которые, по его расчетам, должны были присоединиться к нему, не запасся провизией, не изучил возможные пути отхода из Харперс-Ферри и не задумывался о дальнейших шагах после захвата заводских зданий. Все выглядело так, будто он знал, что неудача вкупе с последующим мученичеством сделают для конечной цели больше, чем любой локальный успех. В общем и целом так все и оказалось.

16 октября после наступления темноты, оставив троих человек охранять штаб-квартиру, Браун в сопровождении остальных восемнадцати смельчаков двинулся на Харперс-Ферри. Они быстро захватили заводские склады, охраняемые единственным сторожем. Браун послал в округу патруль, который рассказал о восстании рабам и захватил нескольких заложников, включая правнучатого племянника Джорджа Вашингтона. Совершив эти «великие» дела, Браун сел и стал ждать, возможно, как раз того роя черных пчел. Но единственными пришедшими к нему рабами были те, которых подобрал его патруль; по иронии судьбы, первой жертвой отряда Брауна оказался свободный негр, ответственный за багаж пассажиров на железнодорожной станции. Человек, поставленный Брауном охранять мост, застрелил его в темноте, когда несчастный шел по мосту в поисках ночного сторожа. Браун также остановил шедший на восток полуночный поезд и удерживал его в течение нескольких часов, после чего без каких-либо объяснений позволил продолжить путь. Поезд отъехал, неся весть о событиях в Харперс-Ферри.

Утром 17 октября жители Харперс-Ферри обстреляли отряд Брауна, в то время как к городу стягивалось ополчение из Виргинии и Мэриленда. Днем восемь сподвижников Брауна (включая двух его сыновей) и три горожанина были убиты, а еще семеро налетчиков спаслись бегством (двух из них впоследствии поймали). Браун с оставшимися «солдатами» и пленными укрылся в пожарном депо, имевшем толстые стены, где организовал оборону. Ночью прибыло подразделение морской пехоты под командованием двух кавалерийских офицеров – полковника Роберта Ли и лейтенанта Джеймса Стюарта. После того как ополченцы отклонили почетное предложение о штурме пожарного депо, в дело вступили морские пехотинцы Ли. Они отправились на штурм, использовав таран и примкнув штыки, не сделав ни единого выстрела из опасения навредить заложникам. Потеряв одного человека, морские пехотинцы убили двух налетчиков и взяли в плен оставшихся, включая самого Брауна, раненного офицерской шпагой. Менее чем через 36 часов после начала авантюра Джона Брауна по освобождению рабов была окончена.

Однако эхо этого события звучало в течение нескольких лет. Разгорелись страсти в Виргинии, где толпа жаждала крови Брауна. Чтобы предотвратить самосуд, власти Виргинии поспешно рассмотрели дело Брауна и признали его виновным в измене, убийстве и подстрекательстве к мятежу. Месяц спустя, 2 декабря, суд приговорил его к казни через повешение. Дела других пойманных мятежников также были рассмотрены безотлагательно: четверо из них (включая двух негров) были повешены 16 декабря, а последние двое – 16 марта 1860 года. Связь Брауна с его северными единомышленниками вызвала огромный интерес. На мэрилендской ферме остался портплед Брауна, заполненный документами и письмами, причем некоторые из них указывали на его сношения с «Тайной шестеркой». Тем временем Теодор Паркер умирал в Европе от туберкулеза, Хиггинсон не отступал от своих принципов, оставшись в Массачусетсе, нисколько не сожалея о своей роли и не обращая никакого внимания на попытки его арестовать. Однако остальные четверо смалодушничали. Стернз, Хоу и Сэнборн бежали в Канаду, а Геррит Смит заработал душевное расстройство и провел несколько недель в психиатрической лечебнице в Ютике.

Канадские эмигранты вернулись после повешения Брауна, но когда Сенат учредил следственный комитет во главе с виргинским сенатором Джеймсом Мэйсоном, Сэнборн бежал повторно, чтобы избежать дачи показаний. Из Канады он писал Хиггинсону, заклиная: «В случае вызова на допрос… не выдавайте все, что вы знаете, врагам нашего дела». Хиггинсон с презрением отнесся к такому поведению. «Сэнборн, разве у конфедератов совсем нет чести?.. Можете вы не морализировать… не прятаться за молчанием… чтобы спасти свою шкуру от осуждения со стороны общества, когда гораздо более благородный человек, которого мы подтолкнули к совершению опасного шага, стал козлом отпущения, жертвой подобного осуждения, мало того, попал на эшафот?»[421]421
  Edelstein T. G. Strange Enthusiasm: A Life of Thomas Wentworth Higginson. New Haven, 1968. P. 232, 226.


[Закрыть]

Сэнборн отказался явиться по вызову комитета Мэйсона и сопротивлялся попытке пристава Конгресса арестовать его. Верховный судья штата Массачусетс Лемюэл Шоу аннулировал ордер на его арест, придравшись к формальностям. Хоу и Стернз, напротив, приехали в Вашингтон и предстали перед комитетом Мэйсона. По каким-то причинам комитет так и не вызвал Хиггинсона, возможно, потому, что к февралю 1860 года решимость Мэйсона раскрыть заговор северян ослабла, к тому же он не хотел предоставлять Хиггинсону сцену для выражения своих взглядов. Может быть, по той же причине Хоу и Стернз назвали вопросы комитета «сформулированными столь неловко, что они смогли даже без откровенно ложных показаний» откреститься от того, что заранее знали о намерении Брауна атаковать Харперс-Ферри. Однако если за их показания возьмется историк, то он обнаружит некоторые нестыковки. Как бы то ни было, комитет Мэйсона не нашел доказательств заговора, и никому, кроме непосредственных подельников Брауна при Харперс-Ферри, официальное обвинение так и не было предъявлено[422]422
  Woodward C. V. The Burden of Southern History. Baton Rouge, 1960. P. 51–52; Rossbach J. S. Ambivalent Conspirators: John Brown, the Secret Six, and a Theory of Slave Violence. Philadelphia, 1982. P. 236–266.


[Закрыть].

Реакция южан на рейд Брауна высветила парадокс, лежащий в основе самой сути рабства. С одной стороны, многие белые жили в страхе перед восстанием рабов, а с другой – южане постоянно утверждали, что с невольниками обращаются хорошо и бремя рабства те несут с охотой. Новости из Харперс-Ферри вызвали первую волну потрясения и ярости на Юге, особенно после того, как газеты сообщили, что среди бумаг, найденных в портпледе Брауна, были и карты семи южных штатов, являвшихся как бы дополнительными целями. На протяжении нескольких недель циркулировали самые вздорные слухи о готовящемся мятеже негров и о вооруженных аболиционистах, стекающихся на помощь к ним с Севера. Однако к моменту казни Брауна многие южане вздохнули с облегчением: слухи оказались не только ложными – южане убедились в том, что к Брауну добровольно не присоединился ни один раб. Вера южан в покорность рабов оказалась правдой: воду мутили только эти фанатичные янки.

Фанатичные янки спустя недолгое время еще раз спровоцировали у южан приступ неподдающегося контролю бешенства, после того как реакция противников рабства на события в Харперс-Ферри миновала две первые фазы. Первым ответом северян был своего рода недоуменный упрек. Worcester Spy, газета противников рабства из родного города Хиггинсона, охарактеризовала рейд Брауна как «один из самых опрометчивых и безрассудных за всю историю». Уильям Ллойд Гаррисон назвал его «бескорыстным и добросердечным», но в то же время «ошибочным, неконтролируемым и безумным»[423]423
  Edelstein T.G. Strange Enthusiasm… P. 222; Liberator. 1859. Oct. 21.


[Закрыть]. Однако подобные оценки вскоре сменились восприятием Брауна как мученика, павшего за благородное дело, чему во многом способствовало его поведение во время и после судебного разбирательства. В своих показаниях, письмах, интервью и, конечно, в своем последнем слове в зале суда он держался с большим достоинством, продемонстрировав редкую силу духа, впечатлившую даже губернатора Виргинии Генри Уайза и «пламенного оратора» Эдмунда Раффина. В ходе процесса Браун настаивал на том, что его целью не было поднять восстание рабов – он лишь хотел освободить их и вооружить для самозащиты. Это было, мягко говоря, лукавством, да и никакой разницы южане не видели. Свое заключительное слово перед вынесением приговора Браун превратил в непревзойденный образец красноречия, которое помнили еще долгие годы: «Я отрицаю все, в чем меня обвиняют, кроме того, что я всегда признавал: стремление освободить рабов… И если бы я действовал в такой же манере от имени… богатых, влиятельных, просвещенных, так сказать, сильных мира сего… то члены этого суда расценили бы такое мое поведение как заслуживающее не наказания, а награды. Этот суд, я полагаю, признает силу Божьего закона. Я вижу, как в начале заседания целуют книгу; надеюсь, это Библия или, по крайней мере, Новый Завет, который учил меня относиться к людям так же, как бы я хотел, чтобы они относились ко мне. Далее, он учил меня „помнить узников, как бы и вы с ними были в узах“[424]424
  Евреям, 13:3.


[Закрыть]. Я старался действовать согласно этому указанию… И если мне уготовано лишиться жизни ради целей правосудия и воссоединить свою кровь с кровью моих детей и кровью погибших в этой рабовладельческой стране миллионов людей, чьи права попирались безнравственными, жестокими и несправедливыми поступками, то да будет так!»[425]425
  Из отчета о речи Брауна в New York Herald (Villard О. G. John Brown, 1800–1859: A Biography Fifty Years After. Boston, 1910. P. 498–499).


[Закрыть]

Эти слова побудили Теодора Паркера назвать Брауна «не только мучеником… но и святым». Они вдохновили Ральфа Уолдо Эмерсона на пророчество о том, что старый воин «сделает виселицу такой же прославленной, как и крест»[426]426
  Woodward С. V. The Burden of Southern History. P. 54.


[Закрыть]. Браун осознавал свой образ мученика и поддерживал его. «Меня, как говорится, высекли, – писал он своей жене, – но я уверен, что могу вернуть все потерянное в результате этой катастрофы с помощью нескольких секунд, пока веревка будет стягивать мою шею. Я решительно настроен извлечь из поражения всю возможную пользу». Подобно Христу, с которым Браун откровенно себя сравнивал, он собирался через смерть закончить дело спасения несчастных, которых не смог спасти при жизни. Браун с негодованием отверг все проекты спасения его от петли путем насильственного освобождения или признания его невменяемым. «Я не могу объяснить, но мне кажется, что я заслуживаю виселицы больше, чем всего остального», – говорил он своему брату[427]427
  Warren R. P. John Brown, The Making of a Martyr. NY, 1929. P. 428–429; Oates S. B. To Purge This Land… P. 335.


[Закрыть].

В день казни Брауна во многих общинах Севера происходили невероятные события: звонили церковные колокола, ежеминутно раздавались траурные ружейные залпы, священники читали поминальные молитвы, тысячи людей преклонили колена в молчаливом благоговении в память о мученике свободы. «Я никогда не видел ничего подобного», – писал из Гарварда Чарльз Элиот Нортон. Более чем в тысяче миль от места событий, в Лоуренсе (Канзас), редактор Republican писал: «Ничья смерть в Америке не вызывала такого чувства глубокого и горестного негодования, охватившего массы народа»[428]428
  Nevins A. Emergence… II. P. 99; Oates S.B. То Purge This Land… P. 356.


[Закрыть]. Один пастор из Роксбери (Массачусетс) заявил, что Браун превратил слово «измена» в «священное понятие американского языка»; молодой Уильям Дин Хоуэлле заметил, что «Браун превратился в идею, тысячекратно более чистую, непорочную и благородную, чем республиканская идея»; Генри Дэвид Торо назвал Брауна «распятым героем»[429]429
  Woodward С. V. The Burden of Southern History. P. 58; Nevins A. Emergence… II. P. 99; Oates S. B. To Purge This Land… P. 354.


[Закрыть].

Чем можно объяснить фактическую канонизацию Брауна? Некоторые янки признавались, что восхищаются Брауном как человеком, осмелившимся нанести удар по рабовладельцам, привыкшим безнаказанно вести себя по отношению к северянам. Генри Уодсуорт Лонгфелло написал в своем дневнике в день казни Брауна: «Этот день станет великим днем нашей истории, днем новой Войны за независимость, которая так же необходима, как и первая». Когда виргинцы повесили Брауна, они «посеяли ветер и вскоре пожнут бурю». Таким было настроение, которое два года спустя передастся и армии северян, сделавшей «Тело Джона Брауна» своей любимой строевой песней. Но последствия были еще глубже. Слова Лафайета, вспомнившиеся собравшимся на панихиду в Бостоне, возможно, лучше всего отражали суть дела: «Я бы никогда не обнажил свой меч в борьбе за свободу Америки, если бы только мог предположить, что тем самым я помогаю создавать государство рабов»[430]430
  Warren R. P. John Brown… P. 437; Villard O. G. John Brown… P. 560.


[Закрыть]. Джон Браун же обнажил свой меч, пытаясь отрубить раковую опухоль, покрывшую позором исторические перспективы Америки. И неважно, что его путь был ошибочным и обреченным на провал. «История забудет его ошибки перед лицом несгибаемой твердости… и благородства помыслов и впишет его имя в сонм мучеников и героев», – произнес Уильям Каллен Брайант. Большинство панегиристов Брауна то и дело призывают различать его «ошибки» и «благородство помыслов». «Хотя поход на Харперс-Ферри и был сумасбродством, – заключил религиозный еженедельник The Independent, – направлявшие его побуждения были безупречны». «Авантюра безумца», – такой вывод сделал Хорас Грили, воздав Брауну и его людям хвалу за «возвышенность и благородство»[431]431
  Nevins A. Emergence… II. P. 99; Woodward С. V. The Burden of Southern History. P. 48–49.


[Закрыть].

В оценках белых жителей Юга различие между действиями и побуждениями Брауна оказалось утерянным. Они видели только то, что миллионы янки одобряли убийцу, стремившегося натравить рабов на южан. Это породило гораздо более сильный приступ ярости, чем первоначальная реакция на сам набег Брауна. Север «одобряет грабителей, убийц и изменников и рукоплещет им», – жаловалась De Bow’s Review. Могут ли южане и дальше «жить в государстве, большинство граждан которого считает Джона Брауна христианским мучеником?» – задавалась вопросом одна балтиморская газета[432]432
  Oates S. B. To Purge This Land, 323; Villard O. G. John Brown… P. 568.


[Закрыть]. Нет! – раздавалось из всех районов Юга. «Вторжение в Харперс-Ферри может стать гораздо более веской причиной выхода из Союза, чем любое другое событие с момента основания государства, – соглашались две соперничавшие газеты. – Оно произвело настоящую революцию в умах… старейших и наиболее последовательных консерваторов. Тысячи людей… которые всего месяц назад поднимали на смех идею выхода из Союза… теперь придерживаются мнения, что его дни сочтены». Один житель Северной Каролины разделял такое убеждение: «Я всегда был горячим юнионистом, – отмечал он в частной переписке в декабре 1859 года, – но одобрение северянами произвола Харперс-Ферри… поколебало мою верность союзным принципам… и я, пожалуй, больше склонен принять все несчастья, которые может принести выход из Союза, чем и дальше уступать дерзостям северян»[433]433
  Richmond Enquirer и Richmond Whig цит. по: Shanks H. T. The Secession Movement in Virginia, 1847–1861. Richmond, 1934. P. 90; Уильям Уолш цит. по: Craven А. О. The Growth of Southern Nationalism 1848–1861. Baton Rouge, 1953. P. 311.


[Закрыть].

Пытаясь уверить южан в том, что восторги по поводу Брауна выражает лишь шумное меньшинство, северные консерваторы провели череду митингов. Там клеймили «недавние беззакония в Харперс-Ферри» как преступление «не только против штата Виргиния, но и против самого Союза»: «[Мы] готовы пойти так же далеко, как и южане в пресечении всех попыток северных фанатиков вмешаться в конституционные права Юга»[434]434
  Villard O. G. John Brown… P. 563; Foner Ph. S. Business and Slavery: The New York Merchants and the Irrepressible Conflict. Chapel Hill, 1941. P. 161–162.


[Закрыть]. Демократы увидели возможность восстановить отношения с Югом и дискредитировать республиканцев, связав их с теми, кто поддерживал Брауна. События в Харперс-Ферри, по словам Стивена Дугласа, были «естественным, логичным, неизбежным результатом идеологии Республиканской партии». Мишенью для особенно резких нападок демократы избрали Сьюарда, так как, по их предположениям, он должен был стать кандидатом в президенты от республиканцев. Они уверяли, что Сьюард являлся «главным подстрекателем этого мятежа». Его «кровожадная и беспощадная» речь о неотвратимом конфликте спровоцировала столь же кровожадный и беспощадный рейд Брауна[435]435
  Oates S. В. То Purge This Land. P. 310; Villard О. G. John Brown… P. 472; Nevins A. Emergence… II. P. 104.


[Закрыть].

Опасаясь политического краха, лидеры республиканцев поспешили отмежеваться от Брауна. Сьюард осудил «бунтарство и измену» старого воина и объявил его казнь «необходимой и справедливой мерой». Даже если Браун «соглашался с нами во взглядах на неправедность рабства, – говорил Линкольн, – это не оправдывает насилие, кровопролитие и измену». Губернатор Айовы Сэмюэл Кирквуд назвал «военные действия» Брауна «преступлением большим», чем даже «флибустьерские налеты на Кубу и Никарагуа», хотя, «по разумению многих людей», рейд Брауна «не был столь большим злом, [так как] причиной его выступления была борьба за свободу, а не за распространение рабства»[436]436
  Сьюард и Кирквуд цит. по: Villard О. G. John Brown… P. 564–568; CWL. III. P. 502.


[Закрыть].

Южанам не понравилось сравнение Брауна с «флибустьерами». Также они усмотрели неприятную для них оговорку в словах Кирквуда и Линкольна («соглашался с нами во взглядах на неправедность рабства… причиной его выступления была борьба за свободу»). Для жителей южных штатов черта, отделяющая моральные убеждения Линкольна от жестокости Брауна, была практически незаметной. Как заявляла одна атлантская газета: «Каждого, кто прямо не заявляет о том, что эксплуатация африканских рабов не является общественным, нравственным и политическим благом, мы рассматриваем как врага устоев Юга»[437]437
  Цит. по: Nevins A. Emergence… II. 108n.


[Закрыть]. Что же касается поддержки северных консерваторов, то это было лишь «пусканием пыли в глаза». «Почему же консерваторы-северяне не смогли заставить замолчать этих мерзких „черных республиканцев“? – спрашивала De Bow’s Review. – Они обязаны были сокрушить их, а сейчас эта партия завоевала почти весь Север». В Сенате Роберт Тумбз предупреждал, что Юг «никогда не допустит перехода федерального правительства в руки изменнической партии черных республиканцев». «Готовьтесь к защите! – взывал Тумбз к жителям южных штатов. – Враг уже у ваших ворот, не ждите, пока он подойдет к вашему очагу – встретьте его на пороге! Изгоните его из храма свободы или разрушьте его основание и погребите врага под его руинами»[438]438
  De Bow’s Review. 1860. 29 // The Cause of the South: Selections from De Bow’s Review 1846–1867. Baton Rouge, 1982. P. 219–220; CG, 36 Cong., 1 Sess. Appendix. P. 93.


[Закрыть].

Начался 1860 год, год президентских выборов, и дух Джона Брауна стал преследовать южан. Некоторые историки сравнили чувства жителей этого региона с «Великим страхом», охватившим французскую провинцию летом 1789 года, когда крестьяне были убеждены, что их идут уничтожать «разбойники-роялисты»[439]439
  Crenshaw O. The Slave States in the Presidential Election of 1860. Baltimore, 1945–Ch. 5; Woodward С. V. The Burden of Southern History. P. 67–68; Oates S. B. To Purge This Land… 322–323.


[Закрыть]. Доведенные буквально до точки кипения, многие рабовладельцы и фермеры были готовы начать войну ради защиты своей родины от банд «черных республиканцев». Тысячи людей вступали в вооруженные отряды, а легислатуры штатов изыскивали средства на закупку оружия. Каждый сгоревший амбар или хлопкоочистительный завод порождал новую волну слухов о восстании рабов или вторжении аболиционистов. Все янки стали на Юге персонами нон грата. Некоторых из них мазали дегтем, вываливали в перьях и отправляли прочь из города по железной дороге. Нескольких человек линчевали. Жители Богги-Свомп, штат Южная Каролина, изгнали из округа двух преподавателей-северян. «Об их аболиционистских или мятежных настроениях ничего не известно, – комментировала местная газета, – но присутствие в округе северян, несомненно пропитанных враждебной нашему обществу идеологией, было нежелательным». Родившийся на Севере ректор колледжа Алабамы вынужден был спасаться бегством. В Кентукки толпа выдворила за пределы штата 39 человек, связанных с церковью и школой в Бэриа, где проповедовалось неприятие рабства. В Вашингтон приехали 32 представителя нью-йоркских и бостонских фирм на Юге, сообщив о «таком сильном предубеждении против северян, что они вынуждены были вернуться назад и выйти из бизнеса»[440]440
  Woodward С. V. The Burden of Southern History. P. 62–66; Nevins A. Emergence… II. P. 108n.


[Закрыть]. В такой атмосфере страха и ненависти демократы готовились к национальному конвенту в Чарлстоне в апреле 1860 года.

II

Большинство южных демократов отправились в Чарлстон с одной-единственной целью: уничтожить Дугласа. В этом они объединились с немногочисленными сторонниками действующей администрации из числа северных демократов. Воспоминания о Лекомптонской конституции и Фрипортской доктрине расстроили все планы по примирению сторон. Этот «демагог из Иллинойса, – горячился один издатель из Алабамы, – заслуживает смерти на виселице осуждения Демократической партией, а его омерзительные останки должны быть выброшены за ворота Федерального города»[441]441
  Цит. по: Reynolds D. Е. Editors Make War: Southern Newspapers in the Secession Crisis. Nashville, 1970. P. 35.


[Закрыть]. Некоторые демократы Старого Юга даже предпочли бы Дугласу президента-республиканца, чтобы сделать для южан предельно ясной альтернативу: подчинение или отделение. И они добились этого результата, инициировав раскол Демократической партии.

Первый шаг был сделан на съезде демократов Алабамы в январе 1860 года, когда его делегаты получили инструкции покинуть национальный конвент в случае, если партийная программа не будет содержать обещания принять федеральный рабовладельческий кодекс для новых территорий. Другие объединения демократов Нижнего Юга последовали примеру алабамцев. В феврале Джефферсон Дэвис представил суть требований южан в Сенате в проекте нескольких резолюций, где утверждал, что ни Конгресс, ни территориальная легислатура не вправе «нарушать конституционное право любого гражданина Соединенных Штатов вывозить своих рабов на общие земли… Долгом федерального правительства является предоставление надлежащей защиты, как и в отношении любого другого вида собственности»[442]442
  CG, 36 Cong., 1 Sess. P. 658.


[Закрыть]. Верхушка демократов в Сенате, где господствовали южане, одобрила эти резолюции, бросив, таким образом, вызов Дугласу в Чарлстоне.

В накаленной атмосфере 1860 года Чарлстон оказался наихудшим из возможных мест для проведения конвента[443]443
  Чарлстон был выбран местом конвента специальным комитетом Демократической партии, возглавлявшимся представителем Нью-Йорка, который надеялся, что выбор южного города примирит партийные группировки!


[Закрыть]. Сторонники Дугласа чувствовали себя путешественниками в окружении враждебно настроенных аборигенов. «Пламенные ораторы» каждый вечер обсуждали свои планы за дверями зала, где проходил конвент, тогда как внутри северные демократы имели большинство в ⅗ делегатов, так как голоса были распределены как в коллегии выборщиков, без учета реального влияния партии в разных частях страны. Сторонники Дугласа были полны решимости заблокировать принятие рабовладельческого кодекса в той же степени, в какой южане желали принять его. Таким образом, в партии налицо был «неотвратимый конфликт», по словам Мюрата Холстеда, блестящего молодого журналиста из Цинциннати, чьи репортажи являются лучшим отчетом об этом конвенте. «Южане ни на йоту не отступят от своих убеждений… Северные демократы… не желают ни стать жертвами убийства, ни покончить с собой»[444]444
  Hesseltine W. В. Three Against Lincoln: Murat Halstead Reports the Caucuses of 1860. Baton Rouge, 1960. P. 35, 44.


[Закрыть].