Текст книги "Отсюда и в вечность"

Автор книги: Джеймс Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 47 страниц)

Солдаты прекратили работу и с любопытством уставились на Прю. Посмотрев сначала на Айка, потом на солдат, Прю почувствовал, как его всего охватывает неудержимая ярость. Он понимал, что все это совершенно бессмысленно и даже опасно, но чувство взяло верх над разумом.

– Послушай-ка, ты, – сказал Айк, соображая с трудом, – прекрати пререкаться, я не потерплю этого. Перестань болтать и продолжай работу.

– А пошел ты… – гневно огрызнулся Прю, продолжая механически протирать стенку тряпкой. – Я работаю, а не разношу дым мешком, как ты.

– Что? – задыхаясь от изумления, спросил Айк. – Что ты сказал?

– В чем дело? – раздался громкий голос появившегося в дверях Холмса. – Что означает весь этот шум, Прюитт?

– Сэр, – промычал Айк, торопливо принимая положение по стойке «смирно». – Этот разгильдяй вступает в пререкание с сержантом.

– Что это с вамп, Прюитт? – строго спросил Холмс. – Вам ведь известно, чем кончаются пререкания солдата с сержантским составом, да еще в таком оскорбительном тоне.

– Да, мне это известно, сэр, – ответил Прю с вызывающей улыбкой, сознавая, что на него смотрят восемь пар широко открытых глаз. – Но я никогда не потерплю, чтобы меня обливали грязью, сэр. Даже если это позволяет себе сержант.

Позади Холмса в дверях показался Уорден. Прищурив глаза, он обвел всех глубокомысленным взглядом постороннего наблюдателя.

На лице Холмса появилось такое выражение, будто кто-то без всякой причины плеснул ему в лицо стакан холодной воды: брови вопросительно подскочили кверху, в расширившихся глазах – испуг, раскрытый рот замер в непостижимом удивлении. Когда он начал говорить, его голос дрожал:

– Рядовой Прюитт, я полагаю, что вы должны извиниться перед сержантом Гэловичем и передо мной.

Наступила пауза. Прю не отвечал. Он с ужасом, подумал о том, что теряет все шансы на увольнение в день получки, и с удивлением спрашивал себя, за каким дьяволом он все это затеял.

– Ну что же? – властно спросил Холмс. Он был удивлен всей этой историей не меньше других, не меньше самого Прюитта и поэтому сказал первое, что пришло ему в голову, но отступать теперь было нельзя. Он должен был потребовать выполнения своего приказа.

– Просите извинения, Прюитт, – предложил он еще раз.

– Я не думаю, что должен извиняться перед кем-ни-будь, – взволнованно ответил Прю. – Если здесь и нужны извинения, то извиниться должны передо мной, – продолжал он необдуманно, почувствовав внезапно желание посмеяться над тем, что происходит. – Но сержанты к такому вежливому обращению ведь не приучены, не правда ли, сэр?

– Что?! – изумленно воскликнул Холмс.

В его голове никак не укладывалась мысль о том, что рядовой солдат может так откровенно не повиноваться. Он так же растерялся в этот момент, как только что растерялся Гэлович. Глаза Холмса, почти уже принявшие обычное выражение и размер, снова широко раскрылись. Он посмотрел на Гэловича, как бы ища поддержки у него, потом повернулся к стоявшему позади Уордену, затем посмотрел отсутствующим взглядом в конец коридора. На веранде, на одном из стоявших там табуретов, сидел капрал Палузо, запасной нападающий полковой футбольной команды. Палузо не упустил возможности поиздеваться над Прю во время утренних полевых занятий и теперь с большим интересом наблюдал всю эту сцену. Его широко раскрытые глаза выражали такое же искреннее удивление, как и глаза всех других, как и глаза самого Холмса.

– Капрал Палузо! – окликнул его Холмс своим громовым, славившимся на весь полк голосом.

– Есть, сэр, – угодливо отозвался Палузо и вскочил как ужаленный.

– Отведите этого солдата наверх и проследите за тем, чтобы он собрал все свое походное снаряжение, полную выкладку; пусть положит запасные ботинки, шлем и все остальное. Потом возьмите велосипед и сопровождайте его до перевала Коулпкоул, туда и обратно. Проследите, чтобы он шел без отдыха. Когда вернетесь назад, приведите его ко мне.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Палузо. – Пойдем, Прюитт.

Не говоря ни слова, Прю медленно спустился с помоста вниз. Уорден резко повернулся кругом и с явным чувством отвращения направился в канцелярию. Палузо и Прю подошли уже к лестнице на второй этаж, а в коридоре все еще стояла могильная тишина.

Закусив губу, Прю достал из шкафчика свое походное снаряжение и скатку, разложил все на полу и начал увязывать. Палузо стоял рядом. Вокруг них собрались любопытные солдаты, которые молча, с интересом наблюдали за Прю, как будто у них на глазах околевала большая лошадь, а они поспорили друг с другом относительно того, сколько ей осталось еще жить.

– Не забудь взять запасные ботинки, – молвил Палузо тихим, примирительно-виноватым голосом, таким, которым говорят в комнате, где лежит покойник.

Прю достал из шкафчика ботинки, развернул скатку и, запихнув их в середину, закатал скатку снова. Потом в не нарушаемой никем тишине собрал свой вещевой мешок.

– Не забудь взять шлем, – все тем же примирительно-виноватым голосом сказал Палузо.

Прю прицепил шлем к карабинчику под сумкой для мясных консервов, затем, положив вещевой мешок на койку, присел на нее, просунул руки под ремни и с трудом взвалил все снаряжение на спину. Потом он подошел к пирамиде и взял свою винтовку. Ему хотелось как можно скорее уйти из этой гнетущей могильной тишины, скрыться от любопытных взглядов окружавших его солдат.

– Подожди, пока я возьму велосипед, – сказал Палузо все так же примирительно-виновато, когда они спустились вниз.

Прю застыл в ожидающей позе возле входа в барак. Шестидесятипяти-, семидесятифунтовый вес снаряжения уже давал себя знать: натянувшиеся ремни затрудняли кровообращение в руках. До перевала Коуликоул предстояло пройти около пяти миль. В коридоре и комнатах барака все еще стояла могильная тишина.

– Готов? – спросил подошедший Палузо, теперь уже громким повелительным тоном, потому что знал, что его может услышать Холмс. – Давай, трогайся.

Прю взял винтовку на ремень и зашагал но дороге, ведущей к воротам. Могильная тишина осталась позади. На дорогах за воротами казармы шла обычная, повседневная жизнь, как будто не произошло ничего особенного. Он прошел наружный гарнизонный пост, гарнизонную спортивную площадку, полковой учебный полигон и вышел под палящие лучи солнца на шоссе, ведущее к перевалу. С большим трудом, внляя из стороны в сторону из-за малой скорости, рядом с шагавшим Прю на велосипеде ехал Палузо.

– Хочешь закурить? – предложил он примирительно-виноватым тоном.

Прю отрицательно покачал головой.

– Брось артачиться, закуривай, – предложил Палузо еще раз. – Чего ты на меня-то дуешься? Для меня удовольствия во всем этом нисколько не больше, чем для тебя.

– А я на тебя и не дуюсь.

– Тогда бери сигарету и закуривай.

– Ну давай.

Прю взял у него сигарету.

Почувствовав какое-то облегчение, Палузо отъехал, как бы желая развеселить Прю, вперед и начал выделывать на велосипеде разные фокусы. На лице Прю появилась едва заметная улыбка. Палузо прекратил кривляние и снова поехал рядом с Прю, равномерно виляя из стороны в сторону. Потом ему пришла в голову новая мысль. Увеличив скорость, он отъезжал на сотню метров вперед, делал крутой поворот и ехал обратно, притормаживая около Прюитта. Помахав ему рукой, он проезжал сотню метров назад, разворачивался и снова устремлялся вперед, объезжая Прю с другой стороны. Когда ему надоели и эти выкрутасы, он слез с велосипеда и шел некоторое время пешком.

Они прошли поле для игры в гольф, миновали участок с тропинками для верховой езды офицеров, площадку для тренировки вьючных лошадей, полигон химической подготовки – последнее владение армейской резервации на острове. Прю упорно шагал, сосредоточив все свое внимание на старинном правиле о ритме военного пешего марша, которому его научили бывалые солдаты, служившие в форту Майер; шаг за шагом, шаг за шагом двигаться, напрягая при подъеме ноги только бедренные мышцы, не включая в работу икры, лодыжки и ступни, так, чтобы ноги ступали без напряжения, чтобы их двигала вперед кинетическая энергия тела, в то время как бедренные мышцы сокращаются для последующего шага. «Ничего, мы пройдем и десять миль с двойной выкладкой», – думал Прю. По его спине, по ногам, по бокам из-под мышек и по лицу потекли ручейки пота, но он упорно, ритмично шагал и шагал.

Когда они подошли к последнему крутому подъему, ведущему на вершину перевала, Палузо остановился и слез с велосипеда.

– Мы можем повернуть назад и здесь, – сказал он Прю. – Совсем незачем подниматься наверх. Холмс все равно никогда не узнает об этом.

– А, пошел он ко всем чертям! – угрюмо ответил Прю, продолжая шагать. – Раз он сказал до перевала, я дойду до перевала. – Прю посмотрел на видневшуюся за поворотом каменоломню местной каторжной тюрьмы. «Вот где ты окажешься завтра в это же время», – подумал он с горечью.

– Ты что, с ума спятил, что ли? – окликнул его гневным голосом Палузо.

– Да, да, спятил, – отозвался Прю.

– Я вовсе не собираюсь тащить туда велосипед на себе, – решительно заявил Палузо. – Я подожду тебя здесь.

Прю заметил, что заключенные, работавшие в каменоломне, были одеты в синие комбинезоны. На спине у каждого из них красовалась огромная литера «Р». Увидев Прю и Палузо, они прекратили работу и начали дружно насмехаться над ними, выкрикивая совсем нелестные слова в адрес армии. Они забавлялись этим до тех пор, пока охранники из военной полиции не заставили их замолчать и продолжать прерванную работу.

Палузо, покуривая, ждал внизу, а Прю один упорно поднимался наверх. Пот лил с него в три ручья, пока он наконец не добрался до вершины, где никогда не стихал морской бриз. Посмотрев вниз, Прю увидел извивающуюся змеей дорогу, проходившую между беспорядочно нагроможденными скалами вулканического происхождения. Дорога уходила в сторону Вайанае, к тому месту, куда рота выходила каждый сентябрь для учебных стрельб из пулемета. Прю нравились стрельбы из пулемета. Он с удовольствием вставлял тяжелую пулеметную ленту в затвор, осторожно обхватывал большим и указательным пальцами спусковой крючок, нажимал на него и сразу же чувствовал, как пулемет, словно разговаривая с ним, начинал настойчиво толкать его руку. Судорожно подергиваясь, пулеметная лента тащилась через затвор, а изрыгаемые пулеметом нули со свистом пролетали над пустынной водной поверхностью у западного берега по направлению к медленно движущейся на буксире цели. При стрельбе ночью трассирующие пули образовывали собой причудливый светящийся след, как будто пролетала целая группа метеоритов. Глубоко вдохнув свежий морской воздух, Прю повернулся и направился вниз, туда, где его ожидал Палузо.

Когда они возвратились в казарму, куртка и штаны на Прю насквозь промокли от пота. Остановившись у входа в барак, Палузо буркнул ему: «Подожди здесь» – и направился доложить начальству. Через несколько минут в дверях появился капитан Холмс. Прю четко снял винтовку, по всем правилам отдал честь, приставил винтовку к ноге и замер в стойке «смирно».

– Так-та-ак, – протянул Холмс, добродушно посмотрев на Прюитта. На холеном орлином лице командира роты появилась снисходительная улыбка. – Надеюсь, вы больше не собираетесь давать рекомендации сержантам по поводу того, как им руководить хозяйственными работами? – спросил он не без юмора.

Прю молчал. Он не ожидал от Холмса юмора, пусть даже снисходительного. В коридоре барака солдаты все еще мыли и скребли стены, точно так же, как и два часа назад, и все они выглядели очень мирно, выполняя эту скучную, монотонную работу.

– Ну, если вы молчите, – продолжал Холмс все с той же ноткой снисходительного юмора, – то я буду считать, что вы готовы принести извинения сержанту Гэловичу и мне. Правильно, Прюитт?

– Нет, сэр, я не буду извиняться, – тихо ответил Прюитт.

Почему он так ответил? Почему ему было бы не согласиться? Почему он настоял на своем? Разве он не понимал, к чему все это приведет и как далеко он зашел?

Палузо, стоявший все это время позади Прюитта, даже воскликнул от удивления. После этого снова наступила жуткая тишина. Глаза Холмса лишь немного расширились. На этот раз он не растерялся, видимо, потому, что поведение Прю не явилось для него неожиданным. Снисходительная улыбка незаметно соскользнула с его лица: на нем уже не было ни тени юмора.

Холмс резко кивнул головой в сторону перевала:

– Проводите-ка его туда еще раз, Палузо. Одного раза ему, видно, недостаточно.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Палузо, держа левой рукой руль велосипеда, а правой отдавая честь.

– Посмотрим, что он ответит после второй прогулки, – сказал Холмс, стиснув зубы. Его лицо снова начало краснеть. – Мне торопиться некуда, я могу и подождать. Я свободен сегодня весь вечер.

– Слушаюсь, сэр, – повторил Палузо. – Пойдем, Прюитт.

Прю повернулся кругом, взял винтовку на плечо и снова зашагал сзади Палузо по направлению к воротам. Теперь он шел намного медленнее, едва передвигая ноги.

– Чтоб тебя черти побрали! – гневно сплюнув, проворчал Палузо, как только они вышли за ворота. – Ты просто сумасшедший дурак! Идиот! Ты что, не понимаешь, что сам себе режешь глотку? Если тебе наплевать на себя, так подумал бы хоть обо мне. Я и так уже едва переставляю ноги, – закончил он, виновато улыбаясь.

На лицо Прю не появилось даже и подобия улыбки. Он понял, что тот момент, когда он мог бы воспользоваться благодушным настроением и снисходительным юмором Холмса, ушел безвозвратно. Никаких шансов на благополучный исход теперь не оставалось. «Теперь исход, видно, один – тюрьма», – думал Прю. Сознание этой неизбежности как будто добавило еще семьдесят фунтов веса к невыносимо давившему на плечи походному снаряжению.

Отправив Прюитта и Палузо на повторную «прогулку», Холмс вернулся в канцелярию роты. Лицо его было красным как кирпич. Гнев, который ему удавалось кое-как скрывать перед Прюиттом, теперь прорвался наружу, словно река, размывшая плотину.

– Вот вам результат ваших новых идей воспитания подчиненных! – гневно обратился Холмс к Уордену. – Результаты вашего либеральничания!

Уорден все еще стоял у окна. Он видел, как все это произошло. Теперь ему ничего так не хотелось, как открыть шкафчик и выпить пару глотков виски…

– Сержант Уорден, – громко позвал его Холмс, – подготовьте документы для предания Прюитта военному суду. За неповиновение старшим и отказ выполнить приказание офицера. Сделайте это сейчас же.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Уорден.

– Я хочу направить их в штаб полка сегодня же, – добавил Холмс.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Уорден.

Он подошел к шкафчику, в котором находились чистые бланки и формы различных документов, а также желанная бутылка виски. Достав нужные для такого случая бланки и формы, Уорден задвинул ящик на место и направился к машинке.

– Такие люди не понимают хорошего обращения, – продолжал со злобой Холмс. – Этот Прюитт начал нарушать порядок сразу же, как только прибыл в нашу роту. Пора его проучить. Армия должна укрощать непокорных.

– Вы хотите направить его в дисциплинарный или в специальный суд, сэр? – спросил безразличным тоном Уорден.

– В специальный, – ответил Холмс, покраснев еще больше. – Я хотел бы направить его в военный суд высшей инстанции и направил бы, если бы мог… И все это ваш либерализм, Уорден…

– Я здесь совершенно ни при чем, – пожал плечами Уорден и начал печатать на машинке. – Я только хочу сказать, что за последние шесть недель у нас было уже три судебных дела. Это не делает большой чести ни роте, ни вам, сэр.

– К чертям собачьим всякую репутацию! – храбро воскликнул Холмс.

Уорден знал, что это момент наивысшего возбуждения Холмса. Дальше должен был начаться спад. Холмс сел в свое вращающееся кресло, устало откинулся на спинку и уставился на дверь в коридор.

– Ну что ж, как хотите, сэр!.. Мне все равно, – пробормотал Уорден, продолжая печатать на машинке.

Холмс, казалось, не слышал его.

Медленно ударяя по клавишам машинки, Уорден не переставал наблюдать за Холмсом, тщательно взвешивая, действительно ли наступил поворотный момент и начинается ли спад.

– Очень досадно, что вы потеряете такого боксера в среднем весе, сэр, – осторожно, все тем же безразличным тоном заметил Уорден, после того как Холмс в течение некоторого времени неподвижно и молча смотрел на дверь. Уорден вынул из машинки первую страницу документа и начал закладывать копирку для заполнения второй страницы.

– Что? – встрепенулся Холмс. – Что вы сказали, сержант?

– Если мы отдадим Прюитта под суд, он ведь будет все еще в тюрьме, когда начнутся ротные соревнования, так ведь, сэр? – индифферентным тоном спросил Уорден.

– К чертям собачьим ротные соревнования! – начал было Холмс, но осекся и добавил: – Ну хорошо, пишите тогда в дисциплинарный суд.

– Но я уже напечатал, сэр, – возразил Уорден.

– Ну и что же? Перепечатайте, – раздраженно сказал Холмс. – Вам что же, совершенно безразлично, если из-за вашего нежелания напечатать две странички солдату дадут пять месяцев тюрьмы?

– Боже сохрани, – с чувством ответил Уорден и, разорвав заполненные бланки, направился к шкафчику, чтобы взять чистые. – Эти выходцы из Кентукки могут причинить нам столько хлопот, сколько не причинит целый полк негров. Можно было бы оставить и специальный, чтоб другим неповадно было.

– Да, его надо проучить, – сказал Холмс.

– Конечно надо, – горячо поддержал его Уорден. – Беда только в том, что такие, как Прюитт, не усваивают этих уроков. Я знаю слишком много таких парней. Попав в тюремную мастерскую, они работают как черти. Не проходит и двух недель, как они возвращаются. Они скорее дадут убить себя, чем признаются, что в чем-нибудь неправы. Разума у них не больше, чем у грудного ребенка. Как раз к тому времени, когда вы подготовите его к декабрьским полковым соревнованиям, он возьмет да и выкинет опять какой-нибудь номер нарочно, чтобы опять попасть в тюрьму, и сведет таким образом с вами счеты. Я знаю слишком много таких ребят. Они – опасные элементы…

– Мне наплевать на то, какой он есть! – воскликнул Холмс, откидываясь от спинки кресла. – Черт с ними, полковыми соревнованиями и всякими чемпионатами! Я не могу оставлять без наказания такие оскорбительные выходки. Я офицер! – На лице Холмса снова выступили красные пятна. Он бросил свирепый взгляд на Уордена.

Уорден подождал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы красные пятна исчезли с лица Холмса. Затем он настойчиво начал внушать Холмсу.

– Это совсем не похоже на вас, капитан, – сказал он мягко, притворяясь испуганным. – Вы просто очень расстроены. Вы ни за что не сказали бы всего этого, если бы не были расстроены. Никак нельзя поверить тому, что вы готовы потерять первое место в зимнем чемпионате только потому, что вы сейчас расстроены.

– Расстроен? – воскликнул Холмс. – Расстроен? Расстроен, вы говорите? – Он нервно провел руками по лицу и покачал головой, как бы стряхивая с себя усталость. – Ладно. Я думаю, вы правы, Уорден, – продолжал он. – Незачем выходить из себя, терять рассудок и причинять вред самому же себе. Может быть, Прюитт вовсе и не думал не повиноваться? – со вздохом проговорил Холмс. – Вы уже начали заполнять эти новые бланки, сержант?

– Нет, еще не начинал, сэр, – ответил Уорден.

– Ну, тогда положите их на место, – сказал Холмс. – Не заполняйте их.

– Тогда по крайней мере наложите на него строжайшее взыскание своей властью, – предложил Уорден.

– Да, – энергично сказал Холмс. – Если бы я не был тренером боксерской команды нашей роты, я врезал бы ему на полную катушку, – продолжал Холмс. – Прюитт отделывается очень легко. Хорошо, сержант, внесите его фамилию в ротный журнал взысканий: три недели без увольнения в город. А я пойду сейчас домой… Домой, – повторил он тихо, как бы разговаривая с собой. – Завтра вызовите его ко мне, я поговорю с ним и завизирую приказ.

– Слушаюсь, сэр, – отозвался Уорден. – Если вы считаете, что можно обойтись только таким взысканием…

Он достал из своего стола заключенный в кожаный переплет ротный журнал взысканий, раскрыл его и взял ручку. Холмс слабо улыбнулся и вышел из канцелярия, а Уорден захлопнул журнал, отложил его в сторону и подошел к окну. Он видел, как Холмс пересек двор и направился к своему дому. Уордену стало даже немножко жаль своего командира, но потом он подумал, что так Холмсу и надо.

На следующий день, когда Холмс спросил журнал, Уорден достал его и открыл. На вопрос Холмса, почему не сделана запись, Уорден, смущаясь, ответил, что был занят другими делами и совсем забыл об этом. Холмс торопился в клуб, ему было страшно некогда, поэтому он приказал Уордену подготовить эту запись к следующему дню.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Уорден. – Я внесу запись сейчас же. – И уже взялся за ручку, чтобы записать.

Холмс вышел из канцелярии. Уорден отложил перо в сторону.

А на следующий день Холмс совсем забыл об этом. У него и без того было слишком много забот.

И дело вовсе не в том, как полагал Уорден, получит этот юнец Прюитт три недели неувольнеия или не получит. Фактически три недели неувольнения, может быть, даже пошли бы Прюитту на пользу. Особенно если учесть, что Прю, по словам Старка, влюбился в одну из проституток в заведении миссис Кайпфер. Трех недель без увольнения было бы вполне достаточно, чтобы Прюитт забыл о ней. Уорден даже сожалел, что освободил Прюитта от наказания, которое тот заслужил. Он не питал к нему никакого чувства жалости. Прю получил по заслугам. Оп даже не только заслужил все то, что получил, он просто-напросто сам напрашивался на это. С досады Уорден даже плюнул.

Возвратившись со второй «прогулки» и узнав, что Холмса в казарме пет, Прюитт почувствовал облегчение. Палузо обрадовался не меньше. Прю с большим трудом поднялся на второй этаж, разобрал вещевой мешок, разложил все но местам, помылся под душем, сменил белье и вытянулся на койке, ожидая, когда за ним придет дежурный по части или сержант из караула. Но до ужина никто не появился, и Прю понял, что никто уже не придет.

Прю понял, что в его судьбу что-то вмешалось. Или кто-то вмешался. Единственным вероятным «кто-то», по мнению Прю, мог быть Уорден. «Только он, – рассерженно думал Прю, – мог приложить свою руку к этому делу. Но что ему нужно? Зачем ему потребовалось вмешиваться? Почему он везде и всюду сует свой длинный нос?»

После ужина Прю снова растянулся на койке, высоко подняв свои уставшие ноги. К нему подошел Маггио.

– Я горжусь тобой, Прю, – сказал Анджелло. – Жалко только, что я не был там в это время. Если бы не этот выродок Гэлович, я работал бы вместе с тобой. Но все равно, я горжусь тобой, Прю, все равно горжусь.

– Спасибо, Анджелло, – рассеянно пробормотал Прю. Он все еще старался разгадать, почему его оставили в покое. Он ведь предоставил им блестящую возможность не только лишить его увольнения в день получки, что, впрочем, еще вовсе не исключалось, но и запрятать его в тюрьму. И все это, несмотря на твердую решимость быть отличным солдатом и выполнять всякую работу. И произошло это не месяц, не неделю и даже не два дня спустя, после того как он принял такое решение, а во второй половине самого первого дня. Прю понимал, что так просто все это не обойдется. Очевидно, за всем этим скрывались какие-то тонкие хитросплетения. Видимо, все эго делалось намного искуснее, чем он предполагал. К тому же он или явно недооценил их способности, или, что еще хуже, слишком переоценил свои собственные силы в борьбе с противниками. Все их расчеты, очевидно, строились на том, чтобы бить на самое сильное чувство в нем – его гордость. А не окажется ли, что это чувство в нем одновременно и самое слабое, самое уязвимое место?

От этих мыслей росла неуверенность в себе, появлялись опасения за свою готовность и способность к борьбе.

На следующий день, становясь на свое место в строю, Прю выглядел намного печальнее, чем вчера. Но он был теперь и умнее, чем вчера. Он решительно отказался от мысли научить чему-нибудь или проучить как-нибудь из своих противников. Он уже больше не надеялся на скорую победу. Оп начал в этот день с того, чем кончил вчера: снова начал играть роль отлично дисциплинированного и исполнительного солдата. Но теперь он вел лишь сдерживающий, а не наступательный бой. Единственной его защитой было молчание; единственным чувством – ненависть; единственным утешением – мысль о Лорен и дне получки. Мысль о Лорен согревала его, как глоток хорошего крепкого вина, как огонек, у которого можно погреться, потому что ненависть, которой они окружили его, медленно замораживала Прюитта.