Текст книги "Отсюда и в вечность"

Автор книги: Джеймс Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 47 страниц)

Глава третья

В восемь часов утра, когда Прюитт все еще укладывал свои вещи, старшина седьмой роты Милтон Энтони Уорден вышел из канцелярии. Дверь из канцелярии вела в коридор с тщательно натертым полом. Коридор тянулся от веранды, выходившей на казарменный двор, до комнаты отдыха, окна которой выходили на улицу. Уорден остановился в конце коридора, оперся всем телом на косяк двери и закурил. Он стоял засунув руки глубоко в карманы брюк и наблюдал, как рота строится для занятий с винтовками. Было ясное, безоблачное утро.

Лучи раннего солнца лишь слегка касались Уордена, но он чувствовал, что прохлада уже исчезает и день снова будет жаркий. Скоро должен был начаться весенний дождливый сезон, но пока в феврале погода оставалась жаркой и сухой, точно такой же, как в декабре. С наступлением дождей по ночам станет влажно и прохладно.

Уорден только что заполнил суточную ведомость, отправил ее в штаб полка и теперь спокойно докуривал сигарету, наблюдая за построением роты. Он был рад, что ему не нужно отправляться с ротой. Постояв немного на веранде, Уорден направился к складу, где ему снова предстояла тяжелая работа, которая обычно не входила в ого обязанности.

Милтону Энтони Уордену было тридцать четыре года. За восемь месяцев службы в качестве старшины седьмой роты он сумел добиться неограниченной власти над ее личным составом. Уорден любил иногда напомнить себе об этом примечательном факте. Он был работягой по натуре и об этом также любил напоминать себе. Очень часто Уорден с удовлетворением отмечал про себя, что никогда но встречал человека, который бы умел все так хорошо сделать, как он сам.

«Монах в своей келье», – пробормотал Уорден, проходя через приоткрытую дверь склада. После слепящего солнечного света Милтону пришлось на какой-то момент остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, царившей в помещении склада, который был без окон и освещался только двумя лампочками, висевшими, как две крупные слезы, под потолком. Их тусклый свет лишь усиливал ощущение мрака. За высокими, до самого потолка, шкафами, стеллажами, грудами ящиков у самодельного стола сидел рядовой первого класса, специалист четвертого разряда Лева, как всегда безмолвный и бледный. Можно было подумать, что постоянный мрак, царивший здесь, впрыснули ему в вены. Он сидел низко опустив голову, тонкий нос его, казалось, погрузился в небольшое пятно света от настольной лампы. Лева что-то старательно печатал на пишущей машинке, неуклюже орудуя двумя пальцами.

– Не хватает только савана да чаши с пеплом, – сказал Уорден, которого мать, совершенно влюбленная в своего сына, часто называла Святым Антонием. – А то бы ты хоть завтра стал святым, Никколо.

– Пошел к дьяволу, – ответил Лева, не поднимая головы и не прекращая печатать. – Этот новичок, которого переводят к нам. уже появился?

– Святой Никколо из Вахиавы! – продолжал насмехаться Уорден. – Неужели тебе не надоело так жить? Ты, наверное, уже и мужчиной перестал быть?

– Появился он или нет? У меня уже готовы для него документы.

– Нет еще, – ответил Уорден, облокачиваясь на прилавок. – По мне, так пусть бы совсем не появлялся.

– Почему же? – невинно спросил Лева. – Говорят, что он хороший солдат.

– Он твердолобый. Упрямец, – уверенно ответил Уорден. – Я его знаю. Между прочим, ты у Большой Сю в Вахиаве давно был? Ее девочки быстро привели бы тебя в норму.

– Как же я могу туда ходить? – спросил Лева. – Разве хватит на это тех денег, которые вы мне платите?.. Я слышал, что этот Прюитт хороший боксер, что он здорово усилит команду Дайнэмайта.

– А для меня он будет только лишним ртом, – заметил Уорден. – Об этом ты ничего не слышал? Что ж, мне не привыкать. Он пожалеет, что дотянул до февраля, до конца сезона соревнований по боксу. Теперь ему придется ждать до декабря, чтобы получить сержантские лычки.

– О, бедный, бедный ты, Уорден, – сказал Лева. – Каждый стремится от тебя что-то урвать. – Лева откинулся назад и показал рукой на кипы разложенного вокруг него имущества, над учетом которого он трудился уже третий день. – Я рад, что у меня такая легкая, хорошо оплачиваемая работа.

– Проклятый упрямец, – горько улыбаясь, сказал Уорден. – Мелочь из Кентукки, но наверняка станет капралом через шесть недель, хотя и останется по-прежнему проклятым твердолобом.

– Но он хороший горнист, – возразил Лева. – Я слышал, как он играет. Очень хороший горнист. Лучший в гарнизоне.

Уорден ударил кулаком по прилавку и крикнул:

– Тогда ему следовало оставаться в команде горнистов, а не лезть в мое подразделение!

Уорден откинул доску прилавка, оттолкнул ногой дверцу и шагнул за прилавок, пройдя мимо кучи гимнастерок, брюк и ботинок с крагами.

Лева снова нагнулся над столом и застучал клавишами машинки, посапывая своим длинным тонким носом.

– Ты оформил ведомость на выдачу обмундирования? – раздраженно спросил Уорден.

– За кого ты меня принимаешь? – Лева с ехидцей улыбнулся.

– За писаря отделения снабжения, обязанного выполнять эту работу, а не болтать все время о переводах солдат из части в часть. Ты должен был составить ведомость два дня назад.

– Скажи об этом сержанту по снабжению О’Хейеру, – бросил в ответ Лева. – Я ведь только писарь.

Выражение гнева исчезло с лица Уордена так же внезапно, как и появилось. Хитро поглядывая на Лева, он почесал подбородок И ухмыльнулся.

– А что, твой мудрый наставник мистер О’Хейер уже был здесь сегодня утром?

– А как ты думаешь? – спросил Лева.

– Я склонен думать, что не был. Угадал?

– Совершенно верно.

Уорден улыбнулся.

– В этом нет ничего особенного. Ведь сейчас только восемь. Нельзя же требовать от такого важного и столь занятого человека, чтобы он вставал в восемь утра, если у него есть такой писарь, как ты.

– Для тебя все это шутки, – проворчал Лева. – Тебе можно смеяться, а мне совсем не до смеха.

– Может быть, он вчера допоздна подсчитывал свои барыши от игры в сарайчике? Держу пари, что ты но отказался бы от такой легкой жизни.

– Я бы не отказался получать хотя бы десять процентов того, что он загребает в этом сарайчике после каждой получки, – сказал Лева, подумав о четырех ремонтных сараях, в которых каждый месяц, убрав тридцатисемимиллиметровые орудия, пулеметы и другое имущество, солдаты дулись в карты. Содержатель одного из сарайчиков, сержант О’Хейер, срывал самые большие куши.

– А я думал, что именно столько он и платит тебе за то, что ты выполняешь его работу, – заметил Уорден.

Лева взглянул на него уничтожающим взглядом, и Уорден глухо засмеялся.

– Сейчас ты, по-видимому, спросишь с меня долю тех денег, которые мне платит О’Хейер, или пригрозишь устроить так, чтобы меня выгнали отсюда, – хитро сказал Лева.

– Совсем неплохая идея, – улыбаясь, ответил Уорден. – Спасибо тебе. Сам я никогда не додумался бы до этого.

– Когда-нибудь все это будет вовсе не так уж смешно, – угрюмо сказал Лева. – Когда-нибудь я переведусь отсюда, брошу этот склад, и, кроме О’Хейера, который не может отличить форму тридцать два от формы тридцать пять, здесь некому будет работать.

– Ты никогда не уйдешь из этой роты, – оборвал его Уорден. – А если бы тебе пришлось выйти из этого склада на свет божий, ты бы ослеп, как летучая мышь. Эта работа у тебя в крови. Ты не уйдешь отсюда, даже если тебя попросят об этом.

– Неужели? – тихо спросил Лева. – Мне начинает надоедать выполнять работу за сержанта по снабжению, в то время как О’Хейер получает благодарности и загребает деньги только потому, что он лучший легковес в команде Дайнэмайта и выплачивает полковому начальству положенную мзду за содержание игорного притончика в сарае. Он ведь и боксер-то неважный.

– Но он хороший игрок, – безразлично произнес Уорден. – Именно в этом все дело.

– Да, игрок он неплохой. Хотел бы я знать, сколько он платит Дайнэмайту лично?

– Ну что ты, Никколо! Об этом не говорят, – усмехнулся Уорден. – Ведь это противозаконные действия. Так сказано в наших армейских инструкциях.

– К черту эти инструкции! – нахмурился Лева. – Я уже сказал, что когда-нибудь он выведет меня из терпения. Я мог бы перевестись отсюда хоть завтра на должность сержанта по снабжению. Я интересовался этим и знаю, что в тринадцатой роте нужен снабженец. Такие дела, Милт. – Лева вдруг умолк. Он понял, что проговорился и что Уорден умышленно вел дело к этому.

Уорден уловил смущенный взгляд Лева и про себя отметил, что нужно что-нибудь придумать, чтобы помешать планам Лева, ведь иначе некому будет заниматься делами на складе. Уорден шагнул к столу и сказал:

– Не беспокойся, Никколо. Это не будет продолжаться вечно. Тут и я частично заинтересован. Ты должен получить повышение и получишь его. Ведь всю работу выполняешь ты. Я добьюсь, чтобы ты получил повышение.

– Нет, не добьешься, – с явным сожалением сказал Лева. – Не добьешься, пока ротой командует Дайнэмайт, пока О’Хейер состоит в его команде и платит полковому начальству положенную мзду.

– Так ты что же, не веришь мне? – негодующе крикнул Уорден. – Я же говорю тебе, что сам заинтересован в этом.

– Я не новобранец. Слава богу, уже тринадцать лет в армии, – ответил Лева. – И никому не верю.

– Как у тебя эти дела? – Уорден показал на пачки ведомостей. – Тебе нужна помощь?

– Нет, – решительно заявил Лева. – Никакой помощи мне не надо. – Лева положил руку на самую большую пачку ведомостей. – Мне самому едва хватает работы па весь день. Именно поэтому и настроение у меня неважное. Ты ведь знаешь, как говорят кадровики: отсутствие работы понижает моральный дух солдат.

– Дай-ка мне половину, – с притворной усталостью сказал Уорден. Он взял из рук Лева ведомости и лукаво подмигнул итальянцу. – Два таких хороших работника, как мы с тобой, могут сегодня же все это сделать. – И, заметив, что Лева не реагирует на комплимент, продолжал: – Я просто не знаю, что бы стал делать без тебя, Никколо.

Подумав, что Лева все равно ему не верит, так же как не верил в свои слова он сам, Уорден продолжал:

– Мы сделаем эту работу – и ты отдохнешь месяцок-другой. У тебя положение, как у наших поваров, Никколо. Они тоже угрожают уйти, если заведующим столовой останется сержант Прим. Но они никогда этого не сделают, потому что больше смерти боятся попасть в строевые.

– Я их мог бы понять, если бы они действительно отказались там работать, – сказал Лева.

– Но они этого не сделают, хотя я очень хотел бы, чтобы они осуществили свою угрозу. Не сделаешь этого и ты, правда, по другой причине. Ты не уйдешь с этой работы и не оставишь меня в беде. Ты такой же дурак, как и я.

– Да? Ну мы это еще посмотрим, Милт. Еще посмотрим, – сказал Лева с презрительной усмешкой.

Уорден серьезно взглянул на Лева и строго сказал:

– Ладно, давай работать.

Уорден разложил ведомости перед собой и углубился в работу, развивая такую бешеную энергию, которая гарантирует сто процентов отдачи, отсутствие всяких ошибок и выполнение работы в такие короткие сроки, что сам не замечаешь, как она кончается. С такой же энергией трудился рядом с Уорденом и Никколо Лева.

Прошло немного времени, когда перед ротными казармами остановился автомобиль.

– Что за черт! – выругался Уорден. – С каких это пор у нас здесь королевский отель на Гавайях?

– Кто это еще? – пренебрежительно спросил Лева.

Уорден увидел, как из машины вышла высокая худощавая блондинка. Женщина шла по дорожке, под пурпурным свитером четко очерчивалась ее высокая грудь.

– Кто там? – спросил Лева.

– Жена Холмса, – ответил Уорден пренебрежительно.

Лева распрямился и закурил сигарету.

– Черт ее побери, – сказал он. – Вместе с ее свитером. Она придет сюда, если никого не окажется в канцелярии. Каждый раз, когда она появляется здесь, мне приходится тратить три доллара на заведение мадам Кайпфер и доллар на поездку туда и обратно в такси. Девочки у Сю недостаточно хороши, чтобы выбить из моей головы эту картину.

– Да, эта женщина красива, – равнодушно согласился Уорден.

– Конечно, – ответил Лева. – И она знает, как пользоваться своей красотой.

Они слышали, как женщина стучала в дверь канцелярии и, но получив ответа, открыла дверь.

– Черт с ней. Давай работать, – сказал Уорден, – прислушиваясь к шагам в коридоре, затем на веранде, наконец, у самой двери склада.

– Где старшина? – резко спросила госпожа Холмс, войдя в помещение склада.

– Я старшина, мадам.

– Ах вы! О да, конечно. Здравствуйте.

– Чем могу быть вам полезен, мадам Холмс? – спросил Уорден, не поднимаясь со стула.

– Вы меня знаете?

– Почему же нет, мадам. Я вас часто видел. – Уорден окинул ее взглядом, его голубые глаза под густыми черными бровями расширились, как бы бросая скрытый вызов женщине.

– Я разыскиваю своего мужа, – сказала госпожа Холмс, подчеркнув последнее слово, и в ожидании ответа слегка улыбнулась.

У орден смотрел на нее без тени улыбки и тоже выжидал.

– Вы не знаете, где он? – спросила она наконец.

– Нет, не знаю, мадам, – ответил Уорден и опять умолк в ожидании.

– Разве он не был здесь утром? – спросила госпожа Холмс, бросив холодный взгляд на Уордена. Так холодно на него еще не смотрела ни одна женщина.

– Утром? – Уорден поднял свои густые брови. – До половины девятого?

Лева, продолжая работать за столом, улыбнулся.

– Он сказал, что будет здесь.

– Верно, мадам. – Уорден изменил свою тактику, подчеркнуто вежливо встал. – Обычно он сюда приходит рано или поздно. И сегодня, наверное, придет. Я передам, что вы искали его, когда он появится.

– Он обещал привезти мне кое-что, – сказала госпожа Холмс. До этого все старшины казались ей безжизненными марионетками в спектаклях, которые ставил муж. Этот был другой. И он явно смущал ее. – Я полагала, что он оставит покупки здесь, – добавила она.

– Что же делать, мадам, – вежливо сказал Уорден, думая, что она поняла смысл его широкой улыбки. – Мы можем заглянуть в канцелярию, может быть, ваши покупки там. Возможно, ваш муж и заходил в канцелярию, пока я был па складе.

Она последовала за ним, хотя только недавно вышла из канцелярии.

– Здесь ничего пет, – сказал Уорден, как бы удивляясь.

– Интересно, где же он сам? – раздраженно сказала она. При упоминании о муже по ее лбу пробегали морщины.

Уорден умышленно не спешил с ответом, а потом, точно рассчитав момент, сказал:

– Мадам, насколько я знаю капитана, он сейчас уже в клубе, потягивает коктейль и обсуждает с полковником Делбертом проблему найма прислуги.

Госпожа Холмс медленно окинула Уордена холодным взглядом. Она ничего не знала о том, что устраивал полковник Делберт в клубе. Но, наблюдая за ней, Уорден подумал, что он уловил едва заметный блеск в ее глазах.

– Благодарю вас за хлопоты, старшина, – холодно произнесла она, затем повернулась и направилась к двери.

– Не стоит благодарности, мадам, – живо отозвался Уорден. – Буду рад помочь вам в любое время.

Лева по-прежнему сидел за столом, когда Уорден вернулся на склад.

– Ты не бывал у госпожи Кайпфер в последнее время? – спросил Лева.

– Нет. Как поживает эта старая леди?

– У нее две новые девочки. Недавно приехали из Штатов. Одна рыженькая, другая – брюнетка.

– Меня это не интересует.

– Не интересует? – улыбаясь, спросил Лева. – А мне показалось, что ты с удовольствием пошел бы сегодня вечером со мной. Я полагал, что у тебя есть такое желание.

– Давай-ка лучше работать, – укоризненно сказал Уорден. – В половине десятого придет этот новичок. Кроме того, мне нужно идти на совещание к Холмсу и поговорить с поварами на счет их жалобы. С поварами я должен был поговорить в половине девятого, но поскольку Холмс еще не появлялся, то, наверное, займемся этим в половине десятого и кончим не раньше одиннадцати. От новичка я отделаюсь не раньше двенадцати. Так что, если ты хочешь, чтобы я тебе помог, давай приниматься за работу.

– О’кей, шеф, – улыбаясь, ответил Лева. – Я готов делать все, что ты пожелаешь.

Глава четвертая

Шаги Прюитта по бетонированному полу веранды на первом этаже Милт Уорден услышал, еще находясь в канцелярии. Совещание с недовольными поварами, начавшееся с опозданием, все еще продолжалось, но эго не помещало Уордену услышать, что новичок появился, и догадаться, что это именно он. Уорден обладал тонкой интуицией.

Прислушиваясь к голосу Холмса, Уорден размышлял о том, что бы было, если бы представилась возможность поступать так, как считаешь нужным, не выслушивая и но принимая в расчет различные варианты и точки зрения. В ответе на этот вопрос он не нуждался. Конечно, тогда все было бы прекрасно.

Совещание с недовольными поварами началось с того, что повара изложили свою жалобу. Затем Холмс выступил со своими претензиями к поварам, и тут началась болтовня, конца которой не было видно. Один из поваров, по фамилии Уиллард, жаловавшийся больше других потому, что ему очень хотелось занять место сержанта Прима, очень убедительно говорил о пьянстве и лентяйстве Прима, о том, что ему приходится выполнять работу за Прима, а получать за это всего лишь по окладу первого повара. Уиллард изложил свои претензии прекрасно, гораздо лучше, чем делал это раньше, но Холмс, для которого Прим оставался сослуживцем по Блиссу, также превзошел самого себя, умело парировал все требования Уилларда и перешел к обвинениям в адрес самого Уилларда, который, по мнению Холмса, недостаточно хорошо справлялся даже с обязанностями первого повара. Уорден безразлично выслушал обвинения в адрес Прима, смещению которого с должности был бы рад, и обвинения в адрес Уилларда, которого вовсе не считал достойной заменой Приму. И все же Уорден внимательно следил за спором, стремясь уловить момент, чтобы закончить это дело и заняться новичком, а затем вернуться на склад и помочь Леве, которого считал единственным хорошим человеком в роте.

Монотонный гул голосов достиг слуха Прюитта, остановившегося на веранде, и он присел на табурет у степы, приготовившись к долгому ожиданию. Сунув руку в карман, он нащупал мундштук от трубы, который всегда носил с собой. Прюитт приобрел этот мундштук еще в форту Майер на деньги, выигранные в карты. Это был тот самый мундштук, которым он пользовался, когда играл на трубе зорю в Арлингтоне. В Арлингтон приезжал сам президент в сопровождении десятка адъютантов и почетного караула. Горну Прюитта вторил другой горн, на котором играл известный горнист-негр. И хотя негр был гораздо лучшим горнистом, чем Прюитт, его но подпускали близко к должности трубача только потому, что он имел неподходящий цвет кожи.

Из помещения склада седьмой роты доносился неравномерный стук клавишей пишущей машинки. Перед обитой сеткой дверью на кухню сидел солдат и деловито чистил картофель, отрываясь от своего занятия, только чтобы отогнать круживших над ним мух.

– Чудесный денек, правда? – спросил солдат, обращаясь к Прюитту. Это был небольшого роста, курчавый паренек-итальянец, с узкими худыми плечами, выступавшими из-под нижней рубашки. Резким движением он достал очередную картофелину из бака с грязной водой и торжествующе поднял ее в руке, как пойманную рыбу.

– Да, – согласился Прю.

– Прекрасный способ провести время, – размахивая картофелиной, сказал солдат, прежде чем начать ее чистить. – Хороший отдых для мозгов. Ты что, новичок? Переведенный?

– Да, переведенный, – неохотно ответил Прю, недолюбливавший итальянцев.

– Ты выбрал самую отвратительную роту, дружище, – сказал солдат. Не прекращая чистить картофелину, он поскреб подбородком оголившееся плечо.

– Я ничего не выбирал.

– Другое дело, конечно, если ты спортсмен, – продолжал солдат, не обратная никакого внимания па слова Прюитта. – А особенно боксер. Если ты спортсмен, то попал туда, куда нужно, и через шесть дней я буду приветствовать тебя как капрала.

– Я не спортсмен, – заметил Прюитт.

– Тогда мне жаль тебя, – искренно произнес солдат. – Мне жаль тебя. Меня зовут Маггио, и, как видишь, я тоже не спортсмен. Но зато я специалист по чистке картофеля. Лучший специалист в Скофилдских казармах, а то и на Гавайских островах. У меня даже медаль есть.

– Ты из какого района Бруклина? – улыбаясь, спросил Прю.

Темные серьезные глаза под густыми бровями загорелись, как будто Прюитт зажег свечи в мрачном зале кафедрального собора.

– Авеню Атлантик. Ты знаешь Бруклин?

– Нет. Я никогда там не был. Но у меня был друг в форту Майер. Он из Бруклина.

Огонь погас в глазах Маггио.

– А-а, – протяжно произнес он. Затем спросил: – А как его звали?

– Смит, – ответил Прю. – Джимми Смит.

– Боже мой! – воскликнул Маггио и перекрестился той рукой, в которой держал картофелечистку. – Смит, значит. Будь я проклят, если когда-нибудь слышал, что в Бруклине есть Смит. Даю голову на отсечение: никогда не слышал.

– Но что же поделаешь, если его звали Смит, – засмеялся Прюитт.

– Неужели? – спросил Маггио, принимаясь за следующую картофелину. – Прекрасно. У меня был знакомый еврей, которого звали Ходенпил. Я думал, что ты знаешь Бруклин.

Прю улыбнулся, закурил сигарету и прислушался к усилившемуся гомону голосов в канцелярии.

– Слышишь? – спросил Маггио, махнув картофелечисткой в сторону окна в канцелярии. – Вот куда ты попал, дружище. Если ты не дурак, то лучше сматывайся побыстрее назад.

– Не могу, – ответил Прю. – Меня перевели сюда по моей же просьбе.

– Еще один осел, – с грустью сказал Маггио. – Такой же, как я. Мне жаль тебя. Почему ты так поступил?

– А что происходит там?

– Ничего особенного. Это случается часто. Уорден и Дайнэмайт дают вздрючку Уилларду. Обычное дело. А Уиллард сегодня в наряде. Когда его отругают, он постарается все выместить на мне.

– Да, судя по твоим словам, я попал в хорошенькое подразделеньице, – сказал Прю.

– Да, да, – заметил Маггио. – Тебе понравится здесь, дружище, обязательно понравится. Особенно если ты спортсмен.

Маггио сунул руку в бак и вытащил последнюю картофелину.

– А в общем, не обращай внимания на мои слова, – сказал он. – Просто у меня сейчас тяжело на душе. Засиделся я. Нужно съездить к девочкам госпожи Кайпфер, и у меня будет хорошее настроение на целую неделю. – Маггио тяжело вздохнул.

– Ты в карты играешь? В покер, очко или в кости? – вдруг спросил он.

– Конечно, – улыбаясь, ответил Прю. – А ты, видно, завсегдатай в игорном притончнке О’Хейера? – спросил он.

– Некоторое время я ходил туда, но там больно уж велики ставки, – сказал Маггио. – У тебя деньги есть?

– Есть чуть-чуть, – ответил Прю.

– Тогда давай сыграем вечером, – сказал Маггио. Глаза его заблестели. – Сыграем по маленькой. Конечно, если я найду парня из шестой роты, который должен мне три доллара.

– Когда играешь вдвоем и по маленькой, много не выиграешь, – заметил Прю.

– Ничего, и это не плохо, – ответил Маггио, – особенно если у тебя нет денег, а скука страшная. – Он посмотрел на темные пятна на рукавах гимнастерки Прюитта, оставленные содранными лычками. – Вот будешь получать двадцать один доллар, тогда поймешь, браток.

Прю бросил сигарету в урну; войдя в здание, прошел по коридору мимо канцелярии в комнату отдыха. Дежурный по комнате, как видно, одни из тех солдат, которые уклоняются от строевой службы, сидел в изъеденном молью полумягком кресле и со скучающим видом разглядывал комиксы. Между ногами у него стояла швабра. Он даже не пошевельнулся, когда вошел Прюитт.

Прюитт повернул назад, чувствуя себя здесь чужим, и, увидев биллиардный стол в затемненном алькове, остановился около него. Вспомнив о Маггио, ой улыбнулся, потом зажег свет, взял кий, потер его мелом и энергичным ударом разбил пирамиду.

Видимо, сильный треск, нарушивший безмолвную тишину, которая царила здесь после ухода роты на занятия, привлек чье-то внимание, и в двери появилась голова. Увидев Прюитта, человек поправил пальцами свои узкие сверкающие усики и, нахмурив брови, тихо, не проронив ни слова, незаметно подошел к нему. В тишине, нарушаемой только стуком биллиардных шаров, его голос прогремел, как выстрел из пушки.

– Какого черта ты тут околачиваешься? – спросил он строго. – Почему не пошел с ротой? Как фамилия?

Однако этот окрик не напугал Прю. Он только медленно поднял голову над кием.

– Прюитт. Переведен из первой роты, – сказал он. – Ты же меня знаешь, Уорден.

Уорден молчал. Его необъяснимый гнев исчез так же внезапно, как появился. Он спокойно провел рукой по волосам, приглаживая их.

– Ну ладно. – Он улыбнулся, потом спохватился и сразу же стал опять серьезным. – К командиру?

– Так точно, – ответил Прю, сделав еще один удар кием.

– Я помню тебя, – мрачно сказал Уорден. – Маленький горнист… Я тебя позову.

Прежде чем Прюитт успел что-либо ответить, Уорден ушел.

Прюитт снова стал катать шары на биллиарде, думая о том, что Уорден молодец: он не запретил ему играть. Другой начальник наверняка запретил бы. Прюитт забил один шар, затем другой, только один раз промахнулся. Забив все шары, он сложил их в пирамиду и поставил кий на место. С минуту Прюитт постоял в раздумье, затем выключил свет и вышел па веранду.

В канцелярии по-прежнему горячо спорили. Маггио продолжал чистить картошку. Из кухни донесся звон кастрюль и сковородок. В помещении склада неравномерный стук машинки прекратился.

Из канцелярии вышел одетый в белое повар. Он быстро прошагал в кухню и по пути крикнул Маггио, чтобы тот убирался с дороги со своей картошкой.

– Что я тебе говорил? – сказал Маггио, искоса поглядывая на Прюитта.

Прюитт улыбнулся, бросил сигарету и выпустил облако дыма. Так вот она, жизнь седьмой роты, на первый взгляд простая, а на самом деле скрывающая в себе различные страсти и противоречия. И он тоже должен в них окунуться.

Сигарета еще но успела долететь до земли, как из окна послышался громкий голос Уордена:

– Прюитт, иди сюда!

Прюитт почувствовал, что он побежден. Откуда Уорден узнал, что он ушел из комнаты отдыха? Видно, у него была какая-то сверхъестественная проницательность.

Прюитт засунул шляпу под ремень, боясь, как бы кто не утащил ее, пока он будет в помещении. Затем вошел в канцелярию.

– Рядовой Прюитт явился к командиру роты согласно приказу, сэр, – доложил он.

Капитан Дайнэмайт Холмс, кумир любителей спорта на островах, повернул свое длинное, с высоким лбом, выступающими скулами и орлиным носом лицо к стоявшему перед ним человеку и, не глядя, взял листок с приказом о его переводе в роту.

– Вольно! – скомандовал он.

Стол Холмса стоял напротив у двери, а под прямым углом от него – стол старшины, за которым, облокотившись, сидел Милт Уорден. Расслабив левую ногу и заложив руки назад, Прю бросил па него мимолетный взгляд. Уорден испытующе посмотрел па Прюитта.

Капитан Холмс повернулся на вращающемся кресле вправо и несколько секунд смотрел в окно, а затем, резко повернувшись и возвратившись в прежнее положение, произнес:

– Я взял себе за правило всегда беседовать с новичками, Прюитт, – строго сказал он. – Не знаю, к чему ты привык в команде горнистов, но здесь мы действуем по уставу. Любой лодырь сразу получает по заслугам. Гарнизонная тюрьма – вот место для лодырей, пока они не научатся быть солдатами.

Он умолк и строго посмотрел на Прюитта.

– Моя рота, – продолжал Холмс, – это четко работающий механизм, и я не допускаю ничего, что могло бы сбить его с ритма. Если солдат делает свое дело, не сует нос в чужие дела, выполняет мои распоряжения, он будет доволен. Перед ним открываются широкие возможности для продвижения по службе, потому что у меня в роте нет любимчиков. Я поставил перед собой цель – дать солдату все, что он заслужил. Ни больше, ни меньше. Ты начинаешь с нуля, и, как будет дальше, зависит от тебя самого. Понятно?

– Да, сэр, – ответил Прюитт.

– Хорошо, – продолжал капитан Холмс, строго глядя на Прюитта. – Чтобы получить повышение, солдат моей роты должен знать свое дело. Он должен быть солдатом. Он должен доказать мне, что старается. Понятно?

– Да, сэр.

– Хорошо. Хорошо, когда командир и его подчиненные понимают друг друга. – Холмс отодвинулся в кресле и дружески улыбнулся Прюитту. – Будем плавать вместе, как говорят наши коллеги на флоте. Мне всегда приятно иметь в роте хорошего солдата, и я рад принять тебя.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Прюитт.

– Хотел бы ты быть ротным горнистом, временно? – спросил Холмс, закуривая сигарету. – Я видел, как ты дрался с Коннорсом в прошлом году. Прекрасное было зрелище, прекрасное. Тебе просто не повезло, а то бы ты выиграл. Тогда мне казалось, что во втором раунде ты наверняка его нокаутируешь.

– Спасибо, сэр, – сказал Прюитт.

Капитан Холмс говорил теперь почти в веселом тоне. «Ну, вот и начинается, – подумал Прю. – Сам напросился, сам теперь и решай. Нет, пускай он сам лучше решает».

– Если бы в декабре, когда начинался сезон, я знал, что ты в нашем полку, я обязательно разыскал бы тебя, – улыбаясь, сказал Холмс.

Прю промолчал. Он почувствовал, хотя и не услышал, как фыркнул от раздражения сидевший слева от него Уорден, казалось с безразличным видом изучавший какие-то бумаги.

– Мне нужен хороший горнист, Прюитт, – произнес Холмс дружески. – У нашего ротного горниста нет опыта. А его помощник занимает это место только потому, что он настоящий болван. Я опасался, что он застрелит кого-нибудь во время строевых занятий. – Холмс засмеялся и взглянул на Прюитта, как бы приглашая его тоже посмеяться.

Милт Уорден (предложивший Сальваторе Кларка в ученики горниста, после того как тот, стоя на посту, чуть не застрелил сам себя) продолжал заниматься своими бумагами, только брови его едва заметно дрогнули.

– Это должность рядового первого класса, – сказал Холмс. – Завтра утром сержант Уорден сразу же отошлет на подпись приказ о твоем назначении.

Холмс ждал ответа Прюитта, но тот ничего не сказал; он наблюдал за ярким солнечным светом, лившимся в комнату через открытое окно, размышляя над тем, сколько времени ему понадобится, чтобы освоиться. Прю никак не мог поверить, что они ничего не знают обо всей его истории. Он почувствовал, что гимнастерка, которая в восемь часов была свежей, вся взмокла от пота.

– Я, конечно, понимаю, – снисходительно улыбнулся Холмс, – рядовой первого класса – это не так уж много, по штатное расписание по сержантскому составу у нас все заполнено. Есть два сержанта, которые вот-вот кончают службу, – добавил он. – Они должны уезжать в следующем месяце.

Жаль, что сезон почти кончился, а то ты мог бы начать тренировки сегодня же; расписание рассчитано до конца февраля. Но это ничего, – продолжал Холмс, улыбаясь, – если ты не будешь участвовать в полковых соревнованиях в этом году, то за тобой сохранится право участвовать в ротных осенью. Ты видел кого-нибудь из наших ребят в этом году на городском ринге? – спросил Холмс. – У пас есть хорошие ребята, я уверен, что кубок опять останется у нас. Мне бы хотелось знать твое мнение о некоторых из них.