Текст книги "Литерный эшелон"
Автор книги: Андрей Марченко
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 42 страниц)
На станции Пашку бросили в столыпинский вагон проходящего поезда. Народа в нем было мало – может с дюжину.
Пашка прилег на солому, ожидая доехать с удобством, куда бы этот поезд не шел. Но уже на следующей станции пришлось потесниться – вагон набился под завязку.
– А шо это за станция? – спросил Федя по прозвищу «Ульды», протирая со сна глаза.
– Мыкытовка. – ответил кто-то из вошедших, судя по говору – хохол.
Закрылась с лязгом дверь. Почти тут же вагон дернуло – поезд тронулся. За выходным семофором дал гудок и стал резво набирать скорость.
– Куда хоть нас везут? – продолжал любопытствовать Ульды.
– Да кудысь до сходу, – отвечал сидящий у зарешеченного окошка Вася «Бык».
– А это где?
– Да на восток. – поясняли от двери. – У нашего брата одна дорога: на каторгу да в Сибирь.
Глядя в окно, Бык заметил:
– Ото скока мене возили, так ніколи так швидко не було…
– А много тебя возили?
– До Сибиру – п'ять.
– И шо?
– А хоть бы и шо. Драпав я оттеда. Пагано там. Вертухая по темечку тюк – та ходу. І тепер буду драпать… Ото меня зараз піймали, та на шибеницу… Вбити бажали. Та чогось ще щось надумали.
– И мне воротник муравьевский светил, – дополнял человек из темноты. – Или как сейчас модно говорить: столыпинский галстук. Сплошная галантерея.
– А за шо?..
– Да тоже галантерейное дело.
– Это как?
– Контрабанду в Польше возили, – отвечали из темноты. – Обложили нас, ну и пытались мы с боем уйти за кордон.
– И шо?
– Не ушли, – зевнул собеседник.
– А я – статья двести семьдесят. – сообщил Ульды. – Грабеж… Тоже ульды светили.
Стали обсуждать – кто за что, где сидел. По всему выходило, что политических и уголовников везли вместе, впрочем, это не мешало арестантам расходиться по углам в соответствии с интересами.
Около окошка уголовники играли в карты-катанки. Напротив своим опытом обменивались бомбисты, тут же публика покультурней читала невесть откуда взявшиеся книги. Делали это вслух – в вагоне скучали и неграмотные.
Особняком сидел худосочный студент-химик с «велосипедом» на носу. Был он всем чужим. Не увлекался революционными идеями, не грабил банки, не резал невинных по подворотнях. Ходил в университет, ухаживал за девушкой. Считался женихом если не завидным, то весьма приличным.
Ну а после в институтской лаборатории сварил какое-то адское зелье, и на обеде у своей возлюбленной тайком влил его в рассольник.
Затем, попивая чаек, наблюдал, как в муках кончаются несостоявшиеся родственники.
От полиции студент не скрывался, вину признал. Не смог только объяснить, почему он так сделал. Лишь бормотал о каком-то научном опыте. Ко всему прочему, был он и тщеславен: в меру своих возможностей собирал вырезки, где упоминался его поступок, имя.
Когда подъезжали к Царицыну, он как раз мусолил обрывки газеты, читал их вслух, особенно криминальные новости. Уголовников они интересовали куда больше выкладок Бакунина или Маркса.
– Из Мариуполя передают телеграммой, – читал он. – приведен в исполнение смертный приговор над Козуевым и Бацекуловым. Они повешены за городским кладбищем.
Один из игроков оживился:
– Эй! Да это же я… Козуев моя фамилия! А Петька, выходит, Бацекуловым был…
Игрок задумался, будто поминая своего приятеля…
И махнул рукой:
– Ай… Да все одно он не жилец был – малахольный да чахоточный.
В Царицыне стояли недолго. Пашка ждал, что в вагоны и без того набитые, втиснут еще арестантов. Но вместо этого сменили паровоз, к составу прицепили еще несколько вагонов, и состав пошел дальше на восток.
Скоро поезд загрохотал по-особенному, гулко.
Пашка вскочил на ноги, добрался к окну – пока хватало взгляда, везде была вода. По ней шли баржи, били плицами по воде пароходы.
– Волга! Гляди-ко, Волга, братцы!
Но никто его восторга не разделил.
– Ну Волга. Ну и шо? – заметил игрок.
– Да пущай смотрит. – разрешил Федя Ульды. – Мне не жалко. Волгу он нескоро увидит. Если вовсе увидит.
Картежники засмеялись. Но смех был недолог – игра занимала их куда больше.
– Не слухай §х, хлопче. Мене тримайся – разом ходу дамо!
– Ага. Этот хохол, наверное, лево и право путает, верх и низ. Держись его, как же! Садись, паря, с нами поиграй…
Пашка посмотрел на Быка, тот печально покачал головой: плохая мысль.
– Эй, галантерейщик? – позвал Ульды. – Садись, играй. Попытай фарта.
Контрабандист присел, взял из боя карту, повертел ее в руках:
– На что играете?..
– По мелочи – на пайку. Если желаешь по крупному – на душу. Проиграешь – моим рабом станешь.
– Знаете, господа, с такими картами я и на щелбаны играть не буду. Голова потом болеть будет.
Поезд мчался навстречу ночи.
***
Арестанты уже сбились со счета мостов и рек, через которые пролетел поезд. По всему выходило – везут на восток, благо железная дорога в этом направлении имелась одна. Новых пассажиров поезд уже не брал – лишь меняли паровозы, заливали воду, брали уголь. В вагон забрасывали снедь. И состав снова трогался.
От нечего делать, вчерашние смертники гадали, куда идет скорый тюремный поезд
– Сахалин японцу отдали, – замечал Ульды. – Раньше там каторга была – приходи, кума любоваться.
– Половина-то осталась. – отвечал Галантерейщик. – Северная.
– Северная – это плохо. Холодно, наверное…
– А я був там, – оживлялся Бык. – Драпав. Там головне – на корабль потрапити…
– Может, куда дальше. На Камчатку там, на Чукотку?..
– А у меня братишку на Камчатку сослали.
– И как там на Камчатке-то?
– Да хрен его знает. Брат оттуда не вернулся. Спондравилось наверное.
К разговору подключался кто-то из темного угла:
– А куда торопятся-то? Я сегодня утром сам видел: на станции «цаплю» нам открыли, а курьерский остался. Нас пропускал. Ой, не кончится это добром.
– О том, что это добром не кончится – надо было при твоем крещении сказать, – отвечал с другой стороны вагона.
– Ты чего там мелешь?
– А че я такого сказал? Я чем тебя лучше? В одном вагоне-то едем!
Спор сходил на нет.
Но вот на какой-то таежной станции вагонные буфера лязгнули в последний раз. Двери вагонов открывались, арестантов высаживали.
На станции их уже ждали: скучали казаки при полном вооружении, дымились кухни. Пахло ухой.
После полутьмы вагонов, солнце слепило глаза. Земля качалась, норовила уйти из-под ног.
– Ну шо, хохол, – спросил Ульды у Быка. – Когда побежишь? После обеда?..
– Да хто ж після обеда бегает? Треба по§сти, трошки утрясти… Подивитися по сторонам. Знову же, у потязі все затекло.
Обед был сытным: ухой кормили хоть и костлявой, но наваристой.
– А че? – сказал кто-то. – Кормят хорошо. Мне тут ндравится. Все одно лучче, чем шибеница.
– У них тут рыбы навалом. Сушеной даже печки топят, вместо лучины жгут.
После ухи налили по чашке какого-то зелья, смутно напоминающего чай, и стали собирать в дорогу.
Для этого заковывали в кандалы попарно. Феде Ульды в напарники достался Галантерейщик, а Быку – какой-то мужичок вида полуинтеллигентного. Пашка думал, что и ему достанется кто-то из вагона, к примеру студент. Но анархиста сковали с парнем, может даже еще более молодым. У того было плохое зрение – на мир он смотрел через стекла пенсне. Наверное, и оно помогало плохо – невольный попутчик все время щурился.
– А позвольте узнать ваше имя? – спросил – Меня вот к примеру, Рундуковым зовут Станиславом. А вас как?
– Пашка… Оспин.
Неожиданно собеседник еще более оживился:
– Оспин? Тот самый?! Анархическая экспроприация?
Пашка кивнул – было дело…
Рундуков схватил его руку и энергично затряс:
– Очень приятно, очень!
– Чего тут приятного?
– Что я вот так оказался связанным не с уголовщиной, не с насильником, а с истинным идейным борцом с режимом. Я слышал о вас много! Ограбление с помощью пневмопочты. Обреченные, окруженные со всех сторон, вы продолжали слать товарищам ценности для продолжения борьбы! А вы кто по взглядам? Я вот социал-демократ. Большевик!
– Анархист… – напомнил Пашка.
– А простите, подробнее?.. Вы анархо-коммунист или анархо-синдикалист.
Пашка пожал плечами – так далеко его образование не заходило. От продолжения разговора спасло то, что арестантов поднимали в дорогу.
– Это очень даже хорошо, что мы вот так оказались, скованными, – бормотал большевик. – Глубоко символично! В будущем мы будем вместе! Сказано же было: нам нечего терять, кроме своих цепей.
Сделав десяток шагов, Пашка понял, что с таким грузом на ногах не то что сбежать – идти совершенно невозможно. Кандалы натирали ноги, звенели. Закованный в паре скорее мешал, чем наоборот.
Пашка подумал, что долгую дорогу ему не вынести.
Однако прямо за станцией текла река. На ней арестантов ждала расшива такая старая, что, верно, помнила и бурлаков. Перед ней стоял маленький колесный пароходик, именуемый в этих краях «угольком».
Арестанты по сходням поднимались на борт расшивы, затем сходили в холодные трюмы. Там по щиколотку стояла вода.
– Не потонем – так сгнием заживо. – на правах старшего возмутился Ульды. – Как ни крути – ульды нам всем.
– А хоть бы и ульды. – согласился стоявший рядом казак. – Никто о вас плакать не станет. Умер Максим – ну и хер с ним! Положили в гроб – мать его чтоб!.. Эй, народ православный, шевели мослами!
Погрузились.
Трюмы закрыли. Тут же пароход дал гудок – уж не понять кому и зачем.
Натянулся канат, до поры опущенный в воду. Расшива заскрипела чуть не каждой досточкой и поплыла.
– Ну а теперь куда нас тащат? – спрашивал Ульды.
– Да на север куда-то. Здесь все реки – на север…
– На Сахалин значит.
– Это почему?
– Так он же северный!
– Ага! Рядом с Северным Кавказом, – делал выводы галантерейщик. – Ну а Южный Сахалин – он где-то рядом с Южным же полюсом.
– На юге хорошо, – не чувствуя подвоха замечал Ульды. – Там тепло…
– Да, да именно так все и обстоит… Кавказ Северный – значит там холодно. А Сахалин Южный – значит там всенепременно должно быть теплее. Вот как радостно!
Кто пограмотней – тот тихонько, чтоб не разозлить Федю Ульды, улыбался измышлениям галантерейщика. Ваня, да и его свита смутно догадывалась, что над ними издеваются. Но понять как именно – не могла. И чтоб не опозориться еще больше – выжидала.
Впрочем, галантерейщик знал меру. Немного позубоскалив, он прилег на деревянный щит и принялся пальцами расшатывать зуб у себя во рту.
***
Корабль плыл.
Когда река сделала очередной поворот, ветер стал бить в аккурат в корму. На пароходе заглушили машину, подняли парус. Затем парус подняли и на расшиве.
Стало так тихо, что было слышно, как в лесу около реки кукует кукушка. Все арестанты замерли, считая, сколько им лет накукует.
Той, похоже, сегодня было больше нечем заняться, и она дарила года долго, щедро превысив любой мыслимый возраст. Уже связка давно миновала тот лесок, но ветер все доносил кукование.
Кому было сие пророчество? Почти каждый считал, что кукушка гадала для него лично. Кто-то полагал, что года можно разделить и на несколько человек.
Но вот странно – кукушке было безразлично: кому да сколько. Она вовсе не подозревала о наличии двух посудин.
Порой по палубе грохотали сапоги, два раза в день открывался люк и спускались корзины с рыбой, сухарями и водой.
Утром и вечером выносили баки с нечистотами. Как ни странно на эту работу одно время подрядился победивший свой зуб галантерейщик.
– Да зачем оно нам надобно? – возмущался прикованный к нему Федя. – Есть вона помоложе – они пущай и носят…
– Да хоть воздухом подышим. – отвечал галантерейщик. – Тут смрад…
Однако через две ходки галантерейщик интерес к свежему воздуху потерял, его и Федора заменили молодые: студиоз, отравивший невесту, и еще какой-то парень. Оказалось, что походы из трюма имели чисто коммерческую основу. Выдранный зуб оказался платиновым и на него арестант выменял колоду старых, но еще приличных карт.
Предложил сыграть Ване и его спутникам. Те согласились. Первую партию играли по-маленькой. Второго драгоценного зуба у галантерейщика не было – он поставил колоду карт.
К удивлению воров «польского пана» не удалось легко обыграть.
Да что там – его вовсе не удалось обыграть. Впрочем, и выигрыш был не то чтоб большой.
За игрой следили чуть не все, набитые в чрево расшивы. И едва не пропустили главное. Пароходик даже не дав гудка, сменил курс. Взял вправо и пошел по какому-то притоку.
– Смотри, смотри! Повернули! – крикнул кто-то.
И каторжный народец прильнул к щелям между рассохшихся досок.
Действительно – Если раньше солнце все больше светило за кормой, то теперь оно было по правому борт у. Расшива шла уже против течения – и была эта речка куда уже предыдущей.
– Снова до схода повезли. – заметил кто-то.
– Та чего же они от нас хотят? – за всех удивился Ульды.
Этого не знал никто.
К месту встречиИз Ивана Ивановича отправились в Дураково.
Во-первых, туда имелась какая-никакая дорога, которая шла почти в нужном направлении. Во-вторых, Пахому будто надо забрать свои вещи.
В село прибыли около полудня, проехали улицами к дому Пахома. Старик не стал звать попутчиков к себе в дом, а тем не шибко и хотелось.
Впрочем, Грабе и Гордей Степанович спешились, присели на лавочку у колодца. Потихоньку вокруг них собирался здешний люд.
В этом маленьком селе, так или иначе, все были соседями, родичами. Но Пахом жил так, словно его хата была не просто с краю, а вообще, в другой губернии. И когда он ушел вслед за упавшей звездой – некому было его ждать обратно. Да и что с того, что не было его долго – уходил он, случалось, и на большее время.
Паче, если вернулся, если не убила его павшая звезда – значит, нет причин для тревоги. Или все же есть?
И сейчас селяне всматривались в лица пришедших – что они сулят. В общем, градоначальника опознали довольно быстро. Просторы здесь были необъятные, но весьма безлюдные, поэтому почти все всех знали в лицо.
Смутную тревогу внушал офицер. Был он неместным, никто не знал чего ждать от него. К тому же некоторые видели военного первый раз в жизни. Печальный же селянский опыт гласил: все, что случается в первый раз – не к добру. Впрочем, довольно легко можно было связать в одну цепочку упавшую звезду, Пахома и этого военного.
– Ты из-за павшей звезды пришел? – спросил мужичок посмелее.
Грабе немного опешил, но лишь от того, что к нему обратились на «ты». Мгновением позже вспомнил: народ здесь свободолюбив, этикету не обучен. Замешательство же было истолковано иначе:
– Так шо?.. – произнес кто-то с едва заметной угрозой.
Делать было нечего и Грабе кивнул. Думал еще и улыбнуться, но счел это лишним.
– Наш батюшка говорил, что это звезда Полынь упала.
Штабс-капитан осмотрел толпу, ожидая увидеть попика. Того не было. Устав ждать конец света попик обиделся не то на Господа Бога, не то прихожан, и без особой нужды свои владения не покидал. Сидя дома пил горькую чокаясь с иконой Николая-Чудотворца. Не разговаривал даже с попадьей.
Кроме него тут были и другие, живущие смутной надеждой: а вдруг уже все кончилось, может уже нет особого смысла сеять озимые, отдавать долг куму? Пили много, затем шлялись по селу, заправив бороду в штаны.
Грабе задумался и сделал жест как можно неопределенней. С одной стороны – желательно было, чтоб в те края кто-то заглянул до того, как все закончится. С другой – не следовало народ сильно и пугать, дабы он не впал в панику и в прочие тяжелые.
Поэтому Грабе изобразил на лице крайнюю обеспокоенность. Впрочем нет, обычной обеспокоенности должно хватить.
– В ту ночь отвалился и упал на землю кусок Луны. Вместе с ним прибыли тамошнии болезни и звери. Вполне возможны эпидемии, мор скота, болезни растений… Но Императорское географическое общество этим уже занимается.
Почему было упомянуто именно географическое общество – Грабе не было понятно самому. Вероятно, сказалось первое, что взбрело на ум.
Почти все взглянули в сторону дома, где собирал вещи Пахом. Гордей Степанович подумал, что очень скоро в одну из ночей этот дом загорится. И тушить его будут крайне неохотно.
– Та что? Конца света не будет?
Грабе покачал головой:
– Нет. Высочайшим повелением государя императора конец света отложен пока на десять лет. А там, вероятно, опять перенесут. Или вовсе отменят.
Как раз из дому вышел Пахом. Все его пожитки уместились в одной хоть и большой сумке.
Увидев его, односельчане сделали вид, будто со стариком знакомы не то чтоб хорошо. Кто-то с ним здоровался, но все больше издали. Пахом не навязывался.
Скоро он занял место в седле.
– Поехали?.. – не то спросил, не то предложил он.
Когда крестьяне были далече, бывший градоначальник сказал.
– Типун вам на язык, Аркадий Петрович.
– Это вы про что?
– Про десять лет. Про конец света.
– Да полно вам. Забудется все через год или два…
– Да я не о том, а вдруг сбудется?
– Это какой год будет? 1918?.. Да нет, навряд ли…
***
Дальше поехали по течению речушки, которая протекала через деревню. Речушка была мелкая, русло которой почти полностью заросло камышом.
Пахом вел их тропами – сначала человеческим, потом звериными. Почти сразу пришлось спешиться, вести лошадей в поводу.
Впереди шел Пахом – только он знал дорогу. Через руку у него будто невзначай была переброшена заряженная «берданка». Знал он прекрасно: если в этих местах не выстрелишь первым, то, верно, уже не выстрелишь никогда.
За ним беспечно шел градоначальник – о вышеупомянутой примете он, если и слышал, то только краем уха. Выглядел совсем как среднерусский помещик на прогулке по своей вотчине. Верно, эти леса Гордей Степанович считал продолжением улиц своего города. Однако Грабе уже давно понял: градоначальник – млекопитающее травоядное…
Сам штабс-капитан шел замыкающим. За его спиной висела купленная в городишке винтовка, в кобуре лежал взведенный «Смит энд Вессон».
Речка петляла. Где-то Пахом то выводил компанию к самой воде, то напротив, срезал через леса. Ступая след в след, шли через болота с омутами тихими. Градоначальник в таких местах старался идти тихо, дабы не разбудить нечистую силу, несомненно дремавшую на дне.
Переваливали через сопки, поросшие деревьями вековыми. Переходили в брод ручьи и реки, обмельчавшие вследствие летней жары
Наконец, вышли на берег иной реки, достаточно широкой, чтоб задуматься: а стоит ли вообще через нее переправляться?
– Она? – спросил Грабе.
– Она, – согласился Пахом.
Грабе осмотрел водную гладь. Река здесь текла почти ровно, с места, где они стояли, было видно на несколько верст вниз и вверх.
– Сгодиться… Располагайтесь, господа. На некоторое время нам тут придется задержаться.
***
На берегу реки сложили простенький шалашик.
Жгли беспокойный костер, днем подбрасывая в него траву для большего дыма. Ночь разбивали на вахты, следили за рекой, чтоб не пропустить пароход.
Впрочем, считал градоначальник – сие есть лишнее. Ибо пароход все равно должно быть слышно в этой тишине за много верст.
Всей компанией запасали дрова, благо сухостоя вокруг было много.
Поисками съестного все более занимался Пахом. Бил дичь из ружья, ставил силки, ловил рыбу в сеть. Затем жарил все это в собственном соку, запекал в углях.
Хлеба не было, припасенные в дорогу сухари закончились на второй день после Дураково. Впрочем, хлеб с лихвой заменяли орехи, собранные тут же.
Может быть, эта жизнь напоминала сказ господина Салтыкова-Щедрина о том, как мужик кормил двух генералов.
Но из своей сумки Пахом достал и крючки с леской. С ними градоначальник нашел себе развлечение – сидел у реки, рыбачил. Непуганая рыба, не ожидая подвоха, благосклонно позволяла себя поймать.
С такой спартанской диетой Грабе стал замечать, что набирает вес. Он занимался гимнастикой, плавал в ледяной воде. Но все равно, рядом с Чукоткой здесь был просто курорт.
А вообще, до прибытия парохода жили хоть и привольно, но достаточно скучно.
Больше всего страдал Грабе.
В Иване Ивановиче он позабыл взять хоть какую-то книжку, и теперь тосковал по чтению.
От безделья он стал угадывать буквы в облаках, читал знаки на коре деревьев, скоропись речных волн.
На песке кому-то писал ответные послания, чьи-то имена, чертил фигуры.
Слепая река ощупывала их волной, слизывала и уносила с собой на север к холодным морям и совершенно Ледовитому океану.
Затем спал.
Делал это даже через силу, видно желая выспаться впрок.
Не смотря на тишину – спалось плохо. Терзали не то гнусь, не то тяжкие сны. Грабе ворочался, что-то бормотал во сне, отбивался от врагов, хватался за кобуру. В такие сны его спутники старались не вмешиваться – а то пристрелит спросонья.
– Ишь как его бесы-то мордуют! Видать много человек в жизни испытал…
Не будили Аркадия, даже когда приходил его черед стоять вахту. Ждали, когда он проснется сам.
Все одно: у Грабе обязательно случится очередная бессонница, и он просидит у костра всю ночь, не беспокоя своих компаньонов.
Но именно эта бессонница едва не сыграла с ними злую шутку.
Грабе вздремнул на закате, как раз перед своей вахтой. Проснулся, как водиться с головой тяжелой, словно с жуткого похмелья. Просидел у костра на берегу реки за полночь, но и потом, когда его смена прошла, не стал будить сменщика.
Почти всю ночь Грабе смотрел то в небо то на его отражение в реке, пытаясь угадать ту звезду, откуда прибыли пришельцы.
Ближе к рассвету прилег, но не потому что захотелось спать, а потому, что устал сидеть. Да и лежа удобней было смотреть на звезды.
…и сон внезапно сморил Аркадия.
Как раз в это время мимо них проплыл пароходик.
Стоял предутренний туман. Он глушил звуки, и шлепанье плицов казалось совсем негромким. Будто где-то на том берегу некий бобер, страдающий бессонницей, бил хвостом по воде.
И шум этот не будил, а напротив, убаюкивал, как умеет убаюкивать дождь.
Верно, бы Грабе проспал пароход, но зажужжал очередной комар, Аркадий взмахнул рукой, пытаясь его прихлопнуть. Комар увернулся от руки, коя отвесила по щеке изрядную оплеуху. От пощечины Грабе проснулся резко, словно кто-то выплеснул на него ушат воды.
Задумался.
Бобер? Тут? Да еще ночью?
Аркадий вскочил на ноги, вгляделся в туман – но вокруг была лишь белесая пелена.
Пахом и градоначальник спали.
Звук уже удалялся, караван уходил вверх по реке.
Грабе выхватил пистолет, шарахнул из него в воздух.
И по песчаному пляжу побежал вслед за пароходом.
– Эй, на пароходе? Есть кто живой? – кричал он. – Мать вашу раз так, ложитесь в дрейф!
И палил из своего «Кольта».
Капитан «уголька», услышав крики и стрельбу, дал гудок. Этим он окончательно разбудил всех на борту и живность в окрестностях. Затем крикнул через трубу в машинное:
– Ванюша! Самый малый вперед!
На расшиве арестанты собрались у бортов, пытаясь разглядеть в тумане хоть что-то.
– Это шо? Нас освобождають? – спросил Бацекулов.
– Та да, держи карман шире! – оскалился Ульды. – Не с нашим собачьим счастьем!
И действительно, Федя Ульды оказался прав.
Шум затих. От борта расшивы отплыла лодочка, привязанная ранее к корме.
Затем долго ничего не происходило. Наконец, снова появилась лодка. На ней, закутавшись в шинель, стоял офицер.
Грабе казалось: он переправляется через Стикс, а казаки на веслах – два Харона.
Аркадий не питал заблуждений: сей путь по реке для многих будет последним, арестантов везут на смерть.
Однако совесть его не мучила.
Он знал: так надо.
***
Караван задержался до полудня.
Капитан пароходика собственноручно промерял дно у берегов, нашел место, где можно было подвести расшиву достаточно близко к крутому берегу. Когда это было сделано с борта на сушу сбросили сходни, по ним на палубу перевели лошадей Грабе, Пахома и Гордея Степановича.
Потом снова отправились в путь, вверх по течению.
Капитан вел «уголек» не спеша, сверяясь по каким-то лишь ему ведомым меткам. Грабе заметил, что картами сей «речной волк» не пользовался.
Через два дня пути капитан остановил машину, бросил якорь. Цепь в клюзах скользнула вниз словно змея…
Владелец суденышка сообщил Грабе:
– Все, я дальше не пойду.
– А чего так?
– Чего-чего… – отвечал капитан без малейшего почтения. – Сам гляди: воды в реке: кошкины слезы. Межень ноне – и так плицами песок гребу. Еще версты две ходу и на мель брюхом сяду. Вам с того легче будет?
– А если корабли разгрузить, арестантов по берегу пустить?.. Это поможет?
– Поможет, да только мало. Ровно на версту. Дальше – устье. Стало быть, две реки будет. Точно сядем на дно.
И снова были сброшены сходни, на берег сходили кони, скатывались телеги. Затем пошли отвыкшие от солнца и твердой суши под ногами – арестанты.
– Телеги сразу бросьте. Тут дорог нету, не пройдут. – заметил Грабе. – Ну что Пахом, веди.
Пашка пристроился за Быком, хотелось быть к нему поближе, когда тот начнет драпать.
Но тот не спешил. Свою часть ноши нес безропотно, впрочем, оглядываясь на окружающие деревья.
Те были высокими, чуть не до самого неба, крона листвой застилала небосвод
Впереди колонны, как водиться, ехал Пахом. Немного сзади двигался бывший градоначальник, Грабе и есаул. Далее, гремя кандалами, в окружении казаков, шли арестанты.
Оглядываясь на кандальных, Спиридон обмолвился:
– Это славно, весьма славно, что Его Величество в своей милости даровал своим подданным прощение. Все же они тут пользы принесут гораздо более чем на эшафоте.
– Одно другому не мешат… – сболтнул есаул. – Пользу принесут – и в расход. В капусту.
– Неужели так можно? – ахнул Спиридон.
Есаул посмотрел на Грабе, ожидая поддержки. Но тот смотрел только вперед, оставляя казаку возможность выкручиваться самому.
И есаул действительно пустился в тяжкое:
– А что тут такого? Народец тут как на подбор, один к одному: насильники, убийцы – хватай любого и вешай. Не ошибешься, есть за что…
– И что же потом? Всех их пустят в расход? Может быть меня? Или вас? Или вот его?
И тут Грабе решил сыграть отступного:
– Да вряд ли кого пустят. Широка матушка Россия. Всегда есть где человеку сгинуть. А если и кто провинится, то можно и в расход, что за печаль… На «столыпинский галстук» тут все наработали.
***
И они шли дальше – скованные одной цепью.
Бывало, в лесу трещали деревья, ночью кто-то выл. За кустами и деревьями будто бы что-то мелькало. Сомнительно было, что лесные жители интересовались людьми в каком-то разрезе, кроме кулинарного.
Кандальные перекликались:
– Хотел бы я знать… Куда нас тащат… Куда нас гонят? – твердил Пашкин спутник.
– Вестимо куда. На убой. – начинали спорить где-то сзади.
– Хотели бы убить – уже бы и закопали.
– Так они нам смертушку, верно, лютую нашли. К ней в пасть и гонють!
– А я вот где-то слышал… – начинал Рундуков. – что в Сибири открыто месторождение минеральной водки. Залежей хватит, чтоб вся Россия пила беспробудно двенадцать лет. Но преступный режим скрывает правду от народа.
– Брехня… – отзывались сзади, и тут же раздавалось. – Твоюмать!
– Ты под ноги-то смотри, а не лясы точи!
Действительно – шли тяжело, без дорог. Иногда звериными тропами, а чаще и без них.
Порой приходилось перелазить через поваленные деревья, высокие словно холмы, столь длинные, что не видно было им ни конца, ни края.
От лошадей тут было мало толку. Всадники не могли ехать из-за низких веток, лошади дрожали и нервничали из-за бродивших где-то рядом хищников.
Ночью останавливались на привал, ели сухари, пили чай из котла.
Что-то большое и страшное выло где-то совсем рядом.
– Страшно? – спрашивал Пашка сидящего рядом Быка.
– Да чого мени лякатися? Я и сам страшный. Була справа – три губернии в страхе тримав.
Кандальные укладывались спать.
***
Но самой страшной тварью здесь были не волки, не медведи. Надоедала мошкара. Она не мешала заснуть, сон превращала в мучение, а утром любой непокрытый кусок кожи пух и чесался от укусов.
От этого страдали все. Но почесаться времени не было – по крайней мере арестантам. Чтоб почесаться – надо было остановиться, положить ношу на землю…
Но Грабе торопился, гнал колонну вперед, только вперед.
Привалы были только на самое необходимое – краткий отдых, перекус и снова в дорогу.
Имелась полевая кухня, ее, матерясь, толкали сзади колонны казаки. Но пока были в пути – ни разу ее не топили, ели сухари, запивая негорячим же чаем.
И вдруг, в один день за следующим холмом закончился лес. Его срезало словно ножом. Сам этот «нож» лежал рядом. Пашке из-за спин остальных показалось, что это железная стена.
– Тарелка. Железная тарелка – проговорил Рундуков. Он был повыше Пашки, потому видел он больше.
Было ясно, что тарелка здесь недавно. Она стояла на боку, приваленная многовековыми елями.
От нее шел след: несколько деревьев выворотило с корнем, срезало подлесок, где-то выжгло почву. Но где-то посредине поляны оный след сходил на нет.
Все присутствующие словно по безмолвной команде посмотрели на плывущие вверху облака. Взяться здесь этой громаде кроме как с небес было некуда.
– Тут! – постановил Грабе. – Привал – и за работу! Время не ждет.
После обеда есаул распорядился:
– Рубите лес. Будем строиться.
– Чего будувать-то будем? – спросил Бык.
– Наверное, барак… Надо же нам где-то спать. – предположил студент, убивший семью.
– Тебе-то? Да держи карман шире. Под кустом заночуешь – и за то спасибо. А барак-то для господ.
– Баню, – предположил контрабандист. – Всякое дело лучше начинать чистым. По крайней мере, телом.
– Во-во, – откликался кто-то. – Только энто будет церковь. Православному арестанту без церкви невозможно быть.
Но нет, срубив совсем немного деревьев, есаул дал новый приказ: части арестантов приступить к постройке первого человеческого сооружения в этой совершенной глуши. Сие сооружение известно с младых ногтей каждому россиянину, и тем обиднее было, что никто него не угадал. За сим, далее работали молча.
– Не слишком ли рано?.. – спросил Грабе.
– А чего? Усегда сгодится! Пущай знают, что я не шуткую.
Наконец, последняя перекладина легла на место. Посреди поляны возвышалась простая русская шибеница.
– Хороша шибеница, – заметил есаул. Прям любо-дорого смотреть. Надобно обновить. Ваше благородие, дозвольте парочку повесить? Для пущей воспитательности?..
– Нет. Мы не для того их за тридевять земель тащили, чтоб на первой березе повесить. Впрочем, распорядитесь-ка собрать здесь всех…
Звание есаула относилось к восьмому классу табеля о рангах, и его владельца надлежало называть не иначе как «ваше высокоблагородие». Грабе был же просто «его благородием», и от есаульского чина его отделял один класса. Но казак понимал, что этот человек, прибывший издалека, наделен немалой властью, совсем не чета ему, сирому и косолапому, отправленному в этакую глушь натурально доживать до отставки.
За сим, есаул называл Грабе в соответствии со званием. Штабс-капитан предпочитал же обращаться по имени-отчеству.
Желание Грабе обрело форму полковничьего приказа. И очень скоро арестанты стояли, согнанные в коробочку. Их окружали казаки.
