Текст книги "Литерный эшелон"
Автор книги: Андрей Марченко
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц)
Солнце тут палило нещадно, выжигало все до ровного белого цвета. Пока хватало взгляда, простиралась степь. Ее заполняла невысокая трава. Появлялась она весной, по ней цвели цветы, и казалось, что нет места на земле красивей.
Но продолжалось это недолго. Весеннее тепло сменялось летней жарой, цветы опадали, трава становилась жесткой и неприглядной как колючая проволока. И перед иным путником очень скоро открывался порой совершенно адский пейзаж.
Впрочем, стоило забрести в эти края какому-то заблудившемуся дождику, и вся трансформация повторялась снова.
Здесь ранее никогда не строили крепостей. С одной стороны этот полурай-полуад в отличие от других мест на планете был никому ненужным. С другой, населявшие эту степь кочевники никогда не задерживались надолго на одном месте. Делали это не из-за эфемерного шила в задницы или природной непоседливости. Скудные пастбища не давали шанса выжить. Остаться на месте значило обречь себя на изощренное самоубийство.
Даже заборы здесь редко встречались. Любой клочок земли стоил гораздо меньше, чем доски или железо его огораживающие.
Поэтому Андрей был очень удивлен, когда на одном из холмов обнаружил будто фундамент форта: камни, вросшие в землю, среди них словно комната без окон и дверей. Меж плит стояли деревянные шесты. На их вершинах ветер трепал узкие полоски ткани, напоминающие странные вымпелы.
На камнях же лежали монеты, все больше российская медь, но имелось несколько с арабской вязью, одна вовсе странная, с дырочкой посредине. Нашлась монета британская, отчеканенная еще во времена правления Вдовы.
– Что это? – спросил Андрей у Беглецкого.
– Туземная крипта. Мавзолей. Там лежит какой-то мусульманский святой. Вот кто из местных идет, так ему помолится, монетку – вроде подношения.
Пустыня тут не была совершенно безлюдна. Порой на горизонте появлялся дым какого-то парохода идущего не то в Красноводск, не то далее – к Мешхеде-Серу.
Иногда появлялись и стада, перегоняемые казахами, порой – вовсе одинокие странники.
Часто они подходили к воротам города, к ним выходил Латынин или кто-то из казаков.
С местными градоначальник старался поддерживать отношения хорошие. Наливал им воды, менял провиант, а то и отдавал так, задаром.
Но чаще – происходил мен, до которого особо охочими оказались казаки. И хотя часто никто не знал языка друг друга, порой у ворот начинался целый базар с гамом и шумом.
Против таких контактов возражал казачий старшина:
– Что они по свойски лопочут – хрен поймешь. Вот сейчас они в пустыню уйдут, а где они выйдут – никто не знает. Не то у китайца, не то у англичан… И уж непонятно, чего они там им налопочут.
– Не волнуйтесь. Они нашего языка не понимают, стало быть, никто им ничего не сболтнет. С иной стороны, неизвестно, поймут ли то, что они рассказывают… Да и, собственно, что они видели? Город, обнесенный колючей проволокой? А озлоблять их опасно – это их земля. Захотят – вырежут посты… Могут в лагерь пробраться, что-то украсть…
Но казахи решили, вероятно, что выгоднее торговать, потому поэтому за колючую проволоку не стремились.
Ученые занимались своими делами, казаки их охраняли.
Пахом ходил вдоль берега в штанах и куртке из парусины. За плечом одно время носил ружье, но поняв его бесполезность, дополнил его удочками. Со своей обычной бородой и туркестанском кепи он напоминал Робинзона Крузо с иллюстраций Людвига Рихтера.
Андрей скучал, в чем откровенно признался в этом Грабе.
– Поверьте, это ненадолго. Скоро что-то случится…
– Наверное, в строевой части и то веселее…
– Ну, как вам сказать. Вот взгляните на себя. Поступили бы в гвардейский полк, или в жандармерию. И жили бы спокойно, просиживали бы штаны, жизнь вошла бы в тираж, словно дешевая газетка. Все предсказуемо. За летом – осень, за зимой – весна и так до пенсии. Скучно, так, верно, о какой-то войне мечтать начнешь. А тут вы, можно сказать на всем готовеньком: позавчера дрались с чукчей, вчера – в тайге спали около внеземного корабля. Сегодня вот в пустыне, а что с вами будет далее – даже Аллах не ведает. Может, вас завтра застрелят на улочках Монмартра. Вы не находите, как это романтично – быть убитым в Париже?
Андрей отмахнулся.
Другим безусловно скучающим оказался фотограф экспедиции. Он от безделья сфотографировал чуть не каждую улочку, каждый дом со всех ракурсов. Фотографическому делу обучился и Андрей.
Оно было для молодого человека сродни магии: увлекал не сколько поиск видов, не фотографирование. Чудом казался сам процесс, когда на чистом будто бы листе под воздействием химикалий возникало изображение.
Пока Андрей был юнкером, фотоаппарат и химикалии были непозволительной роскошью. Ну а в Белых Песках он обучался за счет государства. И в течение целого месяца, пока к этому занятию не охладел, Данилин везде с собой носил простенький аппарат.
В летающей тарелке было обнаружено множество записей, начиная от надписей на агрегатах, заканчивая даже несколькими книгами. Но о чем они были – понять было невозможно, иллюстраций в них не было.
Самым интересным было то, что инопланетные книги по формк до чрезвычайности похожи на земные. Андрей спросил об этом у Беглецкого.
– Это рационально. Попробуйте, к примеру, сшить круглые листы в книгу. Если они неквадратные – остаются незаполненные места.
– А зачем им вообще книги при этой всей электрике?..
– Видите ли, Андрюша… У книги никогда не кончится источник питания. Ее довольно трудно разрушить.
Листы инопланетной книги были из какого-то весьма прочного материала. Их не брали ножницы, с трудом они поддавались ножовке.
Ко всему прочему удалось запустить устройство, которое на плоскую матовую поверхность вывалило непонятные схемы, символы… Их было миллионы, и лишь некоторые Андрей успел сфотографировать на свой «Кодак».
– Это кинескоп, телескопия. Я читал, и генерал мне рассказывал, – пояснил Грабе. – Только у нас экраны полуквадратные, а тут прямоугольный. Как вы думаете, если мы это расшифруем, мы сильно продвинемся?..
– Всяко быстрее дело пойдет…
***
В начале мая прибыл Попов, получивший к тому времени чин капитана. Приехал он в костюме штатском словно в отпуск. Сделал это необычно – до Царицына на поезде, а далее – на трехколесном мотоцикле.
– Это рискованно было, – пожурил его Грабе. – Могли в дороге обломаться, что тогда?.. Помощь откуда ждать?..
– А… Нет в вас веры в технику! Ежели бы даже обломался и не починился бы сам – пошел бы пешком. Потом бы на конях вернулись, чай не Невский проспект, не украдут.
– Не украдут, а просто заберут как брошенное.
– Да они наверное не знают, что это такое!
– Потому и заберут как диковинку!
Попов занял место в комнате рядом с Андреем, на следующий день стал его учить, как управляться с трехколесным агрегатом. Начал с неприятных и грязных моментов: мотоцикл нуждался в смазке и чистке.
После удалился на пляж вместе с Грабе.
У Андрея же были другие занятия в фотолаборатории…
***
Рыбачили с камней, но крючок то и дело цеплялся, и приходилось заходить в воду, чтоб его выпутать.
Попову тут нравилось:
– Хорошо тут у вас! Хорошая рыбалка. Жарко, солнце припекает. Вода теплая, купаться можно… Прям рай земной!
– Купайтесь, – разрешил Грабе. – Если здоровье недорого.
– А чего так?..
– Вода тут холодная. С глубины поднимается… Здесь на мелководье еще туда-сюда. А дальше – запросто судорога может схватить…
– Нет, ну все равно теплее, чем в Петербурге… Загорать можно.
– Это всегда пожалуйста…
По пляжу к ним шел Андрей.
– А, Андрей Михайлович! Совсем забыл поздравить вас со свадебкой! Плодитесь и размножайтесь!
– Спасибо…
– Давайте к нам, рыбу удить?
– Вы же знаете, я не рыболов…
– Ах да, совсем забыл… – улыбнулся Грабе.
Данилин улыбку проигнорировал. Протянул конверт.
– Я сделал снимки, о которых мы говорили…
Грабе открыл конверт, просмотрел фотографии, кивнул, передал их Попову:
– Ну а теперь поговорим о деле…
В ШвейцарииС Горьким Высоковский не сошелся во взглядах.
Незадолго до приезда бывшего ссыльного, на острове начала работать Каприйская рабочая школа, номинально большевистская, но скоро лекторы проявили опасный уклонизм, пытаясь, к примеру, совместить религию и марксизм.
Ленин и Плеханов осудили антипартийную ересь, началась долгая, местами матерная переписка.
Высоковский старался в споры не вмешиваться, но те все равно не проходили мимо. И хотя тело лежало на пляже, у моря, разум все время бурлил, подбирал доводы для очередного спора.
Толку с такого отдыха было немного, и уже через неделю Высоковский засобирался.
– Собираетесь? – спросил Горький – Куда?..
– Да поеду в Швейцарию… На воды…
Но, попав Швейцарию, Высоковский не отправился ни в Лейкербад, знаменитый своими горячими водами, ни в Овронну или Бад Рагац, а остановился в Женеве, где встретился с товарищами по партии.
Те про себя заметили: старик сильно сдал за последнее время.
К старому большевику приставили помощника – парня молодого, совсем недавно приехавшего сюда, бывшего анархиста, перешедшего, впрочем, к большевикам.
Номинально Пашка значился секретарем, но на самом деле был навроде няньки или денщика.
Надо было следить за одеждой, бегать за провиантом готовить обеды. Стряпать Павел совершенно не умел. В этом он честно признался сопартийцам. Тех это ничуть не остановило: на деньги партии купили большую поваренную книгу.
Помогло это не сильно: кушанья получались несносными
Но Высоковский поглощал пищу без жалоб: ему приходилось есть куда более отвратную пищу: баланду на каторге, каши чуть не на машинном масле, сваренные в юности, в мастерских.
Его скорее расстраивало неумение Павла как таковое.
– А что вы вообще умеете, молодой человек? К примеру, можете часы отремонтировать?..
– Ну, я на каторге лес валил, ямы копал.
– Ничего вы не умеете! Я вот прежде чем в партию пойти, слесарил, даже изобретения делал, учился, значит. Думал в политехнический поступать. Но вместо физики и механики увлекся вот политикой…
– А я вот сразу пошел в революцию! – обозлился Павел. – Безо всяких там промежутков. Без потерь времени. И как вы думаете, на какие деньги вы тут живете?.. Это вот такие как я жизнью рисковали в экспроприациях!
– Ну-ну! Не кипятитесь так! Вы все равно учитесь, знания лишние не бывают. Я вам и сам книжечки подберу.
И действительно: старый большевик стал покупать для своего спутника книги, что-то объяснял. Старался говорить словами простыми, понятными, литературу предпочитал цитировать популярную.
Но Пашка для вида пролистывал страницы, кивал, но запоминал мало…
Куда интересней было выбираться с молодыми большевиками за город, палить из револьверов и винтовок. К тому же он увлекся верховой ездой и фехтованием.
Для Высоковского это не оставалось незамеченным.
В кафе, за чашкой кофе и партией в шахматы Петр Мамонович жаловался своему собеседнику – Владимиру Ильичу.
Тот щурился, улыбался, но оставался благосклонным:
– Да не волнуйтесь вы, батенька! Я так полагаю, что ни я, ни тем более вы до торжества коммунистических идей не доживем! И нам а'хиважно подготовить вот таких вот па'ней в том числе. Власть – она подобна некото'ым женщинам, ее надобно б'ать силой.
В институтеКак бы между прочим Гордей Степанович пробормотал.
– Я сегодня прошелся по городу. Надо сказать – народ недоволен.
– Народ?.. – переспросил Грабе.
– Бабы на базаре…
– Разве у нас в городе есть базар? – удивился Грабе.
– Есть. Между городской управой и заводом. Торгуют рыбой и немного зеленью, хотя собираются все более посудачить.
– Что за бардак! Мы же будто привозим все необходимое…
– Это казачки… Для них копаться в земле и торговать также естественно как для казаков воевать, а для нас – дышать…
Беглецкий отмахнулся от этого как от чего-то несущественного:
– Ай, да ну их! Бабы…
– Зря вы так, зря, Михаил Константинович, – пожурил ученого Грабе. – Женщины, известные нам также как бабы – это двигатель цивилизации. Не имея такого развлечения, как прекрасный пол, мужики бы жрали бы горькую и до сих пор не выбрались бы из пещер. Так что все беды от женщин…
Все скосили взгляд на Богачева. Но Семен Васильевич предпочел сидеть молча. Вида при этом был довольно мрачного. По всему было видно: Грабе градоначальник правы, и жена казаку ежедневно добавляет седых волос.
–И что они говорят, Гордей Степанович? – продолжил Грабе.
И градоначальник продолжил:
– Говорят, что город – дрянной, на Дону кладбища и то веселей. Что там у них огородик был, а там капусточка, помидорчики, лучок, сад-огород, коровки, птицы… А тут пустыня, кара господня.
– Обвыкнут?.. – предположил Беглецкий.
В ответ Грабе пожал плечами:
– Может, обвыкнут, а может и нет. Начнут капать на мозги казакам. А условия тут да, не очень… Что станется далее – я и предполагать боюсь. Стреляться начнут. Манатки соберут – и ходу. А то и революцию сообразят. Как говорят сами казаки: буза начнется. Оно нам надо?
Молчание было ему ответом. Все сидящие про себя согласились: буза ни к чему. Определенно ни к чему.
– Надобно что-то решать… Надобно людей занять все же – тем же сельским хозяйством, дури в голове за работой и убавиться…
– А еще говорят, – вспомнил Гордей Степанович. – Что земля здесь дрянь, сухая что порох и даже бурьяны тут не растут.
– Что предложите по этому поводу? – спросил Грабе у Беглецкого.
Тот замялся:
– Обедненная почва… Эрозия… Гумуса не хватает…
– А гумус это что?.. – оживился Богачев. – Говно?.. Звучит похоже.
Грабе кивнул, спросил.
– Мы можем привезти сюда буренок двести-триста?..
– Можем… – кивнул Богачев. – Да подохнут они тут. Пастбищ нету, они местный бурьян сожрут за неделю. Придется и солому возить…
– А траву вырастить?.. – вмешался Грабе. – Опять же помидоры… Нужна ирригация, мощные опреснители – к ним энергия… Слушайте, да это будут самые дорогие помидоры в Российской империи!
– Энергию, я, положим, вам дам… Но эрозия… Я предупреждаю!.. Тут надо комплексно решать…
– У вас есть что предложить?
Беглецкий подумал и кивнул.
***
Утром городок разбудил звук пароходного гудка. Был он кратким. Пароход и его экипаж приветствовали город, словно своего старого знакомого. Дескать, вот и, старина… Как ты поживал в мое отсутствие?..
И как с прибытием уже почти забытого друга в доме меняется жизнь, так и город стал немного иным.
В барже был навоз. Много навоза, хорошего ароматного, такого, что верно, его ароматом пропитались не только город, но и море аж до залива Цесаревича.
Но бабы и их мужья втягивали в себя этот запах, словно это было были драгоценнейшие духи, «Любимый букет императрицы».
На телегах и просто тачках это сокровище развозили по дворам. Баржу казаки вычистили так, что можно было хоть сейчас загружать в нее скажем, зерно.
– Этого мало… – заметил Данилин.
– Конечно, мало, – ответил Латынин.
Далее в Аккуме появился первый водопровод – заработали гигантские опреснители, работающие от инопланетного источника электричества. Вода из опреснителя была невкусной, для чая предпочитали жидкость, привезенную из Астрахани, но опресненной водой можно было мыть руки, поливать растения.
Появились иные коммуникации. Сперва из САСШ привезли два кондиционера. Один отвезли в Аккум, второй же – на Путиловский завод. Там аккуратно разобрали, составили чертежи и собрали точно такой же, но в семь раз больше. Копию тоже отправили в Белые Пески, и из подвала она по квадратным трубам разгоняла в дома холод. Каждый желающий, отодвигая заслонку, брал столько прохлады, сколько надо.
Торг с казахами пошел веселей: на овощи они меняли сыр, молоко, мясо, ягнят.
В садах появились первые деревья, пока еще невысокие, тоненькие, словно камыш.
– А ведь и правда обживаются, – восхищался соседями Беглецкий. – Еще лет двадцать и они в саду вишневом будут пить самогон и орать свои песни…
– Ну вот видите, а вы говорили, что трудом нельзя всего добиться…
– Я вам про что говорил? Про то, что не надо путать труд упорный и сизифов. Как думаете, они бы много добились, если бы я не дал им практически неограниченную пресную воду.
***
На пароходе из Астрахани привезли постпакет, в нем для Андрея находилось целых пять писем: четыре от Алены и одно от знакомого по свадьбе – Олега Лихолетова. Как ни странно о разговоре он не забыл и теперь напомнил о себе, рассказывал преподробнейшим образом о заседаниях их общества, о Циолковском, которого Олег не праздновал. Наконец о своих идеях.
Письма от Лихолетова Андрей показал Беглецкому, тот их прочел с надлежащим вниманием.
– Ваш друг совершенно справедливо критикует Циолковского за идею запуска межпланетного корабля с горизонтальной эстакады. В самом деле, когда мы кидаем камень на дальность, мы делаем это под углом около сорока пяти градусов к вертикали. Ежели бросаем ввысь, тогда подкидываем прямо над собой… Идея вашего знакомого интересна, хотя не так уж и нова.
– В самом деле?..
– Это многокаморная пушка француза Перро, хотя вот не знаю, знал ли о них ваш друг… Но есть и интересные придумки.
Лихолетов предлагал сверлить в скальной породе вертикальную шахту. Внизу разместить космический снаряд, под ним – заряд взрывчатого вещества. Далее он подрывался, подбрасывая снаряд вверх. По мере движения снаряда по каналу, подрывались другие, промежуточные заряды, размещенные выше. Снаряд разгоняется, до скоростей недоступных.
По проекту Лихолетова сверлить стоило где-то на Кавказе или даже в Тянь-Шане, поскольку снаряд выходил из шахты на изрядной высоте.
– Это не совсем верно. Снаряд надо забросить на высоту не менее ста пятидесяти верст. Даже самая большая гора не даст нам более пяти процентов от высоты. Интересна другая мысль: он предлагает совместить активное и реактивное движение.
– Это как?..
– Когда пушка выбрасывает снаряд – это называется «активно». Ракета, к примеру Конгрива толкает сама себя, стало быть она ре-активна. Вот и снаряд вашего друга приобретает скорость сначала за счет внешнего заряда, а после еще и добавляет свой. Остроумно…
ИнспекцияВ июне все того же 1909 года в воздухе над крышей комендатуры Андрей заметил дрожание воздуха.
Это было тем более странным, что давно установилась жара. Жители города спали с распахнутыми окнами, ворочаясь на влажных от пота простынях. Чтоб не греть помещения, готовили на улице.
И тут дым.
Андрей заспешил – уж не пожар ли.
Но в своем кабинете Данилин застал Грабе.
Там был небольшой беспорядок. Аркадий Петрович перебирал бумаги, бросая ненужные в печь.
– Что сталось? – спросил Андрей после приветствия.
– Собираюсь я в столицу, Андрей… Буду поступать в академию Генерального штаба.
– На кого же вы нас покидаете?..
– Да на тебя! Уже все решено, согласовано. Вы замещали меня в «Ривьере», да и тут тоже… Я думаю: справитесь… Ученые лучше нас знают, что делать – им, главное не мешать. Но следите, чтоб они были всегда накормлены. Уже седые, а словно дети – пообедать забывают… Голодных обмороков нам не хватало.
***
Андрей ожидал, что за недели две, в худшем случае за месяц он окончательно освоится, войдет в курс оставленных Грабе дел…
Но не успел: инспекция нагрянула в буквальном смысле как снег на голову.
На третий день после отбытия Грабе, Данилина разбудили с утра пораньше:
– Ваше Благородие! Вставайте! Тревога!
Андрей вскочил на ноги, спешно одевшись, заторопился за казаком.
…В том, что для охраны города использовали тех же людей, что и при охране «Ривьеры» было много положительного. Например, во второй раз казаки не запаниковали.
Поднявшись на вышку, Андрей рассмотрел его в предложенный бинокль:
– «Скобелев». Будет здесь через четверть часа. Приготовиться принять швартовый.
Ударили тревогу, казаков подняли, заодно разбудили весь остальной город. Ученые с недовольством глядели в окна: что сталось? Пожар?.. Будто бы нет? Тогда какого лешего не дают поспать старым людям?
Времени решительно ни на что не оставалось, и делегацию Данилин встречал, как был разбужен: в мятой форме, с заспанным лицом и нечесаными волосами.
Дирижабль пришвартовался к вышке.
На землю спустился генерал Инокентьев и Сабуров. За ними шел Столыпин…
– Доброе утро, Андрей Михайлович, – приветствовал Инокентьев.
– Доброе… – отвечал Андрей, хотя полагал совершенно противоположное. – Такая честь для нас… Но такой неожиданный визит…
– А что толку с проверок, о которых все предупреждены, – заговорил Столыпин. – Я вот нарочно вызвал к себе из столицы дирижабль и генерала. А потом и говорю им: а давайте слетаем!
– Желаете чая?.. – ляпнул Андрей.
– Да мы не чай прилетели сюда пить… Будите-ка вашего старшего офицера…
– А я и есть старший…
– Поручик?.. – Столыпин недовольно посмотрел на Андрея, потом на Инокентьева. – Вы что?..
– Забыл вам сообщить! Бывший комендант отбыл на учение, это его заместитель: временно исполняющий – поручик Данилин. Хочу заметить, что поручик хорошо проявил себя в Сибири…
– Ладно, ведите уже, показывайте…
***
Впрочем, показывать пришлось все-таки Беглецкому: тот знал несравненно больше.
Премьер-министру показал сначала сам корпус летающей тарелки, собранный обратно в некогда главном цеху завода. Потом повели в лаборатории, где в ваннах с формальдегидом лежали тела пришельцев.
Столыпин слушал пояснения, кивал, был серьезен, но особого интереса не проявлял.
Лишь бросил:
– Интересно было бы все же узнать состав инопланетных сплавов. Мы бы их применили при строительстве броненосцев…
Оставшись с Сабуровым вдалеке от группы, Андрей зевнул:
– Поздно лег… Думал поспать сегодня часов до десяти… А вы тут как тут – даже чая не попил.
– Не волнуйтесь… Сегодня же и улетим. Петр Аркадьевич сейчас в поездке по Сибири, вот и выкроил денек на вас…
Беглецкий повел инспекцию далее – в помещения бывшей химической лаборатории завода.
В одной комнатенке висели скафандры, похожие не то на рыцарские, не то на водолазные.
Одна стена комнаты и дверь в ней были обшиты толстым листовым металлом.
– Что там?.. – спросил Петр Аркадьевич.
– Там?.. Там… Э-э-э… Помните мы рапортовали о двух каторжанах погибших в чреве летающей тарелки.
Инокентьев и Столыпин кивнули.
– Вы предполагали радиоактивность?.. – припомнил Столыпин. – Вы еще писали, что покойники перед смертью покраснели. Может быть, если помещать сюда несозревшие продукты, скажем помидоры, они будут дозревать?
– Мы пытались, дозревание если и ускорялось, то незначительно. В то же время сами продукты пропитывались радиоактивностью, и испытуемых животных она убивала изнутри даже быстрее. Но суть не в том: мы поняли смысл этого устройства. Это источник энергии. Вероятно, они питали двигатели, которые разрушены… Мы изучаем его: очевидно, что в качестве топлива используется радиоактивное вещество – какое мы еще сказать не можем. Реактор изучается, но весьма, весьма медленно. Постоянно надо следить за уровнем радиации, иначе она убьет нас как тех арестантов.
Профессор указал на счетчик Гейгера, продолжил:
– Думаю, далее мы сможем повторить конструкцию реактора, ежели, конечно, получим, в достаточном объеме радий или полоний.
– В достаточном объеме – это сколько?..
– Боюсь надо минимально пудов десять…
– А добывается его сейчас?..
– Около четверти золотника в год…
Столыпин недовольно покачал головой:
– Хм…
– Но уже сейчас источник питания вырабатывает энергии более чем все электростанции России! Причем запаса энергии хватит на сто-сто пятьдесят лет! Мы можем не строить электростанции, перевести все поезда на электрическую тягу…
Беглецкий ожидал, что эти слова произведут на премьер-министра впечатление. Но он ошибся.
– А с углем что прикажете делать? С нефтью?.. Нет, пусть развиваются обыкновенные источники. Ну а если эта инопланетная вещь сломается? Или вот ее инопланетяне найдут по проводам? Что тогда? Коллапс и разрушение экономики? Не позволю.
Затем премьер-министра отвели в другой ангар, где показали действие инопланетного оружия.
На позицию установили нечто отдаленно похожее на пулемет, в саженях двадцати поставили листы стали, за ними разместили свиные туши. Потом Беглецкий нажал на известный лишь ученому спуск…
…Стрельба была зрелищной, но почти бесшумной. К листу железа метнулся луч света самой фантазийной расцветки: казалось, что это какая-то свихнувшаяся радуга плясала в узком пучке.
Но продолжалось это недолго. Секунды через три Беглецкий остановил огонь, предложил:
– Давайте пройдем, посмотрим.
Действительно подошли. По металлу Столыпин провел пальцем:
– Ну и, собственно, что тут такого? Что вы мне показать-то хотели? Броня-то целая! Вы ее даже не поцарапали.
Андрей улыбнулся: ему был известна эта особенность оружия.
– Пожалте сюда… – позвал Андрей за щит.
Свиная туша была изрешечена металлом.
– Это что, фокус?.. Да нет же… Как такое может быть?..
– Сложно сказать. Повторить мы подобное пока не в силах, – начал пояснять Беглецкий. – Может дело в том, что, к примеру, свет – это и волна и корпускула. Возможно, оружие превращает металл в волну, которая после прохождения стали опять сводится в вещество… То есть волна уплотняется и самоорганизуется. Но мы ставили несколько барьеров – неизменно сталь остается нетронутой, а вот плоть – отнюдь. Есть и другая теория… Но тут неудобно… А пойдемте пить чай?..
***
Чай пили в кабинете Беглецкого, благо тот находился рядом.
Но вот беда: в кабинете для чаепития не было готово ничего.
Латынин, впрочем, быстро нашел самовар, чайный сервиз, достал из холодильника варенье и конфеты
Андрей занялся другими поисками.
В городе была нехватка стульев. Вернее их привезли по количеству обитателей с небольшим запасом. Вроде бы это выглядело разумно, но на деле оказалось недостаточным.
Во-первых, стулья имели свойство ломаться. Во-вторых…
Здесь, как и в «Ривьере» часто устраивали посиделки. В комнату, где собирались, идти приходилось со своим стулом. Конечно же, их часто забывали. Стулья кочевали из комнаты в комнату, из здания в здание и снова терялись.
Казаки делали табуретки, но те были довольно неудобны, да и порой качества неважного. От некоторых таких табуреток вся задница была в занозах.
С горем пополам удалось найти стулья для всех.
Разлили чай.
На столе у Беглецкого стояла известная игрушка, демонстрировавшая закон сохранения импульса и энергии: ряд шариков на ниточках. Можно было оттянуть крайний, к примеру левый шарик, отпустить. Он летел назад, бил по соседнему… И со своего места срывался крайний справа. Потом, дойдя до верхней точки падал назад, бил по ряду, снова приводя в движение крайний левый.
Оказалось, что чаепитие было задумано лишь для лекции с демонстрацией.
– Вот смотрите…– показал Беглецкий игрушку. Может быть, и там такой же принцип. Метательный снаряд бьет по металлу, замещает в нем ряд молекул, сдвигает их до тех пор, пока с другой стороны не вырывается такой же пучок. Правда это не объясняет, почему это не происходит с органикой…
– А на кой это нам?.. – спросил Столыпин.
Все присутствующие опешили.
– Как это на кой?.. – заговорил Инокентьев. – Ведь теперь от русского оружия враг отныне не укроется за барбетами, крепостными стенами.
Столыпин сделал жест рукой, будто бы отбросил что-то неважное:
– Войны нам надо избегать любой ценой. России надо дать лет двадцать спокойствия, и я буду прилагать к этому все усилия. Ну а пока… Я замечу, что граница между жизнью и смертью тонка, и без того есть множество средств, чтоб помочь человеку ее перейти. Вот если бы вы нашли способ возвращать к жизни – хвала вам и почет…
– Так нам прекратить исследования оружия?.. – пробормотал сбитый с толку Беглецкий.
– Отчего же… Продолжайте пренепременно. Но не в ущерб остальному.
Из кармана Столыпин достал часы, проверил время, стал заводить их.
– Ну что у вас еще есть интересного?
И зевнул.
Инокентьев посмотрел на Андрея взглядом испытующим: что будем делать?
К тому времени в запасе у Андрея уже будто бы ничего особенного не было.
Он повел премьера в здания, где хранилась всякая разность, дребедень, отложенная на потом, как неважное: механизмы, снятые с тарелки, элементы, которыми возможно было разогревать почву.
Последние несколько заинтересовали Столыпина:
– Вот это на сколько полезней оружия! У нас столько территорий, где земледелие невозможно! А так: разогреть землю, чтоб даже на Камчатке цвели персики… Хотя и это не к спеху… Нам бы управиться с той землей, что у нас имеется…
Чуть не в последнюю очередь зашли в комнату, где лежало то самое окно в другой мир.
На него удалось дать энергию от подключенного реактора, и оно опять заработало в полную мощность.
Удалось поставить ряд, с точки зрения курировавшего проект ученого, интересных экспериментов. Хотя не все они не были успешными.
Что-то не ладилось с инопланетными растениями – они прорастали в земном грунте, пускали побеги, но гибли, едва показавшись над землей, будто не могли выдержать столкновения с миром. Это было тем удивительней, что земной воздух и воздух с неизвестной планеты по составу весьма походили друг на друга. А земные злаки, посаженные с трудом через врата, довольно легко принялись, хотя и не смогли вытеснить растения местные. Инопланетную синеватую траву с удовольствием жевали кролики, не спешили дохнуть и с удовольствием продолжали размножаться.
Вид иноземного мира увлек Столыпина. Он глазел в смотровую трубу не менее четверти часа, просовывал руку и даже пытался – голову. Но размер врат не позволял это сделать.
За матовой поверхностью блюдца было не то утро не то вечер. Солнце светило откуда-то от горизонта, и его свет не мешал увидеть звезды. Рядом паслось какое-то шестиногое животное цвета индиго. Выглядело оно совершенно счастливым.
– Интересно… Как же интересно… – бормотал Столыпин. – Это целый мир… Он необитаем?..
– Имеются животные, но разумной жизни мы пока не наблюдали…
– Великолепно. Просто великолепно! А погода как там?..
– Не опускалась ниже десяти градусов по шкале Реомюра почти за год наблюдений. В остальном – близко к субтропикам…
– Так, так… Это получается… Так-с… Землю можно не греть, у нас целая планета для колонизации! Это весьма, весьма интересно… Недурно-с!
***
Через час прощались у вышки.
Столыпин сердечно подал Андрею руку:
– Я, признаться, изначально про себя рассердился, что серьезное дело поручили такому вот юноше. Но вижу – тут у вас все очень и очень… Как такого достигли?..
– Следует ученым не мешать… Но следить, чтоб они обедали…
– Скромничаете! Это похвально в таком деле. Продолжайте в том же духе.
Позвали и Пахома – ему Столыпин подарил два охотничьи винтовки, выделанные с особой тщательностью на Ижевском заводе.
Беглецкий вручил Инокентьеву папку, на которой было старательно выведено:
«Меморандумъ»
Инспекция поднялась по лестнице, перешла в дирижабль. Сабуров приказал отдать швартовый. Дирижабль ветром понесло прочь, в сторону моря. Уже над водой включились двигателя, и воздушный корабль ушел на восток.
