Текст книги "Литерный эшелон"

Автор книги: Андрей Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 42 страниц)

Докторесса была в зале. Но совсем не обнажалась, как представлял себе подпоручик, а сидела за… Андрей сначала не понял, что это такое. Потом догадался по букету, лежащем на полу. Час назад Андрей положил его на пианино… Сейчас же инструмент был частично разобран. За снятой передней панелью были совсем не струны. Горели лампы, в мешанине проводов висели катушки, резисторы. На закрытой клавиатуре стоял телеграфный ключ. Было видно, что Мария Христофоровна только изготовилась к передаче: в одной руке у нее дымилась чашка с чаем. В другой она держала только что зашифрованное послание. И вот шифровка легла на пюпитр, рука – на телеграфный ключ. Раздался треск первых разрядов…

И тут Мария Христофоровна Тарабрина, урожденная Шлатгауэр, за своей спиной услышала совсем другой звук: сухой щелчок взведенного курка.

Мария обернулась – в лоб ее смотрел ствол «Нагана».

– Андрей! Вам не говорили, что входить к даме без стука невежливо?.. – спросила Тарабрина.

– Это что?.. Передатчик?

– Да. Германский. Модель «Сименс и Гальски». А я – немецкая шпионка.

Тарабрина-Шлатгауэр знала: главное ошарашить… И действительно, в глазах Андрея померкло, словно на всей планете наступила полночь. Он пошатнулся…

И тут же последовал удар. Горячий чай был выплеснут Андрею в лицо. Он как-то успел закрыть лицо от кипятка рукой, но тут же за жидкостью последовала чашка и блюдце.

Андрей сделал шаг назад, зацепился каблуком о порожек и рухнул назад, в коридор. Револьвер вылетел из руки куда-то в темноту под лавку. Тут же на подпоручика налетела женщина. Она хотела закончить бой одним ударом – в ее руке блестел ланцет, он был нацелен в горло Данилину.

Рядом стояла табуретка – Андрей схватил ее, прикрылся словно щитом. Ланцет глубоко вошел в древесину, пытаясь выдернуть Мария Федоровна только обломала свой инструмент. Тогда второй рукой она нанесла удар по лицу противника – метила в глаза.

Ударила по-женски, раскрытой ладонью.

Ногти впились в лицо. Андрей почувствовал боль, ответно смазал левым хуком, смел докторессу куда-то вправо.

Словно на уроке гимнастики Андрей кувыркнулся через голову назад, вскочил на ноги, в низкую стойку. Тарабрина-Шлатгауэр тоже поднялась на ноги. В ней осталось мало от той женщины, с которой Данилин целовался несколько часов назад. Меж этими женщинами разрыв был столь же значителен, как между домашней мягкой кошечкой и рысью…

Мелькнуло в голове: в училище Данилин боксировал лучше всех на курсе, отправлял в нокаут даже старших года на два. Но Шлатгауэр не только не была нокаутирована – она только махнула головой. Смахнула удар с лица, как некоторые пытаются смахнуть усталость. Потом, конечно, на месте удара останется синяк. Если это «потом», разумеется, наступит.

Они закружили по комнате. Андрей не тешил себя мыслью, что перед ним женщина, слабый пол. Напротив, в голове проносилось, что женщины живучи словно кошки, и их поведение лежит вне плоскости мужской логики.

Будто на тренировке обменялись ударами, оценивая защиту и умения друг друга. Дрались без слов, берегли дыхание.

И вдруг докторесса крутнулась волчком, и с разворота ударила ногой, целя в подбородок Андрею. Юбки несколько скрыли направление удара. Но Данилин поставил блок, ушел вниз, ударил почти футбольным подкатом, сам бросился в ноги докторессе.

И Мария Христофоровна не удержалась на ногах. Падая, схватилась за то, что подвернулось под руку – этим оказался резистор, установленный в передатчике.

Был бы это аппарат конструкции российской, то, вероятно, докторесса вырвала бы элемент с мясом. Но это был немецкий «Сименс-Гальски», сработанный на немецкую совесть. Электрический ток пронзил тело докторессы молнией, мышцы на руке свело, они еще крепче сжали горячий резистор.

В глазах плясали брызги электричества, безумие и мольба. Андрей понимал: чтоб спасти докторессу достаточно отключить генератор. Но вместо того Данилин перевел дыхание, затем пошел в коридор, долго искал по углам свой револьвер.

Когда вернулся в зал, Мария Федоровна была уже мертва.

Глаза ее заволокло туманной дымкой, хотя мышцы мертвой женщины еще трясло под воздействием электричества.

Андрей заглушил генератор, перекрыв подачу топлива. Мотор капризно фыркнул и заглох, гальваническое подобие жизни прекратилось, тело обмякло, осело на пол. Андрей осмотрел поле недавней битвы. Взглянул на убитую, на ее губы, в которые совсем недавно целовал. Ожидал, что тоска, словно поздняя осень, подкатит к сердцу, сожмет его в своих объятиях.

Ничего подобного.

Смерть не сделала Марию Христофоровну краше. Лицо замерло в жуткой гримасе, словно покойница хотела передразнить всех паяцев мира разом. Губы перекосило в две неприличные линии. Из опаленных волос шел совершенно неприятный дым.

К трупу у пианино Андрей не испытывал совершенно никаких чувств.

Так и не спрятав «Наган» в кобуру, Данилин побрел по спящему городу.

***

В крови, с револьвером в руке Андрей выбрался все же к центру города. Прошелся мимо дома градоначальника. Дошел до почтамта. В комнате телеграфиста на втором этаже мутно светился огонек от лампадки.

Данилин сперва постучал в дверь рукой. Получилось не очень громко, поэтому пришлось добавить пару ударов рукоятью «Нагана».

Очень скоро наверху зажегся огонек, на лестнице послышались шаги.

– Кто?.. – спросил телеграфист.

– Кто-кто! Дед Пихто!

Как ни странно, это объяснение вполне устроило телеграфиста. Но человек на пороге его дома испугал: был он оборван, в крови и с оружием в руках. Чуть запоздало телеграфист попытался захлопнуть дверь. Но поздно: Данилин успел подставить ногу. Тяжелая дубовая дверь больно ударила по ноге, однако Андрей предпочел этого не замечать.

Вместо этого сказал:

– Мне нужен прямой провод с Санкт-Петеребургом. Телеграфный адрес: «Лукулл».

Телеграфист кивнул: споры с вооруженными людьми в его правила не входили.

***

Еще через полтора часа Шульга растолкал спящего Грабе.

– Аркадий Петрович, срочная депеша от Данилина из Петербурга…

– Из Петербурга? Что за чушь? Как он там очутился?

Шульга подал полученную телеграмму, стал услужливо подсвечивать карманным электрическим фонариком.

– А что это вас понесло работать в столь поздний час…

– Бессонница-с… Играю по переписке в шахматы с дежурным радистом в Петербурге.

– Это, конечно, не оговорено инструкциями…

– К моему сожалению… Я виноват…

Грабе улыбнулся, но секундой позже улыбку смело с лица:

– Что-о-о?.. Сообщение принято шифром?..

– Так точно. Согласно инструкции – по кодовой книге…

– Хоть это радует. Сабурова будить! Пусть готовит свою адскую машину к вылету! Евграф Петрович пусть тоже просыпается.

***

Через полчаса дирижабль отдал швартовый, завел двигателя и через ночь ушел на юг.

На самом рассвете над городом прошел дирижабль. Но с юго-востока дул бора, потому Сабуров повел аппарат на луг, насколько смог – довел скорость до нуля. Затем, сбросив штормтрап, предложил Грабе:

– Прошу…

Тот мыслил о чем-то другом и ответил не задумываясь:

– Только после вас…

– Ни в коем разе. Я – капитан этого корабля. Я всегда буду уходить с него последним.

Уже на лугу Сабуров помахал рукой дирижаблю. Дежурный офицер заложил над спящим городом разворот и ушел к лагерю.

Грабе и Сабуров побрели к городу. Данилин ждал их у почты, сжимая в руке «Наган».

***

– Вот такие дела, господа, – подытожил Грабе.

Все, присутствующие в комнате кивнули. У Данилина кивок получился самым вялым, едва заметным. Адреналин в крови растворялся, все явственней становилась боль от царапин на лице, синяка на затылке. Саднил ожог на запястье руки. Болела нога, по которой телеграфист ударил дверью. Китель стал дубовым из-за впитавшегося сахара. Его следовало бы постирать. И безумно хотелось спать.

Пахом молчал. Был он будто погружен в свои глубокие мысли. А, вероятно, просто делал вид, что все это – не его дело. В прошлом году ему руку разодрал медведь. Тарабрина почистила загноившеюся рану, зашила ее и угостила Пахома чаркой спирта. Неужели такой человек может быть плохим? Шпионом?.. Это решительно не укладывалось в голове Пахома.

В соседней комнате уже совсем окоченел труп докторессы. Пахом пытался прикрыть мутные глаза покойницы, но ее веки не поддавались. Пришлось положить на глаза два медных пятака.

Меж тем, Попов как спец по шпионским пакостям и мерзостям уже провел на скорую руку обыск.

– Такие дела, господа… – повторил Грабе. – А наш юнкер – молодец. Голыми руками завалил германского шпиона… Такое редко бывает. Чаще – наоборот. А я вот… Господа, это моя вина! Я мог бы догадаться! Пригрел на сердце змею! Я ведь когда-то был молодым идиотом… Молодость ушла… А идиотизм, выходит, остался… И что прикажите мне теперь делать?..

– А что тут делать-то?.. – спросил Сабуров. – Уже все сделано вашим же юнкером. Закопать покойницу. И дело с концом.

– В Петербурге знают… Генерала я не спас на Чукотке, отряд потерял, да и тут такое…

Данилин пожал плечами:

– Меня, конечно, не спрашивают…

– Вот именно! – отрезал Грабе.

Был он в дрянном настроении. Но Сабуров махнул рукой:

– Да полно вам! Что дети. Пусть говорит. Мы тут все взрослые люди. Некоторые даже офицеры. Говорите, Андрей Михайлович, говорите…

– Аркадий Петрович, а помните, вы меня на Чукотке спасли? Если б меня чукча прирезал, что было бы?.. Я бы шпионку не нашел бы, и вы бы сейчас полагали, что все идет распрекрасно. А она бы шифровки слала бы в Берлин.

Сабуров хохотнул:

– А ведь он прав!

Но Грабе отмахнулся от этого как от несущественного. Немного подумав, сказал:

– А давайте, господа, прощаться…

Остальные не сразу поняли, о чем это Грабе сказал. Но тот похлопал себя по кобуре.

– Надо же… Пистолет забыл в лагере. У кровати на ночь положил – вдруг что… Хорош офицер, даже без оружия. Михаил Федорович, а одолжите-ка свой пистолет?

– Не дам, – буркнул Сабуров.

Кратко Грабе взглянул на Пахома. Тот молча сжал свою берданку сильнее, дескать, попробуй, отбери.

Тогда Аркадий Петрович повернулся к Данилину, протянул руку:

– Андрей Михайлович… А позвольте ваш «Наган»?..

– Не позволю.

– Это приказ, господин подпоручик.

Данилин скосил глаза на Сабурова. Тот только отвел взгляд: отменить приказ непосредственного начальника он не мог.

Андрей со вздохом протянул «Наган».

– Не поминайте лихом, господа… Ну а если помянете – что за беда. Мертвые сраму не имут.

Затем резко развернулся и ушел в соседнюю комнату, где уже лежал труп докторессы.

Закрыл за собой дверь.

Трое сидели молча – ждали грохота выстрела.

Вместо этого из-за двери слышалось пронзительная тишина. Затем – сухой щелчок, словно один механический андроид отпустил щелбан другому. Осечка. После – некоторое молчание. Еще один щелчок. И ряд подобных, азартных, один за другим…

Позже снова тишина. Раздумье. Скрип двери.

На пороге стоял Грабе.

– Да что у вас за патроны! – возмутился он. – Застрелиться – и то нельзя…

– Чай, наверное, попал… – попытался оправдаться Андрей.

Сабуров кивнул:

– С возвращением, Аркадий Петрович! Хватит вам дурью заниматься – дел еще полно…

***

Андрей вышел на улицу, едва не налетел на спешащего и все проспавшего Латынина.

– Это очень неприлично, что вы так поступили! – обрушился он на Андрея. – Вы должны были сперва сообщить мне, а потом слать телеграмму!

– Согласно уставу, я доложил своему вышестоящему начальству… – пояснил Андрей.

Латынин махнул рукой, спросил:

– Где они?

Данилин указал на дом. Градоначальник поспешил туда.

Андрей же спустился вниз по проулку, к тому самому голому дереву. Отломал от него веточку. Та и вправду была жива. Это было удивительно, но последнее время Данилина окружали куда более удивительные вещи и события.

Из дома появился Попов. В руках он нес какую-то книжку. Позвал Андрея:

– Смотрите как интересно!

Из книжки он вырвал лоскуток бумаги, достал зажигалку…

Лоскут сгорел мгновенно в яркой вспышке.

– Немецкий шифроблокнот! – пояснил Попов. – Страницы пропитаны какой-то дрянью, как бы не селитрой – сгорает в мгновение ока!

– Не пойму я… – признался Андрей.

– Чего же?

– Соорудить симпатические чернила для докторессы не представляло никакой сложности. Она могла купить в местной лавке любые химикалии из тех, что имелись в наличии. А даже если ничего не подойдет, можно написать письмо, к примеру, молоком или лимонным соком. Или даже мочой… Отчего она просто не писала письма. А она вот возилась с передатчиком, с генератором?

– Так местность здесь сомнительная! Все под надзором! Начала часто письма слать – так сразу попала бы под подозрение. А что если письмо попадет по адресу? Ведь наверняка напутают, потеряют, а то и отнесут его туда, куда очень бы не хотелось. Может, стоило ранее попытаться выписать почтовых голубей. Но пока их сюда довезут – половина подохнет. Пока произойдет что-то существенное оставшиеся или помрут или забудут дорогу. Ну а того, кто все же доживет, слопают на подлете к Волге. И это в лучшем случае…

– А пианино это сюда тащить проще?..

– Не проще. Зато действеннее… Хотя вот сейчас… Сугубо не повезло им…

Последний день «Ривьеры»

«Уголек» ушел от лагеря и скоро вернулся еще с двумя баржами.

Подвел по течению их ближе к лагерю: короткое сибирское лето подходило к концу. В верховьях уже шли дожди – в реке заметно добавилось воды.

Экспедиция подходила к своему закату. Все, что можно было извлечь из корабля, было предварительно сфотографировано, описано, уложено в аккуратные коробки. Коробки сии арестанты отнесли на баржу…

Подпоручик Шульга отбил в столицу последнюю телеграмму, разобрал и упаковал передатчик, снял с дерева антенну.

Затем сама тарелка была разобрана. Сие изначально представлялось Грабе невозможным. Но Беглецкий сделал необходимые чертежи, выписал из Санкт-Петербурга несколько переделанную бунзеновскую горелку…

Инопланетный металл, оказался тугоплавким, но не до такой степени, чтоб его нельзя было разрезать.

– А что тут такого? – говорил Беглецкий. – Все равно ей не летать. Нам проще построить свой, нежели этот отремонтировать.

– В самом деле?.. – заинтересовался Грабе.

– Истинно вам говорю!.. У меня уже имеются некоторые свои мысли. Если вам любопытно…

– Безумно интересно. Впрочем, отложим…

Для перевозки отсеков инопланетного корабля использовали как летучий кран – дирижабль.

Дома разобрали, бревна, составлявшие их ранее, сложили в безобразные поленницы, ученые заняли свои места в каютах дирижабля.

С удивлением Андрей узнал, что он отправляется не с грузом, а с учеными.

– Планы меняются, – сообщил Грабе. – Летите в Петербург.

– Почему? – ахнул Андрей. – Но раньше…

Хотя мгновением позже подумал: это ведь здорово.

– Раньше вы должны были сопровождать Марию Федоровну, – пояснил Грабе. – Теперь в том надобности нет…

– Передадите мой меморандум генералу Инокентьеву.

И штабс-капитан подал увесистую папку, запечатанную сургучом.

Андрей подумал, что это все, но ошибся.

– Если с дирижаблем начнется коллизия… Крушение…– пояснил Грабе. – Тогда папку вы должны уничтожить. Лучше сжечь. Возьмете с собой штормовые спички.

– Но Михаил Федорович воспрещает брать на борт…

– Это приказ.

Андрей кивнул.

***

Арестанты опасались расстрела, но свои страшные пулеметы Попов чуть не демонстративно отправил на буксир.

От этого кандальные, недавно думавшие поднять мятеж, приутихли, у них появилась надежда, что опять повезет.

Затем их повели к реке, будто к баржам.

Место на борту будто было, и каторжников это не встревожило.

Они двинулись будто даже с охотой…

Давным-давно еще во времена мамонтов, здесь проползал ледник, он тянул в себе огромную каменную глыбу, которая словно гигантский плуг вспахала землю. Затем, на той стороне реки, которой тогда еще не было, ледник отчего-то остановился, а после и растаял. Камень остался лежать где-то там, в лесах.

Дорога из лагеря шла через тот самый овражек, что остался от ледника и камня.

Арестанты проходили его десятки раз, и подвоха не заметили, когда охрана пропустила колонну вперед.

Будто у выхода из оврага их ждали другие конвоиры, но вдруг грянул револьверный выстрел. Казаки, предупрежденные ранее, спрятались, залегли, кандальные переглянулись. Какие мысли у них промелькнули в ту последнюю секунду – никто не знал.

Громыхнул взрыв. Овраг наполнился смертью, арестанты рухнули, посеченные осколками камней. Выстрелы винтовок довершили дело. Раненых было немного: с борта дирижабля Андрей расслышал лишь три выстрела.

Потом грохнул еще один взрыв, обрушивший стены оврага. Арестанты оказались похоронены.

Андрей прислушался к себе: никаких чувств не было. Хотя, может быть, это старость? Сердце черствеет?

Паче, ученые, собравшиеся на палубе дирижабля отнеслись к расправе иначе.

– Убивать – нехорошо! – заявил Беглецкий.

– Даже если они убийцы? – полюбопытствовал Сабуров, разглядывая остатки лагеря в бинокль.

– Тем более – тогда ведь люди не увидят между вами разницы! Убивать – негуманно!

– Негуманно – заставлять человека смерти ждать. А ежели человека к казни приговорить, и в тот же вечер пустить пулю в лоб – то, что за печаль?.. Или убить нежданно-негаданно. А эти ведь давно… Со смертью обручились…

– А как же мы в новом лагере-то? Без них?..

– Солдаты разгрузят. Арестантов-то зачем брали: ежели чего опасного будет для человека. Просто дивно, что их так мало погибло…

Андрей был на дирижабле через четверть часа после разговора с Грабе. Пакет лежал под кителем, в кармане покоились штормовые спички. Их выдал Попов, сообщив, что спички эти специальные, горят не то что в дождь, но даже под водой.

Андрей подумал, что если все обойдется, то надо будет непременно проверить.

Сабуров же не спешил улетать: вероятно, Грабе попросил командира воздушного судна отправиться одновременно с суднами речными.

И уже в тумане вечера, через одолженную сабуровым подзорную трубу Андрей видел, как по лагерю прошелся с факелом Попов.

Делово и спокойно он подносил пламя к горам бревен. Те, переложенные ветками и трухой, облитые керосином, загорались легко.

Очень скоро поляна была озарена неровным, жарким светом.

После факел полетел в костер, а сам Попов с карманным фонариком отправился через лес к барже. Через полчаса та дала гудок: офицер на борту.

Ни говоря, ни слова, Сабуров отправился на мостик: пришло время отправляться.

Двигатели «Скобелева» заработали громче…

Перед тем, как уйти на запад, дирижабль заложил разворот вокруг лагеря.

Вернее, от того, что недавно было лагерем «Ривьера».

Горели бревна, из которых были некогда сложены избы.

Словно факел пылала причальная вышка.

Искры стреляли вверх, жар от костров чувствовался даже на высоте с полверсты.

Зарево отражалось в небесах, и его было видно за многие версты.

Моторы дирижабля перешли на ровный гул, руль выровнялся, многотонная машина пошла на запад. Внизу лежала совершенно темная земля.

Ученые разошлись спать – время располагало к тому.

Андрей прошелся на мостик. Где-то там, впереди, был Петербург, от которого ну совсем рукой подать до Москвы, до Аленки.

У руля стоял кондуктор, напоминавший статую. До Казани надлежало пройти по прямой, без поворотов…

Рядом стоял, заложив руки за спину Сабуров.

Пересекли Енисей. Свет звезд и Луны тонули в нем, отчего река казалась абсолютно черной…

Данилин посмотрел назад и хлопнул себя по лбу, так что с головы едва не слетела фуражка.

– Забыли!

– Что забыли? – встревожился стоящий рядом Сабуров.

– Да рыбацкий павильон забыли. Что у реки! Он вдалеке стоял… Стоит.

Сабуров посмотрел на землю, подумал и махнул рукой:

– Ну и шут по нем! Сгниет лег за сорок – и трухи не останется. Не будем из-за него возвращаться… Авось никто не найдет…

***

…Павильон простоял сорок один год.

Тогда в таежный край отправилась экспедиция – была она совсем не первая в этих краях. Ранее, еще в годах двадцатых опросили жителей местных деревушек, факторий, получили приблизительное место падения, а после, с аэроплана обнаружили поваленные деревья.

Как и полагал Грабе, завал странной формы поименовали местом падения метеорита.

Леса вокруг осмотрели поверхностно, по большей части все с того же аэроплана. И первые четыре экспедиции даже на двадцать километров не приближались к месту, где находился лагерь «Ривьера».

Надобно сказать, что экспедиция, организованная через сорок лет, была из Красноярска, набранная все более из студентов, и никаких открытий не совершила.

Двое из ее состава на моторной лодке отправились по реке якобы за орехами, а на самом деле, что остаться наедине.

Пока пара занималась друг другом, лодку отнесло вниз по течению. Насколько далеко – пара не знала, когда поднимались – перепутали притоки…

Дело шло к вечеру, потому решили сойти на берег, а завтра продолжить поиски.

В лучах заходящего солнца он и она сошли на берег. В метрах двадцати от берега было нечто, что изначально приняли за избушку.

Подошли ближе – то была та самая беседка. На столе стояла почти сгнившая банка с крючками.

Сама беседка была оплетена вьюнами.

Девушке она показалась прекрасной. Виной тому было, вероятно, романтическое настроение, лучи садящегося солнца, которые, как известно это настроение усиливают.

Крыша местами зияла дырами – за годы дранка прохудилась, ее изъели древоточцы. Но девушке и дыры показались красивыми, ажурными…

И тогда девушка совершила непоправимую ошибку – она облокотилась на перила беседки. И та ранее хранимая от ветра обступающими вокруг деревьями-гигантами, тут же рухнула.

Рассыпалась в прах и пыль, подняв на мгновение в воздух влажное облако.

Следующим утром он и она обошли тамошние места, прошлись даже над местом, где некогда был овраг, над костями арестантов. Увидали яму, образованную от удара инопланетного корабля. К тому времени ее залило водой, она превратилась в неглубокое озерцо.

Обнаружили и другую вмятину на земле – там, где некогда Грабе велел вырыть холодную яму для трупов. Ее по отбытию закидали, но со временем земля немного просела, как то бывает на кладбищах. Впрочем, у подобного могло быть сотни природных объяснений.

Утро было зябким, моросил противный дождик, от вчерашней романтики не осталось и следа. Настроение к поискам не располагало.

Поэтому парень и девушка отправились назад. Лагерь на этот раз нашли на удивление быстро.

Обидней было то, что их даже не начинали искать…

В отместку вернувшиеся рассказывать ничего не стали.

А какой в этом смысл?

Все равно не поверят.