Текст книги "Литерный эшелон"
Автор книги: Андрей Марченко
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)
В Швейцарии здоровье Высоковского покачнулось.
Он все реже отпускал Павла и вместо поездок в лес бывший анархист был вынужден сопровождать старика чуть не всюду. Приходилось гулять вместе с ним по улицам Женевы, сидеть в маленьких кофейнях, слушать скучные рассуждения, следить за партиями в шахматы, в кои частенько старый большевик играл с Лениным.
Ленин сначала не понравился Пашке: маленький, тщедушный, лысоватый. И говорит как-то непонятно.
Раз за партией Петр Мамонович и Владимир Ильич принялись обсуждать Горького, его школу. Говорили о необходимости открыть свою, единственно верную школу вот для таких как Павел…
Как обычно играли в шахматы, заказали кофе, к нему пирожных.
И вдруг Высоковский закашлялся, его скрутил настоящий приступ. Кашлял долго, прикрывая рот носовым платком. На ткань ложились красные пятна крови. после поднялся, сообщил:
– Я оставлю вас…
Без соратника Владимир Ильич заскучал.
– А в шахматы, вы иг'аете, молодой человек?.. – спросил Ленин.
– Только в шашки?
– В 'усские?
– А бог их знает какие они бывают. Но в России играл, наверное они русские…
– Ну, давайте в шашки.
Расставили фигуры, условились какими играть. Ульянов предложил Павлу выбрать цвет, то предпочел черный.
– Желаете фо'у, батенька?
– А что это?.. Да нет, давайте без нее, чего усложнять?
Началась игра.
Шашки – обманчиво простая игра, фишки ходят одинаково, лишь по черным полям и тридцать два белых поля будто лишние.
Но вот беда – достаточно незначительной оплошности, чтоб вся партия пошла наперекосяк.
Неуверенный в свои силы, Павел жался к флангам, надеясь свести партию к ничье.
Но сложилось иначе.
Ильич увлекся, стараясь быстрее захватить преимущество в центре и вынудить противника к цугцвангу, поэтому растянул ряды. Но Павел подставил свою фишку под бой, а потом, сняв четыре фишки Ильича, провел другую в дамки.
После партия превратилась в формальность. Ленин ставил свои фигуры под бой, Павел их снимал.
После проигрыша Ильич расслабил галстук, не то спросил, не то приказал:
– 'еванш?.. Еще па'тию?
Расставили еще раз фишки, повернули доску, теперь у Павла были белые.
– Откуда вы? – спросил Ленин.
– С Украины. Потом попал в Сибирь, потом драпал оттуда, домой побег, дурак… Потом аж сюда занесло.
– А где были в Сиби'и?
– В Енисейской губернии.
– Надо же! Я там тоже бывал, в Шушенском, в ссылке. А вы где были, голубчик?
– Где-то в тайге…
– Лес валили?
– И лес тоже…
Из уборной явился Высоковский. Теперь он наблюдал за партией со стороны. Та шла неспешно. Ильич теперь просчитывал каждый ход. Пашка все также играл осторожно, от обороны.
– А к'оме леса?..
Павел подумал, что этому человеку он может довериться. Возможно, Ленин лучше знает, как этим знанием распорядиться.
– С неба упал неземной летучий корабль… С инопланетянами. Для того, чтоб его вытащить – нагнали нас, арестантов…
Ильич рассмеялся:
– А вы забавный! А'хи забавный! Это же надо такое выдумать! И вы видели этих инопланетных?..
– Да. Синие человечки, на локоть ниже нас…
– Одноглазые?
– Нет.
– А сме'тоносные лучи? – грассировал Владимир Ильич. – Инопланетянам никак нельзя без сме'тоносных лучей! Что это за п'ишельцы без лучей.
– Их я не видел… Врать не стану. Но они все разбились, а как их механикой пользоваться, поди сообрази.
Ильич повернулся к Высоковскому, дескать что я говорил.
Как раз принесли заказанное.
Из кармана Андрей достал бумажник, из него извлек аккуратно сложенную нить.
Ею Павел разрезал пирожное.
– Да полно вам, батенька! А'естанты и не такое покажут – я видел!
– Попробуйте ее порвать.
Ильич честно попытался, но лишь изрезал пальцы в кровь. Это заставило задуматься.
Но не поверить.
– Когда это было?
– Прошлым летом.
– Мда… А почему газетчики не п'онюхали? Хотя я припоминаю, писали о метео'ите в тех к'аях…
– Там до ближайшего газетчика – четыреста верст и все лесом, пояснил Павел.
– Верно, решили засекретить, – предположил молчавший доселе Высоковский.
– Вы в это ве'ите?..
Бывший ссыльный пожал плечами: историю эту он слышал впервые, а потому с выводами не спешил.
– А из Сиби'и вы?..
– Сбежал. Нас искали с дирижабля. Огромный такой, страшный. Восемь пропеллеров. Гул страшный, мы как бежали, так за верст слышали. Как летит – ветер подымается, деревья гнутся! Полнеба закрывает! Мы из-за него и сбежали! Все перепугались, а мы, значит…
– Вы слышали, Пет' Мамонович?.. Ди'и'жабль! В полнеба! Это в 'оссии лапотной! П'аво, это а'хихе'ня! А'хиахинея! П'остите голубчик…
Ленин уже составил свое мнение о Павле: чудак, полубезумец, впрочем, неопасный.
Но вмешался Высоковский:
– Когда точно это было?..
– Да в том году, в июле что ли, в конце.
Высоковский кивнул:
– Он не врет по крайней мере насчет дирижабля.. Это «Скобелев». Я наблюдал его над Туруханском ровно в то время. Затем, когда ехал в поезде слышал, что он стоял в эллингах на Байкале.
Ильич задумчиво обратил взор к доске. Партия не заладилась.
В начале игры Ленин будто добился преимущества в одну фишку, но упустил его. Впрочем, все удалось свести к ничье.
– Неду'но в шашки иг'аете. Где так научились?
– Да все там же, на каторге.
Владимир Ильич кивнул. То было совсем неважно.
Происшествие в АккумеИз-за холмов в ауре восходящего солнца появился путник. Шел он один, опираясь на посох. Шел он верно давно, может быть от Аральского моря, из степей киргиз-кайсацких. Одет был по здешней моде в штаны и халат. Через грудь была переброшена тощая сумка. Под уздцы он вел лошадь – тощую и старую.
Дойдя до мавзолея он задержался, из сумки достал монетку, почтительно положил его на камень. О чем-то попросил святого. Святой, как водится, выслушал просьбу бесстрастно.
Далее странник вышел к морю, поклонился большой воде. После чего его внимание привлек город за колючей проволокой. Он подошел к ограде, коснулся металла, проверил остроту накрученных иголок.
На него с башни глядело два казака.
– Как думаешь, это мужик или баба? – спросил один.
– Ежели баба, то ее кобыла и то краше, – ответил один. – Пальнуть что ли для острастки – а то уж больно скучно.
– Сиди уж…
За колючей проволокой начинался обычный рабочий день, если такое название вовсе применимо к городу, живущему вокруг инопланетной. Просыпались офицеры, казаки, их семейства. Просыпались ученые: вели они себя как распоясавшиеся студенты: до полуночи пили чай, потом ложились спать и просыпались лишь к девяти, а то и позже. Потом шли на рабочее место, в лабораторию.
Еще Грабе пытался каким-то образом упорядочить их жизнедеятельность, но плюнул: с одной стороны никак нельзя нормировать труд ученых, потребовать, чтоб озарение к ним приходило ровно в восемь утра и коллектив совершал открытие раз в неделю. С другой стороны – кто-то из профессоров запросто мог задержаться у аппаратов до девяти вечера, выйти на свое рабочее место в воскресенье, а в среду – отправиться на рыбалку.
Андрей перенял этот распорядок, а вернее отсутствие его.
Проснувшись рано, он сделал гимнастические упражнения, пробежался сначала к морю, потом вдоль берега моря к периметру. После – вдоль периметра ограждений.
Утренняя пробежка имела и иное назначение: заодно Андрей проверял посты. Добежав до южного фаса, Андрей сменил темп, побежал быстрее, из последних сил к башне на берегу моря.
Он не остался незамеченным казаками.
– О, бежить, бежить наш юнкер… Ну чего, погутарим с командиром-то?..
По хлипкой лесенке спустились наземь. К башне имелось небольшое караульное помещение в четыре стены, около которой и встретились.
– Здравия желаем, ваше благородие! Происшествий не имеется, окромя туркмена.
– Какого туркмена?
– Эвона, пасутся…
И казак указал в сторону холмов. На тощем пастбище паслась худая лошадь, она выискивала и щипала редкую, жесткую, похожую на колючую проволоку траву.
Сам странник дремал в тени камня. Это было естественно: для путешествий этими краями годилось более всего раннее утро, пока солнце еще не раскалило степь до температуры сковородки.
– Что прикажете сделать? Или пусть как всегда?..
Как всегда значило: пусть идет куда глаза глядят.
Андрей кивнул. Казаки про себя вздохнули с облегчением: хлопот меньше. А ведь мог приказать или прогнать или напротив, облагодетельствовать флягой воды.
Один казак заскочил в караулку, откуда вернулся с кружкой:
– Извольте освежиться?
Здесь готовили свой сорт полпива – пиво мешали не с водой, а с квасом.
Напиток был крепкий, прекрасно охлаждал, но кружка пьянила словно стакан казенной водки. Но на подобную выпивку Андрей смотрел сквозь пальцы: он и сам частенько прикладывался к здешнему зелью на жаре опьянение улетучивалось чрезвычайно быстро.
Полпиво было едва прохладное, ледяной бы напиток Андрей, рискуя заболеть не принял бы.
Но припасенный с вечера лед растаял, и теперь просто холодил бидон с напитком.
Андрей осмотрел казаков: не перебрали ли они с полпивом ночью. Но те были трезвы – ночью несущие службу казаки пили чай.
Поручик принял кружку, отпил половину, утер губ, кивнул:
– Благодарствую.
После чего отправился к себе. После душа заспешил в институт. К его удивлению, ученые уже собрались в ангаре.
Под ногами вился тяжелый силовой кабель. Он вел к узлу с инопланетного корабля, который сегодня при помощи лебедки достали из дальнего пыльного угла.
Здесь были все, связанные с технической стороной проекта. Впрочем, присутствовал и тесть Андрея – Виктор Иванович. Он находился как раз в центре внимания. В его руках имелись бумаги, коими он рассержено помахивал у носа Беглецкого. Тот улыбался и что-то пояснял своему коллеге.
– Что происходит? – спросил Андрей.
– Да мы тут думаем включить эту штуковину.
– А что это?..
Ответ был простым. Даже элементарным:
– Включим – поймем!
Из пояснений стало ясно: агрегат находился недалеко от разрушенного двигательного отсека, но какое-то отношение к движению все же имел. Профессор Стригун частично расшифровал надписи на инопланетном артефакте: вернее всего один символ: «прыжок».
Ученые предположили, что это какой-то вспомогательный двигатель.
Профессор Стригун же возражал: один из символов по его мнению означал растяжение и сжатие одновременно. Это вводило экзолингвиста в задумчивость, технические специалисты отмахивались – как можно растягивать и сжимать одновременно?
– Предлагаю демократически пробаллотировать вопрос, – крикнул кто-то из ученых.
– А мои распоряжения, выходит ничего не значат?.. – спросил Андрей.
Ученые словно школяры, пойманные за недозволенным, потупили взгляды.
Но Данилина это не ввело в заблуждение: если им что-то втемяшится в голову, зачешутся руки – разве их остановит приказание? Как же. Они включат его ночью, тайком ото всех.
– Ладно, валяйте. Голосование – так голосование. Только у меня – два голоса.
Проголосовали. Андрей со своим дополнительным голосом оказался в меньшинстве. Кроме него против голосовал только Стригун.
– Включайте, – разрешил Андрей.
Огромный рубильник опустился вниз. Электричество по проводам скользнуло в инопланетный агрегат, ударило в схемы. в мгновение взбудоражилось магнитное поле, остановило все часы в округе, и заставило все компасы в округе крутиться, словно флюгеры во время урагана. Все компасы мира на мгновение показалт на Аккум, но это явление осталось незамеченным.
Ударило Андрея: ему показалось, что через него, через его душу, разум, сердце пронесся курьерский поезд. Когда Данилин пришел немного в себя, оказалось, что он висит где-то в полусажени от земли.
Мир вокруг изменился: это была какая-то странная реальность, где время было и направлением и жидкостью, глубины не существовало: предметы и люди стали плоскими, как древнеегипетские рисунки, папирусы.
Стены утратили цвет, стали прозрачными слово лед или слюда. Стал прозрачным и пол, земля под ним – на многие версты а может быть и более: глубина тонула в темноте.
Часы показывали какие-то странные цифры. Затем время споткнулось на какой-то секунде, пошло обратно.
Вот мимо прокочевала орда – с виду монгольская. Двигалась она задом наперед – видимо возвращалась в Монголию. Затем уже из Монголии но все также задом наперед прошли существа доселе Андреем неведомые. Они шли часто на четырех конечностях, но порой становились на две задние и на них передвигались быстрее…
Не зная об экспериментах в цехах, батюшка Аркадий взирал на враз переменившийся мир.
Стали полупрозрачны стены церкви. Через нее батюшка видел, как плывут по воздуху дома города Аккума, как бредут странные животные, похожие на призраки, как кочует орда.
Он понял: это Конец Света, и Гавриил уже вспоминает ноты Трубного гласа.
Батюшка перекрестился, и оттолкнулся от земли. Взмыл легко, словно в детстве. Пролетел через купол церквушки и направился туда, где по его мнению был Бог.
– Выключите эту хреновину! – кричал Андрей. – Немедленно выключите!
Беглецкий и рад был бы это сделать, его рука била по рубильнику – но проходила сквозь него.
Андрей видел, как искривляются линии домов, как из гнезд вышек выплывают казаки и плывут по воздуху как по воде, сжимая в руках винтовки. Столбы вышек тоже кривило, буксир, приписанный к Аккуму ветром гнало к берегу… И он проплыл сквозь пирс, поплыл по улицам города.
– Прекратить! Это приказ! – кричал Андрей.
И внезапно это прекратилось. Что-то щелкнуло в агрегате, он выключился, курьерский пронесся в обратном направлении.
…Андрей очнулся на полу, тяжело поднялся на ноги.
– Доложить о потерях… – проговорил он заплетающимся языком первое, что пришло на ум.
Что-то громыхнуло по потолку.
***
А потери были.
Трое казаков сломали руки, ноги, ребра, грохнувшись с высоты своего полета. Еще одного солдата выключение застало, когда тот пытался взять в руку чашку. Чашка так и осталась слитой с рукой. Позже конечность пришлось ампутировать по кисть.
– Было страшно? – говорили казаки потом. – Да вы чего! У меня даже папаха от ужаса поседела.
Единственным погибшим оказался батюшка: выключение генератора застало его между землей и Богом на высоте полуверсты.
Он рухнул с этой высоты прямо на крышу цеха.
Опознали его по рясе.
Попа похоронили в Аккуме, на бережке, там, где некогда любил сидеть покойный.
Не то к могиле, не то просто к морю часто приходил его кот.
К слову, после смерти батюшки никто не мог вспомнить имени животного. И половина людей звали его Мурзиком, остальные – Барсиком, хотя Андрей был уверен в том, что кота былой владелец звал как-то не так.
Не то от пережитого, не то от разнобоя имен кот стал без меры задумчивым и нерешительным.
Обнаружив, скажем, мышь, он не бросался на нее, а начинал рассматривать, пытаясь словно вспомнить: кто она ему и кто он ей.
Это, в свою очередь, опасно дезориентировало мышей.
***
Установку более не включали. Хотя это и было возможно при надлежащих мерах предосторожности, никто не решился. К тому же оказалось, что несколько минут невнятной реальности стоили где-то пятой части запаса энергии в инопланетном источнике.
Женева-ПарижЛенин вскорости отбыл в Париж, а Высоковский и Оспин остались в Женеве.
Петр Мамонович и Владимир Ильич попрощались откровенно. Оба знали, что друг друга более не увидят.
Бывший туруханский ссыльный хорошо понимал, что доживает последние месяцы. Он знал: чахотка чаще всего заканчивается могилой, и жил с этой болезнью достаточно долго, чтоб смириться с уготованной судьбой.
Высоковский угасал. Силы покидали его, он все больше лежал, спал, просыпался лишь для пароксизмов кашля, туалета и скромного обеда.
От Петра Мамоновича Павел старался отводить взгляд, словно был виноват перед умирающим в его же болезни.
А в середине декабря на Высоковском поставили крест. Сделали это на здешнем православном кладбище.
То была последняя воля усопшего: исповедь, соборование, отпевание и могила не с обелиском, а с христианским символом. Остальные большевики исполнению не перечили, хотя в церковь за редким исключением не пошли.
Павел был и там, поскольку он находился среди тех, кто нес гроб: даже после смерти Высоковский требовал за собой ухода.
Кто-то из присутствующих большевиков обмолвился:
– Значит, перед смертью Петр Мамонович с богом примирился. Только дюже я сумневаюсь, что господь его в райские кущи пустит.
– Дурак ты даром что крещеный, – обиделся батюшка. – Он не из-за райских кущей к Богу вернулся, а из-за жизни вечной…
– Что толку с вечной жизни, ежели она дана для вечных мучений.
Но перед смертию батюшка общался с покойным долго:
– Не думаю, что Господь наш будет к нему суров: ведь сколько лет человек на каторге мучился. Да и в аду, поди, потеплее чем в Туруханском крае.
Гроб отнесли на кладбище, к отрытой уже могиле.
Могилу ранее тоже вырыл Павел и выделенный ему в помощь паренек. Еще имелся при кладбище не то сторож, не то могильщик, кому и надлежало рыть яму. Но он слишком рано начал встречать католическое рождество и был по этому поводу беспробудно пьян.
Начинали вдвоем, но скоро оказалось, что Пашкин помощник неспособен ни к чему, кроме как чистить лопату.
И привычный к рытью земли бывший анархист, занялся работой в одиночку.
Капал мерзкий дождик, с озера дул препротивнейший зябкий ветер. Чем больше углублялся Павел, тем меньше чувствовался ветер, и под конец работы в могиле было даже хорошо.
И тогда, глядя на погружаемый в землю гроб, Павел подумал, что там покойному будет не так уж и плохо…
После поминок Оспин засобирался. В Женеве его будто бы ничего не держало. На свете у него осталось лишь двое знакомых людей – Владимир Ильич и Аделаида Кузьминична. Оба они были в Париже.
Весной 1910 года Ленин отправил Пашку на учебу в партийную школу, что находилась в Лонжюмо – в пригороде Парижа. Школа размещалась в небольшом двухэтажном домике, и все, что в нем говорилось – в голове у бывшего анархиста не задержалось.
Аделаида и Павел много времени проводили вместе, и летом они поженились светским браком – расписались в мэрии какого-то небольшого городка, куда выехали на неделю.
По возвращению в Париж Оспин получил направление на подпольную работу – ему достался Петербург. Аделаида Кузьминична еще месяц пробыла в Париже, а после уехала за океан, в Северо-Американские Соединенные штаты. Там она родила девочку, о чем мужа в известность поставить запамятовала.
Да и более они не виделись…
Газеты– Каш-ш-шмарные новости! – кричал на углу Арбата мальчишка-газетчик. – Киевские евреи убили христианского ребенка, чтоб добыть крови для мацы! Подозреваемый арестован нашей доблестной полицией! Новые каш-ш-шмарные подробности!
– Что за чушь? – возмутился Андрей.
Но газету все же купил.
В Аккум новости приходили с опозданием, в крайне ужатом виде, а то не приходили вовсе. Потому даже Андрей, который из города выезжал сравнительно часто считал, что от событий он отстал.
В газетке писалось, что еврейская община Киева, дабы освятить место постройки будущей синагоги похитила и ритуально убила мальчика – Андрюшу Ющинского, который, ко всему прочему мечтал о карьере священника. Дело на личный контроль взял Петр Аркадьевич Столыпин, по подозрению в убийстве арестовали первого попавшегося еврея.
Дело в суде рассыпалось, но Столыпин этого не узнал: через месяц после ареста Бейлиса Петра Аркадьевича в том же Киеве застрелили.
По мнению генерала Инокентьева, Столыпин на посту премьер-министра, как, впрочем, и везде, был основательным. Этой основательности не хватало его преемникам – ни Коковцеву, ни, тем паче, Горемыкину.
За сим Инокентьев настоял на аудиенции у императора, выложил все фотографии, в том числе и с пометками покойного Столыпина и попросил, дабы далее именно Государь взял под личное шефство и попечительство Запасное Бюро.
Государь Император, с интересом ознакомившийся с представленными документами, всемилостивейшее согласился.
В газеты это, разумеется, не попало.
Тоска кромешнаяЛенин считал, что любого большевика, даже если он посредственный оратор, следует на средства Партии освободить от изнурительного одиннадцатичасового рабочего дня, дабы он мог вполнепосвятить себя партийной работе. Но с Павлом этого не произошло, может быть, потому что он ораторскими талантами не обладал, а может, дело было в том, что партия большевиков, не смотря на многочисленные «эксы» была бедна, словно церковная мышь. Поэтому рядовым членам партии, да и не только им, приходилось зарабатывать на жизнь своим трудом.
Желание Высоковского сбылось – он, верно, хихикал глядя с облака, или из другого места, куда попадают примирившиеся с Богом большевики.
Павел получил рабочую специальность – его устроили на завод металлистом. Он занял место у большого, словно деревенские ворота, кромкогиба. Работа была будто бы не сложна. Следовало из подготовленной заранее кипы металла взять лист, просунуть его до упора, нажать на педаль, после чего опускалась плита словно на гильотине, загибала металл и снова уходила вверх. Далее лист следовало извлечь и бросить в короб с готовыми изделиями. Короб в конце смены краном забирали и куда-то увозили. Куда и зачем – Павел не знал.
Первое время до невозможности ломило руки, спину, он едва успевал за смену справиться с нормой, а утром его уже ждала новая пачка металла.
Работа забирала все силы и внимание. Перед первой сменой Павла предупредили, что предыдущий рабочий, проработав на установке три года, зазевался, вместе с металлом просунул свою руку, и ее аккуратно и бесстрастно обрезало. Рабочий не кричал, он задумчиво осмотрел свою культю… После засунул свою голову под нож и снова нажал педаль…
Не то после того случая, не то просто по случайности, на ножах были пятна ржавчины, похожей на застывшую кровь.
После работы сил на агитацию или другую партийную работу не оставалось.
Павел посещал собрания кружка, слушал скучные чтения газеты «Искра», клевал носом, читал сам, при этом тут же забывая смысл прочитанного. Затем одиноко возвращался домой. Иногда начинал писать письмо своей жене, но вспомнив, что ее адреса у него нет, забрасывал.
В съемной квартирке было холодно и тесно. Все глубже, все резче чувствовалось одиночество. Порой приходила мысль, что пройдет еще лет пять и Павел вовсе отойдет от революции, от анархистов, большевиков, меньшевиков, эсеров…
Павла словно кошки, царапали мысли: сколько он тут? Давно, уже третий год. А в жизни ничего не изменилось. Кружок – словно вторая работа, даром что сплошная говорильня – устаешь от нее не меньше чем от кромкогиба. А выгоды с нее никакой: ни тебе выслуги лет, ни червонца к праздникам. Думалось еще: и понесла его нелегкая в анархисты. Сейчас бы жил у себя в деревне, работал в поле, купался в речке, нашел бы себе хорошую девушку, которая бы нарожала ему детишек.
И ведь на Украину не вернуться, он, поди, до сих пор в розыске.
Не то от работы, не то от дурных мыслей сон стал тонок словно пергаментная кожа старика. Достаточно было малейшего шума, чтоб его порвать. Ну, а в большом городе таковых шумов было много. Вот проехал извозчик по брусчатке, вот кварталом дальше прогрохотал трамвай… Порой создавалось впечатленье, что трамваи нарочно делают как можно шумнее.
Каждый новый звук вырывал изо сна. Но когда Павел все же засыпал после полуночи, то и дело тревожно просыпался. Смотрел в окно или на будильник: далеко ли до рассвета? Будто темно… Но в Петербурге такая природа: белые ночи и темные дни. Он сверялся по будильнику: который час, не проспит ли он на работу?.. Будто бы еще не скоро. Но хватит ли завода на часах?
Пытаясь заснуть, новоявленный большевик ворочался на кровати, скрипели пружины, нехорошо тревожа соседей.
От дурных мыслей не было спаса особенно по выходным. Павел пытался забыться с сослуживцами, со знакомыми по кружку. Но с последними не заладилось. Соратники по партии оказались какими-то злыми, скрытными.
– Конспирация, товарищ! Партийная бдительность прежде всего.
С ними не выпьешь, по душам не поговоришь – все провокации боятся. Как есть соратники, товарищи по партии – но не друзья. Тоска, в тайге на каторге и то веселее было…
Павел стал пить «казенку» с сослуживцами по заводу: в хмельном дыму алкоголь успокаивал нервы, засыпалось действительно легче. Утро же все равно выходило мерзким по причине похмелья, но до утра надо было еще дожить…
В кабаке посиживал старичок, который все время произносил одну и ту же сентенцию:
– Как говориться: как Новый год встретишь, так его и проведешь. Ежели вы мертвы к Рождеству, то к следующему вряд ли воскреснете.
Делал это к месту и нет: говорил сие и в Пасху, и на Илью…
Но повторениями не успел наскучить: раз, пьяный возвращался домой, на лестнице споткнулся, упал да расшиб себе голову. Убился насмерть и не воскрес, как и было им предсказано. Ничего удивительного.
А ведь прав был старик, – думал Павел, поминая старого. – Каждый день одно и тоже, ничего не меняется. Война что ли хоть бы началась…
