Текст книги "Литерный эшелон"

Автор книги: Андрей Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 42 страниц)

На Ближнем востоке

Вокруг, пока хватало взгляда был Восток. Он был на север и на юге. Само собой в стороне рассвета – даже более густой, нежели тут… И даже на западе, как это ни странно тоже был Восток. Он будто бы заканчивался на берегах Мраморного моря, но свои щупальца, свой аромат протягивал далеко, прямо в сердце Европы, к Австро-Венгрии.

Астлей смотрел вокруг во все глаза, слушал Восток во все уши. Казалось бы: все это вокруг следует заключить в мерную посуду, смешать до ровной консистенции, а потом продавать где-то в Лондоне по унциям.

Но скажите, как сохранить жар этих песков, аромат ветра, дующего от далекого моря?.. Как в бутыль заключить дервишей в драных халатах, которые будто бы мудрых и в то же время совершенно незнакомых с новейшим миром.

Здесь было много пыли, песка.

И Астлею казалось: вот дорога сделает новый поворот, и покажется дворец какого-то шахиншаха, в комнатах которого висит пряный аромат. В гареме которого сотни жен, и некоторые так и умирают девственницами, поскольку до них не успевает дойти черед…

Дорога петляла среди холмов, кучи камней…

Астлей был здесь впервые, посему все становилось ему интересным, в диковинку.

Неделю назад крейсер «Уриил» доставил его в Карачи, после чего ушел куда-то на запад, кажется к Суэцу и далее – может быть в Англию и в Портленд.

Совсем иная дорога ждала Джерри Астлея.

Изрядно запыленный и чертовски уставший он появился в кабульской дипломатической миссии. Представился.

Глава английской миссии к новичку отнесся безразлично: сюда то и дело кто-то прибывал, после или уезжал, или умирал.

Более его заинтересовали ящики, которые стали сгружать с телег. Астлей хлопотал рядом, оберегая их от ударов.

– Что там у вас? Склянки? Вы привезли вино?..

– Нет. Это радиостанция. А я радист…

Начальник пожал плечами:

– И зачем оно нам?.. У нас уже есть телеграф.

Астлей улыбнулся и ответно пожал плечами. Ответил крайне неопределенно:

– Радио – это здорово!

В миссии уже имелся телеграф для связи с миром. Периодически линия оказывалась поврежденной – местные племена частенько рубили телеграфные столбы на дрова. Но связь скорее устраивала.

– Впрочем, разгружайтесь… Попробуем и его как-то использовать.

Грабе на месте

В подвале дома градоначальника за толстой дубовой дверью дремала зима. Глыбы льда, выпиленные в самые лютые февральские холода теперь, пуская слезу, таяли.

В иные дни на льду первая дама города, в простонародье именуемая тетей Варей ставила остужаться молоко, клала на лед свежее мясо, для приятности употребления обкладывала бутылки с самогоном.

Однако, совсем недавно муж изгнал из подвала все ее хозяйство, оставив, впрочем, самогонку. На дверь повесил новый замок и с ключами не расставался ни днем, ни ночью.

Но вот настал день, и дверь открылась.

Из подвала ударило сыростью и в то же время холодом. Грабе почти рефлекторно поднял воротник, вспомнил Чукотку.

– Прошу сюда, господа! – пригласил хозяин, пропуская вперед Грабе и Пахома. – Вот он, голубчик.

На столе, обложенный льдом лежал убитый инопланетянин.

Грабе подумал, что последнее слово градоначальника вполне характеризует убитого: цвета он был именно голубого. Грабе видал покойников и не с таким колером кожи, однако было ясно – это существо с человеком и рядом, что называется, не лежало.

– Т-в-а-й-у мать…. – ахнул Грабе, и тут же поправился. – Простите господа! Пришелец с другой планеты, совсем как у Уэллса… Роста в нем с два аршина… Сколько он весит?

– Два пуда и три фунта, – ответил градоначальник.

Грабе внимательно осмотрел пришельца, обернулся к Пахому:

– Говоришь, убил его в целях самообороны? Чем же он тебе угрожал? Ну-ну… Это, верно, и есть знаменитое сибирское гостеприимство? Промеж бровей свинцовой таблеткой.

– Да я ж!.. Что ж… Я думал бабор али сам-айов. Я правда поверх башки евойной стрелял!

– Ладно, не оправдывайся… Сам не знаю, чтоб я делал, такое увидев…

Грабе глубоко задумался. Пахом и градоначальник ему не мешали. Лишь когда тишина затянулась до неприличия долго, градоначальник проговорил как будто ни к кому, просто так:

– Как их хоронить? Просто закопать – глупо. По христианскому обычаю – невозможно.

Грабе покачал головой:

– Отставить похороны… Кто еще знает об этом?

– Жандармский чин… И все…

– Телеграфист?

– Никак нет… Мы ему шифр…

– Ясно… Пахом, голубчик… Сколько их там было?

– Сем али восем.

– Далеко отсюда?

– Верст со четыре десятка.

Грабе кивнул и зевнул: да когда с этой жизнью он выспится?

– Покажете где это. Выезжаем вдвоем сейчас же… До ночи верст пять сделаем…

– Так вы что, даже чайку не попьете?– удивился градоначальник.

– Чайку – можно, – смилостивился Грабе.

***

Градоначальник думал: после чайка новоприбывшего разморит, он приляжет как бы на часок и проспит до рассвета.

Но, выпив чашку крепкого чая – почти чистую заварку без сахара, Грабе встал из-за стола, потребовал коней.

Пахом попытался возразить, что пехом сподручнее, но гость не пожелал и слушать.

Через четверть часа Пахом и Грабе отправились в тайгу, благо та начиналась за десять сажень от двора градоначальника.

Визит Грабе не остался незамеченным. В этом городке все знали друг друга и новый человек, паче в офицерской форме не мог не привлечь внимание.

– А что это за офицер прибыл? – как бы невзначай спросила Мария Христофоровна, выглядывая в окно.

– Да к мужу по службе прибыл… – отвечала тетя Варя.

К жене градоначальника Мария Христофоровна Тарабрина, в девичестве Шлатгауэр, прибыла вроде как по делу. С утра первая дама города, обиженная занятостью мужа, сказалась больной.

Кроме того, тетя Варя считала, что показываться доктору-мужчине – это верх неприличия, поэтому и позвала Марию Христофоровну.

Та, конечно пришла – ее практика была невелика. Тетя Варя нуждалась не сколько во враче, сколько в товарке – в этом докторесса разобралась быстро. И, пощупав для вида пульс, выдала страдающей барыне две таблетки из подкрашенного мела. Тете Варе быстро полегчало.

После этих формальностей женщины приступили к тому, из-за чего собственно и собрались – принялись точить лясы.

Но из головы Марии Христофоровны все никак не шел офицер. Кажется – штабс-капитан.

– А этот офицер… Он к нам надолго?.. – спросила Мария Христофоровна.

– А мне почем знать?..

Рассмотрев задумчивость на лице товарки, тетя Варя кивнула. Подошла к комоду, достала из него видавшую виды колоду карт.

– А хотите, я вам на него погадаю.

И, не дождавшись разрешения, начала выкладывать карты на стол.

– Гадать будем на бубновую даму. Офицер… Он конечно, валет треф… Я вижу ему дорогу дальнюю, с ним спутника – валет бубен. Это, конечно, Пахом. Вот и вы… Вас с ним объединит какая-то тайна…

– А Пахом?.. Или как его там?.. Он зачем в городе?..

– Ай… – тетя Варя отмахнулась от этого как от несущественного. – В тайге кикимору будто убил. Верно, награду хотел за нее получить… И офицер вроде бы из-за нее приехал. Что ли выводок искать будут. Скорей всего он из какого-то зоологического общества.

– Кикимору? – подняла бровь Мария Христофоровна. – Это весьма любопытно.

***

Пахом и Грабе вернулись через три дня, под вечер.

Лошади были измотаны, Пахом от усталости был в плохом настроении и заснул прямо в конюшне, на душистом, свежескошенном сене.

– Прикажите нагреть ванну? – заторопился градоначальник. – Сейчас пока поужинаем, вода согреется, потом наливочки.

– Не время, – покачал головой Грабе. – Мне нужен прямой провод с Санкт-Петербургом. Телеграфный адрес «Лукулл»…

– Но помилуйте! Телеграфист пьян уже неделю…

– Это не беда. Я сам сяду за ключ.

Уже у аппарата, вынимая шифроблокнот, Грабе полюбопытствовал:

– А где жандармский чин? Тот, у которого вы шифр брали?

– Так ведь нету его более… – отчего-то стушевался градоначальник.

– Это как? – удивился Аркадий. – Кто приказал…

– Никто. Он по собственному почину. Две недели назад перед обедом принял шкалик для аппетита, да увлекся, запил. За неделю сгорел в белой горячке…

– Про внеземной корабль, про шифр он не сболтнул кому?..

– Может и сболтнул, да кто ему поверит… Он уже второго дня во всю видел чертей.

Телеграмма от Грабе

Запасное Бюро как раз собралось на совещание: из Чухонии прибыл офицер, который расследовал слухи о появлении в тех краях ведьм, колдунов и прочих неясных субъектах.

Офицер вернулся в расстроенных чувствах, был донельзя рассеянным. На вопросы даже после долгих раздумий отвечал невпопад.

Он как раз рассказывал о том, что в какой-то глуши имел беседу со стариком.

– И вот мы с ним пили… Или наоборот… И вот он мне рассказал, что у кого-то из их деревни троюродный сын работает царем на полставки не то в Китеж-Граде не то в Берладе. И шлет оттуда лом-траву. Кто с ней чай попьет – тот, значит и летает…

Майор Литвиненко, слывший в бюро главным циником, перебросил папиросу из одного угла рта в другой, спросил:

– Но вы же ему объяснили, что так быть не может!

– Объяснил.

– А он что?

– А что он? Ничего не сказал. Просто пожал плечами, сел на метлу и улетел.

Все присутствующие за столом выдохнули:

– Быть не может!

Вернее все, кроме Литвиненко.

– Какая-то отрава наверняка, вроде морфия… – заметил он. – Галлюцинация.

– Помилуйте… – ответил штабс-капитан Горский. – Откуда нынче в деревне морфий! Там всю жизнь самогоном балуются!

– О-о-о! Да вы отстали от жизни! Сейчас имеются другие развлечения – к примеру, грибы, мак… Белладонна, волчья ягода. Или вот я слышал, что появилась какая-то особенная плесень.

Генерал Инокентьев в своих бумагах сделал пометку: похоже, на сей счет у него имелось собственное мнение.

– А что там с медиумом из Мелитополя? – спросил он.

Горский махнул рукой:

– Оказался обыкновенным шарлатаном.

– Неужели? Как жаль, право, как жаль…

Инокентьев покачал головой: досадно, но ладно.

Такое случалось и раньше: в архиве хранилось досье абсолютно на всех медиумов, провидцев, гипнотизеров. И если с последних был хоть какой-то толк, то первые две категории как на подбор оказывались обманщиками, падкими до чужого добра.

К слову сказать, через бюро в год проходило с десяток чудотворных икон, пару чаш святого Грааля. После тщательных проверок, предметы почти всегда возвращали владельцам.

И пока в бюро имелось только две действительно странные вещи: достопочтенный комод и куб с шаром внутри. Комод при открытии одной дверцы вполне отчетливо скрипел «По Дону гуляет». Касательно шара, то никто не мог понять, как он попал внутрь куба. Извлечь его оттуда, не разрезая металл, было решительно невозможно – он вращался в круглой же полости с зазором менее чем в четверть линии. Будто бы эту диковинку изготовил за Уралом некий кузнец, но пока никто, включая десяток профессоров, не могли внятно объяснить, каким образом подобное возможно.

Заскучавший было майор, поднял голову:

– Вы знаете, похоже, я догадываюсь, в чем наша ошибка.

– И в чем же?

– Мы ищем медиумов как заскучавшая светская дама – по слухам, по газетам. Меж тем, был бы я провидцем, чтоб я делал? Играл бы на скачках, в карты, на рулетке. Для вида проигрывал немного. Может, даже ходил бы на какую-то смешную службу.

– И жил бы не по средствам?

– Ну и что?.. Народ бы злословил, что я, положим, беру взятку… Или наследство получил от престарелой любовницы.

Инокентьев пожал плечами: может и так. Сделал пометку: надо обдумать. Спросил:

– Что у нас еще?..

– Попов сообщает из Парижа, – сообщил майор. – Им проведено тщательнейшее исследование: электрический пулемет Альфреда Путо, о котором писалось в «Руси» – ни что иное, как газетная утка.

– Дыма без огня не бывает…

– Постойте… У меня есть меморандум, присланный из Франции, – майор порылся в папке и нашел нужную бумагу. – «Сие изобретение, якобы использующее многофазный ток, делающее более тысячи выстрелов в минуту без дыма и пороха, а так же без промахов…». Бла-бла-бла… Ага, вот. «…Представляет собой мощный магнит, способный выбросить фунтовую болванку не далее двух сажень раз в минуту». Я говорил с учеными, которые нам помогают – такую петрушку может смастерить любой студент-второкурсник из нашего университета…

Генерал кивнул:

– Положим, что так. Впрочем, сообщите в разведку, мол, по нашим сведениям, иностранные державы интересуются… Пусть перепроверят.

Майор кивнул, и едва заметно выдохнул. Но слишком рано.

Генерал продолжил:

– В Кисловодске, к слову, во время одной экспроприации террористами, пожелавшими остаться неизвестными, было применено оружие, по словам выживших стреляющее как пулемет, но по размеру не больше карабина. На месте преступления во множестве остались гильзы с виду от «парабеллума».

– Пулемет размером с карабин? На пистолетных патронах? Это невозможно!

– Вот и разберитесь, насколько невозможно! Пошлите кого-то из наших сыскарей, положим Лещинского.

– Кого-то определить в помощь?

– Сам справится. Впрочем, дайте этого мальчонку… Который с Чукотки вернулся…

– Данилина?

– Именно. Пусть погреется на солнышке и подучится чуток.

Майор покрутил перышко в пальцах:

– А может сразу передать это в Главное артиллерийское управление?..

– Прекратите, Герхард Павлович. Нас однажды погубит то, что мы сваливаем с одной головы на другую. Я понимаю, наша работа такая, что приходится иметь дело с безумцами, шарлатанами. Шляемся по кунсткамерам и паноптикумам – вдруг встретится Homo troglodytes. Но, может статься, что пропустим мы какой-то пустячок, спишем на глупый слух. А потом окажется, что прогресс ушел далеко вперед, а мы, косолапые, остались.

Майор кивал в такт со словами генерала – не то из приличия, не то действительно соглашался.

В дверь постучали.

– Войдите. – разрешил генерал.

На пороге появился подпоручик, в его руках был обрывок телеграфной ленты.

– Ваше превосходительство… Штабс-капитан Грабе на проводе. Телеграфирует…

– И что он пишет?

Подпоручик покачал головой:

– Просит вас к аппарату. Требует ваш «ключ».

– Хорошо… – кивнул Инокентьев, и повернулся к сидящим за столом. – Господа, нам придется прерваться.

–

Оставшиеся офицеры ждали в кабинете. Курили у окна, говорили о каких-то пустяках.

Лишь раз Горский спросил у Литвиненко:

– Герхард Павлович… Как думаете, о чем Грабе сейчас пишет?

Майор прислушался к телеграфическому треску, доносившемуся через коридор. Покачал головой:

– Решительно ничего разобрать невозможно. Одни цифры. По коду работают…

Шло время. Телеграф азартно плевался шифром.

В комнате совещаний стало сизо от табачного дыма.

Наконец, стук ключа смолк.

На пороге появился задумчивый генерал-майор.

– Простите, господа… Сегодняшнее совещание мы, пожалуй, отложим…

Самоубийство

Пробуждение было тяжелым, жутким, словно после страшного похмелья.

Болело все – до самой последней косточки. Казалось – болят даже ногти, даже легкие… Может, стоило бы не просыпаться, пережить это состояние во сне. Да вот беда – вся та же боль не давала ни малейшего шанса забыться.

Пашка оглядел камеру: может, то был страшный сон? и все закончилось. Но нет, все было на месте. Разве что сегодня кашу оставили у порога – невыносимо далеко.

На краю миски сидел все тот же мышонок.

– Кыш, мыша…– прошептал Пашка.

Тот посмотрел на него задумчиво и вернулся к своему занятию.

Пашка застонал: если уже и мышь его в ноль ставит, значит, вовсе его дела плохи.

Память предательски подсказала: сейчас ты все же сгонишь мышь, наскоро поешь, тебя потащат на допрос, словно на работу, начнут бить…

Стон сорвался в вой…

Павел скосил глаза: из окошка бил луч света. Он ложился на пол тонкой полосой, словно тень в солнечных часах. Когда луч ляжет на лавку – его поведут бить.

Из окна доносились звуки жизни. Оная в тюрьме была весьма скупой. Кто-то пел песню, слышно было чьи-то шаги. Здесь, в камере они казались невыносимо тяжелыми, медленными, словно сам Рок на негнущихся каменных ногах наконец-то нагнал Пашку.

С реки на город налетел ветер, поплутал меж стен, но все же плеснул в камеру немного свежего воздуха.

Парень взглянул на маленькое окошко, и вдруг подумал – выход все же есть…

Он тяжело поднялся, пошел к окну, срывая прикипевшую к телу рубашку. Затем он принялся ее рвать, вязать в ленту. Скоро в его руках была приличная удавка. Встав на край лавки, один конец удалось закрепить за решетку. В получившуюся петлю Павел вставил свою голову.

Он улыбался…

***

Но старуха Смерть, несмотря на свой почтенный возраст все же собралась пококетничать.

В петлю Пашка шагнул с лежанки, рухнул вниз человеческим маятником. Веревка натянулась, дернула прут решетки. Несколько мелких камешков сорвалось вниз, но металл даже не дрогнул.

Тело Пашки налетело на стену, скользнуло по ней. Камень ободрал кожу с рук спины. Но тело парня касалось стены, потому петля затянулась плохо и теперь душила ненавязчиво. Хоть и дышать было трудно, хоть и хотелось умереть, но легкие жили своей жизнью, всасывали воздух жадно.

Анархист крутился в петле, словно рыба на крючке: не то пытался устроиться удобней, не то напротив, старался освободиться, чтоб затем повеситься лучше. Однако его руки ловили воздух, царапали стену.

На улице, в храме Михаила Архистратига звонарь ударил в колокола, призывая прихожан к обедне. Малиновый звон заливал камеру словно кисель, поднимался все выше, звенел в ушах.

За ним Пашка не слышал, как звякнул на двери глазок, загремел замок, скрипнули петли.

Кто-то крикнул:

– Скорей сюда! Арестант удавился!

В камере стало тесно – солдаты занимали удивительно много места.

Все звонил и звонил колокол, мир для Павла тонул в малиновом мареве. Парню было удивительно – как все остальные не чувствуют эту пелену…

Пашку вынули из петли, опустили на лежанку.

– Готов?– спросил один охранник.

Второй не побрезговал приложить голову к арестантской груди.

– Да нет, жив будто… – и постановил. – Надо все равно дохтора звать!

Но тот не понадобился. В камеру пошел полицмейстер, присел у висельника, попробовал пульс. Распорядился:

– Воды ведро!

Таковое сыскалось быстро. Его собственноручно полицейский чин выплеснул на неудавшегося самоубийцу.

И это сработало: Павел пришел в себя резко, словно вынырнул с большой глубины. Попытался вскочить на ноги, но полицмейстер остановил его, прижал руками к лежанке.

– Тише, тише… Все хорошо. – затем обратился к остальным. – Оставьте нас, господа.

Господа вышли.

Полицмейстер прошелся по камере, взглянул на свет через решетку, потрогал петлю.

– Сбежать, значит хотел, удавиться… У меня был один арестант – изобретательная сволочь. Пока я его лупил, умудрился стянуть карандаш, потом вставил его в ноздрю. И башкой о лавку – хрясь! Карандаш в мозги и ушел. И что ты думаешь – остался жить! Только кретином стал совершенным – пузыри пускал, лужи под себя делал…

Пашка кивнул и все же сел.

Из кармана полицмейстер достал портсигар из него извлек из него набитую табаком гильзу, прикурил ее, сделал затяжку. Вдруг вспомнил о заключенном.

– Куришь?

Непонятно отчего Пашка кивнул. Уже зажженную папироску полицмейстер вложил в Пашкины пальцы, и тут же зажег вторую для себя.

Парень повертел в руках папироску, ничего не оставалось делать, как затянуться. Дым ударил резко, словно кулак – сразу поддых, в мозг. Павел закашлялся.

Полицмейстер одобрительно похлопал его по спине:

– Ну-ну, сердечный… Отвык уже, видать. Я вот тоже все думаю бросить. Хотя в твоем случае, уже никакого значения не имеется: бросишь или нет… Да… Ладно, к делу. Думаю, от твоих правдивых показаний толку мало будет: друзяки твои нас ждать не стали, сдымили. Потому тебе надо все на себя взять – чтоб ты главарем выглядел. Ну и чтоб обязательно покаялся в суде, признал вину. Тебе слава, мне тоже… В замен обещаю – умрешь быстро. Я сам проверю веревку. Годится?

Пашка кинул.

– Вот и чудно. – подытожил полицмейстер. – Так чего я хотел спросить…

У премьер-министра

По мостовым Санкт-Петербурга куда-то торопился скорый летний дождик.

За ним, шурша шинами, спешило авто.

Генерал-майор недовольно смотрел в окно: лето этого года выдалось холодным, дождливым. Думалось: неужели это и все? Неужели уже и осень?..

Но когда авто подъехало к порту, будто бы начало распогоживаться.

Летний дождик стремительно слеп: из-за облаков все настойчивее выглядывало солнце.

В порту кипела работа: огромные портовые краны сгружали с кораблей многопудовые сетки с кипами мешков.

Как всегда тут было шумно.

Матросы, докеры, собаки и крысы так и норовили попасть под колеса. Шофер вел машину, постоянно нажимая на клаксон.

Но вскоре авто заехала в часть порта, столь любимую крысами и бездомными, но нелюбимую полицией. Порой сюда причаливали корабли, их экипажи сходил на берег и крысы провожали их удивленными взглядами. Затем уходили и крысы. Но не потому, что кораблям что-то грозило – жрать на брошенных посудинах становилось совершенно нечего.

Корабли ветшали. Порой некоторые возвращались к жизни, но чаще их резали, разбирали.

Эта часть акватории была почти пуста.

Лишь где-то в трех милях от берега стояла на якоре большая яхта, да у причала на волнах качался маленький паровой катер.

На пирсе, около небольшого домишки несколько солдат делали вид, что скучают.

Как раз на пороге появился еще один в переднике, с кастрюлей в руках. Присев на ограждение, он принялся чистить картошку. Кожура из-под ножа падала прямо в воду. Порой, любопытные рыбы подплывали, пробовали очистки на вкус. Те не нравились, и оскорбленные рыбы уходили на глубину.

Когда появился автомобиль, солдаты едва заметно напряглись. Один как можно незаметней снял с предохранителя карабин, лежащий рядом. Остальные будто невзначай коснулись расстегнутых кобур. Даже повар не стал брать новую картофелину, не выпуская из рук ножа.

Авто остановилось за пару саженей до домика. Шофер заглушил мотор, давая понять охране, что все, они приехали по назначению. Ошибки нет.

Некоторое время продолжалось ожидание. Но, затем, один из солдат поднялся, подошел к машине. Из окна появилась рука с визитной карточкой.

Та была принята с легким поклоном. Солдат удалился в домик. Там поднял трубку телефонного аппарата. На этой линии абонентов было двое. И электрический сигнал, скользнув по кабелю разбудил телефонный аппарат на яхте.

Состоялся короткий разговор.

После него солдат вернулся к авто. Пригласил генерал-майора:

– Пожалуйте за мной…

На катере уже разводили пары.

***

– А вы знаете… Я весьма удивлен вашим визитом. Признаться, не ожидал Вас у себя увидеть этим летом. Впрочем, я думал вас вскорости вызвать…

Когда генерал-майор вошел в кабинет, владелец оного даже не встал из своего кресла. Не стал и протягивать руку для приветствия. Вместо этого лишь поглаживал свою бородку, прятал улыбку за ладонью. Его глаза искрились энергией и веселостью.

На яхте «Алмаз» летнее, почти каникулярное время проводил с семьей Петр Аркадьевич Столыпин.

Морской воздух благостно действовал на здоровье его искалеченной дочери Наташи. Да и сам Столыпин выглядел будто помолодевшим.

Яхта ходила в Штеттин, в норвежские фиорды. Но, порой по делам приходилось возвращаться в Петербург.

– Вы, вероятно, приехали просить финансы?.. – поинтересовался Петр Аркадьевич. – Знаю, знаю… Я сам урезал вам бюджет. Но, право-слово, слишком много в стране, расшатанной потрясениями, получает бюро, кое колдунов ищет и прочую несуществующую живность. Вот, если бы, искали, скажем эсеров… Кстати, а вы не думали сменить область деятельности?..

– А, меж тем, – проговорил Инокентьев. – Я прибыл к вам, не как к Председателю Совета Министров, а как к своему непосредственному руководителю.

На лице Петра Аркадьевича появилась заинтересованность: кроме поста премьер-министра он сохранил за собой и руководство Министерства Внутренних дел.

– В чем дело? – поинтересовался Столыпин. – Вам попался колдун-марксист?..

– Не совсем…

Инокентьев протянул Столыпину папочку, бережно завязанную тесьмой.

– Ознакомьтесь, будьте любезны…

– А своими словами?..

– Вам все же лучше прочесть. Словам моим вы все равно не поверите. Затребуете подтверждений. А они вот – в папочке лежат.

Петр Аркадьевич кивнул, развязал тесемочки на папке. Открыл ее.

Там были телеграфные ленты, наклеенные для верности на кусок картона. Имелась та самая первая, пришедшая в ночь на воскресенье лента. Присутствовали и другие, более пространные, полученные уже от Грабе. Все сообщения были шифрованными, но к ним тут же прилагался открытый текст.

Имелись донесения о том, что где-то когда-то наблюдали всякие небесные явления, сообщения о летающем самоваре и прочей кухонной утвари.

Петр Аркадьевич читал молча, иногда поглядывая на лицо генерал-майора. Тот же сидел безмолвный, словно египетский сфинкс, ни словом, ни жестом не торопя председателя Совета министров.

И тот читал дальше, порой возвращаясь к предыдущим страницам. Наконец осторожно отложил папку в сторону. Задумался, глядя в окно…

Затем проговорил:

– Нет, такого определенно не может быть… Признайтесь, это подделка, розыгрыш! Вы нарочно их изготовили, чтоб я оставил вам прежние финансы.

– Ваше подозрение обидно,– отметил Инокентьев.

– Нет… Все же это странно, крайне странно… Я незамедлительно пошлю туда своего человека… Он…

– Боюсь, у нас мало времени. Может статься, его уже нет. Неизвестно пока, на сколько сотен лет от нас отстоят инопланетяне. Мы не знаем, успели ли они подать сигнал бедствия, может сюда спешит другой корабль, который заберет разбившийся. Что они сделают после? Я бы на их месте уничтожил посвященных, если они хотят, чтоб их миссия осталась неизвестна. Непонятно также: может быть, внеземные пришельцы уже состоят в тайных дипломатических сношениях с правительствами, скажем, Японии или Северо-Американских Соединенных Штатов.

– Что вы предлагаете?.. – спросил Столыпин.

– Я полагаю, действовать требуется срочно, и в обстановке глубочайшей секретности…

Если мы известим об этом всех в мире – начнется гонка за право обладать внеземными знаниями. Завяжется битва разведок и, боюсь, не только их. Если секреты упавшего корабля раскроют не русские ученые, то они могут быть применены против нас. И потомки этого нам ни в коем разе не простят. Если, конечно, у потомков будет шанс появиться. Огласка опасна так же из следующих соображений: возможно пришельцы наблюдают за нами, читают наши газеты. Если это так – сейчас они будут искать пропавших товарищей. Они легко могут оставить нас с носом, поскольку они отстоят от нас более чем мы от зулусов…

– Зулусы, к слову, колотили англичан…

– Прошу заметить – в одном сражении и ценой неимоверных человеческих жертв!

– Нет, нет… Совершенно уму непостижимо.

Папку премьер-министр положил на стол. Чуть подумав, закрыл ее.

– Позвольте я заберу бумаги, – проговорил Инокентьев. – Так надежнее будет. А то бумажка какая выпадет – горя не оберемся.

Наступило молчание.

Тихие волны били в борт яхты. Их отражение плясало на потолке каюты. Яхта едва заметно качалась. На столе, в такт с ней качалась и чернильница, закрепленная в кардановом подвесе. В ней ходили едва заметные чернильные волны.

– Признаться, я думал, что меня трудно удивить. Практически невозможно, – признался Столыпин. – Но вам это удалось. Возможно, мне стоило бы прервать отпуск, отправиться туда самому…

Генерал-майор покачал головой: это совершенно недопустимо, это привлечет ненужное внимание.

Ответно премьер-министр кивнул: понимаю.

Вслух же сказал:

– Вероятно, у вас имеется свое понимание положения? И что нам надлежит сделать?..

Из портфеля Инокентьев вынул заранее подготовленную записку.

– Вот. Действовать надобно спешно и без сомнений. Не хватает только вашей подписи.

Петр Аркадьевич пробежал глазами по списку.

– Положим, приговоренных к смерти я вам дам. Их нынче много. Вам политиков или уголовников?

– Право-слово, все равно.

– Значит, всех подряд. Солдат, две сотни… Их вы потом тоже собираетесь?..

– Ни в коем разе. Прожект растянется, вероятно, на многие года. Возможно на десятилетия. Будет нужна постоянная охрана.

– И постоянная рабочая сила?..

– Не в таких количествах. Далее нам нужнее будут ученые, хорошие механики…

Столыпин кивнул, перевернул лист на другую сторону. Удивленно вскинул бровь, пригладил бородку.

– «Скобелев»?.. Не много ли просите?..

– Разве много? Вот уж не заметил. Рядом с выгодами, которые нам сулят – просьба небольшая. Да я и не навсегда прошу. Туда людей отвезти, обратно…

– Ученые?..

– Ах, это я целиком и полностью на себя беру. С нашим Бюро многие ученые сотрудничать не гнушаются. Есть верные, надежные люди. Они не откажут…

Тут Столыпин сдался.

Стал подписывать бумаги одну за другой.

– Только отчитываться будете лично передо мной!.. Я ясно говорю?..

– Само собой – ясно.

***

После того, как катер ушел от борта яхты, Столыпин ударил по звонку, вызывая секретаря. Тот возник на пороге кабинета-каюты.

– Вы записали, что у меня был генерал-майор Инокентьев?

– Да, конечно…

– Вычеркните его.

– Простите?..

– Вас никак укачало?.. Что я непонятного такого сказал. Не принимал я сегодня генералов. Не было тут никого. Так понятней?..

Секретарь кивнул и бесшумно исчез: не было – так не было.

Чего говорить о том, чего не было?