Текст книги "Литерный эшелон"
Автор книги: Андрей Марченко
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 42 страниц)
Появление новых людей оживило Белые Пески. Приехали не просто люди. Прибыли новые хлопоты градоначальнику – семьи и холостяков надлежало расселить. С последними дело обстояло как-то легче: они были неприхотливы по части жилья и провианта. Впрочем, тут имелась иная трудность: количество холостяков уже превышало разумные пределы, и Латынин опасался, чтоб не случилось чего-то дурного.
Конечно, были казачьи семьи, в которых на выданье имелись девушки. Но им, равно как и родителям более нравились бравые казаки, нежели эти худосочные цивильные.
Казаки рвались на фронт, в действующую армию, где легче получить награды и чины. Латынин, грешным делом думал за них замолвить словечко. Ведь еще проще, чем награду там можно получить смерть или увечья. Появятся вдовы, некомплект женихов. Девки на выданье станут сговорчивей.
Но Шульга был непреклонен: там, за пределами города как-то разберутся и без них.
Своей бедой Латынин поделился с казачьим начальником, в надежде, что тот сделает внушения казачкам. Но войсковый старшина сочувственно покачал головой:
– Да, беда… Но это можно старым казацким способом решить…
– Это каким?
– Да украсть невест! У меня дед так бабку у черкесов украл.
– Но помилуйте! У кого тут красть? Тут только туркестанки – часто страшные, как апокалипсис.
– Ну, извините, у вас женихи тоже совсем не георгиевские кавалеры!
На том разговор и закончился.
А в самом деле: о чем еще говорить? Ясно было, что старшина ответил так, только чтоб от него отвязались. Туркестанцы были спокойными, совсем не чета немирным чеченам или черкесам. Да и являлись они подданными российского императора, совсем как Латынин или кто-то еще из Аккума.
И на устройство холостяцких судеб Латынин махнул рукой: как-то будет.
Другим человеком, столкнувшимся с наплывом новичков, был профессор Беглецкий. Ему было проще: прибывшим требовалось лишь помещение и чертежные инструменты. Впрочем, если кто из понаехавших захочет перевестись в другой отдел и помочь посильно, он, как начальник Особой Экспедиции возражать не будет.
Конечно же, прибывшим устроили подробнейшую экскурсию, вдруг у кого-то из новеньких окажется свежий взгляд и в исследованиях удастся продвинуться еще немного далее.
Для начала их провели по деревне к большой охраняемой теплице.
Здесь деревья стелились по земле, на ветках яблонь рядом наливались яблоки и цвели завязи. На свихнувшихся вишнях зрели ягоды: крупные, словно грецкий орех, соседствовали с просто миниатюрными. Под ногами буквально струились побеги гороха. В самом деле: это растение быстро всходит. Но тут оно растет буквально на глазах!
На кустах висели помидоры, огромные, словно бычье сердце. Один из новоприбывших, было, решил что неплохо бы такой взять с собой на салат, и уже собирался умыкнуть плод. Но экскурсовод оказался бдительным. Как бы между прочим пояснил:
– Это инопланетные помидорчики, ты их не кушай и спиной к ним на всяк случай не поворачивайся.
– Это как? – поинтересовался Лихолетов.
Экскурсовод охотно пояснил:
Вышло так: по методу, о котором говорил Столыпин, в камеру с ядерным реактором дозревать поставили несколько ящиков зеленых помидор.
Было это впрочем, до высказывания Петра Аркадьевича, но суть не в этом.
Помидоры если и дозрели, то незаметно. Зато лабораторные твари, которым их скормили, умерли быстро и в мучениях.
Ядовитые помидоры выбросили в яму, и чтоб их не растащили куры – засыпали землей.
К удивлению семена проросли. Заметили это не сразу, когда растение уже поднялось на пядь от земли. Впрочем, более оно и не выросло. Всю свою краткую жизнь оно стелилось к земле, словно вьюн, выпускало листья разной формы и расцветки, будто не могло вспомнить – какие же правильные. Некоторые из них тут же желтели и опадали.
Но после растение благополучно зацвело и даже дало одну завязь. На ту пору помидорный куст ограничили оградкой и аккуратно поливали.
И растение оправдало все ожидания. Единственный помидор на кусте рос стремительно и через неделю был где-то весом в четверть пуда. Верно, рос бы еще, но как-то в полдень от избытка внутренних сил лопнул.
Удалось собрать семена и остатки помидорной мякоти. Последнюю скормили лабораторным мышам – те остались живы. Семена попытались прорастить: но они не взошли: мутировавший помидор оказался бесплодным.
Ученые задумались, но ненадолго: тяга экспериментировать оказалась, конечно, сильнее. Из Астрахани стали выписывать семена: всех и побольше. Предпочтение отдавали растениям с коротким вегетативным периодом. Иными словами – не терпелось. Впрочем, и для других растений нашлось место.
Для растений была спешно построена теплица, в угол ее поставили улей с пчелами: важным, по мнению ученых, было не допустить опыления с другими, неподопытными растениями.
Но результат повторить удалось далеко не сразу: в большинстве случаев мутация оказывалась бесполезной, а то и вовсе вредной. Удалось получить картофель с запахом керосина. Он был совершенно несъедобен и даже ядовит, но загорался от спички, а, попав в костер, тут же взрывался ярким пламенем.
Часть новых растений была бесплодной, и лишь в малой толике удалось закрепить появившиеся особенности. Но Беглецкий не унывал: это было первое, что Аккум мог дать державе. У него даже было все готово, чтоб провести это незаметно, не выдавая своего присутствия:
– У нас есть свои люди в лаборатории Мичурина. Еще год испытаний – и мы начнем ему в лабораторию подбрасывать образцы. Он будет думать, что это он сам вырастил. А нам не жалко…
Затем новоприбывшим показали бывший сборочный тех в котором лежали разрезанные куски бывшей летающей тарелки. Это произвело на птероградцев впечатление неизгладимое, сравнимое с ударом под дых. Они-то, сердечные, полагали, что являются пионерами, основателями новой отрасли, а тут, оказывается, все придумано без них, а они просто фантазируют на заданную тему как бы все сделать попроще и подешевле.
– Обалдеть! – бормотал кто-то. – Видел бы это Циолковский – он бы в гробу перевернулся!
– С чего ему в гробу ворочаться? – возражал Лихолетов. – Он не умер еще…
Но больший интерес вызвало окошко в другой мир, на другую планету. Зачем строить ракеты, лететь с риском для жизни через вселенскую пустоту, чтоб оказаться на безвоздушной Луне или Марсе, когда тут протяни руку – и вот оно…
Через специальную маску исследователи дышали внеземным воздухом и сочли его приятным.
Беглецкий пояснял:
– Мы получили образцы местной флоры, и куда сложнее – фауны. Даже поймали животинку, которую мы назвали орнитолепусом – зайца крылатого, зайцептицу. существо обитающее на полях этой планеты, ведущее земной, но способное перелетать до пятидесяти саженей…
– Летающий заяц?.. – спросил кто-то. – А зачем это ему?.. Вы же ранее говорили, что хищников не обнаружено?
– Хищников действительно замечено не было, – согласился профессор. – Но земная кора там крайне подвижна и возможность перелетать через овраги или реки – нелишняя. Но не это самое интересное. Из него мы приготовили мизерное жаркое. Мясо оказалось съедобным и даже вкусным. В клетках орнитолепуса имеются аналоги белков, и нуклеинов. Можно положить, что существа на этой планете и на нашей, произошли из одного источника.
– Божественный промысел?
– Очень может быть…
Лихолетов поинтересовался:
– А пришельцы с корабля?..
– Нет, они, безусловно, другие… Другая структура клеток…. Нам неизвестно откуда они, что делали на земле. Было мнение, что летели в Тибет, к Шамбале, но не рассчитали, упали в Сибири.
– Интересно все же что они тут делали?.. Проверяли всходы на своих посевах?..
Лихолетов видимо так хотел подумать это, но так получилось, что произнес это вслух.
Все замолчали, срезало будто даже дыхание.
Что ж это выходило: сейчас, в холодильниках Аккума лежали потомки тех, кто некогда заронил на Земле жизнь…
Не думать… Об этом пока лучше не думать…
Зима…Андрей заложил крутой левый вираж, вся конструкция аппарата застонала, ручка задрожала мелкой дрожью. Но германский «Фоккер» легко повторил маневр.
– Твою матушку, – ругнулся Андрей. – И черт бы тебя подрал, окаянного.
Германец атаковал его просто – зашел со стороны солнца в хвост, дал очередь. И, верно бы сбил бы Андрея, если бы тот, в момент, который мог бы легко стать последним в жизни, не обернулся назад.
Данилин дал ручку на себя, аэроплан пошел вверх, пилота стало вжимать в сидение. Восьмидесятисильный «Руссо-Балт» завыл натужно, дал густую копоть. Штабс-капитан нажал на гашетку, начал палить просто в небо. Стрелянные гильзы застучали по обшивке «Фоккера». Немец вздрогнул, отвернул, полагая, что столкнулся с аэропланом, вооруженным пулеметом в задней полусфере.
Затем немец осмотрелся, понял, что пробоин на обшивке не имеется, что он попался на уловку. Но было поздно. Русский аэроплан кружил невдалеке. Немец показал русскому кулак. Андрей только криво улыбнулся, меняя обойму на пулемете.
После – резко развернул машину, направив ее на германца. Тому лишь оставалось повторить маневр. И несколько десятков секунд аэропланы летели друг навстречу другу. Данилину хотелось стать маленьким. Он вжимался в свое сидение, прятался за двигателем, голову опустил так, что почти не осталось обзора.
Немец палил из своего «Шпандау». «Гочкис» Андрея молчал до последнего момента – пилот дал лишь короткую очередь, но, как и германец промазал.
Казалось: столкновения не избежать, и два аэроплана, совершенно маленькие для неба того дня не разминуться, сгинут в столкновении. Но нет, у германца нервы оказались послабей – он отвернул влево и вниз, ушел с потерей высоты не захотев подставлять брюхо «Фоккера» под пулемет противника. Данилин же ушел вверх, и тут же повернул назад. С пикирования догнал противника, дал широкую очередь, вспоров обшивку крыльев.
Пилот погиб мгновенно.
«Фоккер» сорвался в пике и через несколько секунд превратился в груду обломков на земле. Андрею оставалось только сделать круг и зайти на посадку.
По кочкам полевого аэродрома аэроплан катился подпрыгивая. Наконец, стал в конце летного поля.
Андрея уже ждали.
– Поздравления наши примите! Победу вашу мы подтвердим… Недостатка в наблюдателях нету здесь. Лихо вы его!
– До скольки б вы ручку не отворачивали-то? – спросил Брусин.
Андрей печально улыбнулся:
– До сколько? Да я совсем не собирался ее отворачивать – уж больно меня германец разозлил.
С аэродрома на авто отправились к сбитому немецкому аэроплану.
– Вам был нужен даймлервский мотор? – спросил Андрей у Брусина. – Забирайте.
Мотор, впрочем, оказался оберурзелевским…
***
Вторую победу Андрея успешно отметили, пожелали авиатору дальнейших успехов. Но не пили и спать разошлись рано: на следующий день были назначены полеты.
Но ночью натянуло тучи, задождило. Потом, разу без перерыва из тех же туч пошел снег.
Началась зима.
Ударили морозы, грязь на летном поле схватилась безобразными комками.
Катапульта системы Хорунжего простаивала: рядом с аэродромом замерзла река. С нее можно было прекрасно взлетать, даже когда аэродром замело снегом по пояс.
С помощью Данилина Хорунжий написал статейку в военную газету, но статью не опубликовали, а самого техника перевели куда-то в тыл.
Пилотам аэропланов было несладко: в открытой кабине ветер проникал под одежду, выдувал все тепло. Очки сперва запотевали, потом покрывались инеем, и летать приходилось часто по памяти, наугад.
Сабуров, в связи с тяжелыми погодными условиями запрещал полеты, отпускал пилотов в отпуска.
Немного лучше дело обстояло на «Скобелеве». его гондола была закрытой, обогревалась горячими выхлопными газами. Но баллон покрывался льдом, дирижабль становился тяжелее, неповоротливей.
Лишь в середине января Сабуров увел дирижабль в Петроград, взяв по пути Андрея.
«Скобелев» стал на плановый ремонт в ангар.
Туда, взяв сына, раз зашел Данилин.
Дирижабль он нашел в полностью разобранном состоянии: баллоны были сдуты и скатаны, моторы разобраны. В бадьях с керосином механики промывали маслопроводы, заросшие жирной сажей узлы.
Сама гондола тоже претерпела изменения: раньше бомбы грузили в багажный отсек, а после сбрасывали в открытый задний люк, как на иных миноносках сбрасывают мины в кильватер. Теперь же под фюзеляжем имелось шестнадцать бугельных креплений. Сам салон, где некогда над «Ривьерой» пили чай и более крепкие напитки, и еще несколько комнат были просто уничтожены. Пол отсутствовал, зато к потолку как раз рабочие крепили пока непонятные Андрею кронштейны.
– Перевооружаетесь? – спросил Андрей.
И без того веселый Сабуров в тот день выглядел счастливым до безобразия словно школяр, получивший наконец от родителей игрушку, которую которую он клянчил целый год.
– А пойдемте, чего покажу?..
Он повел гостей в дальний угол ангара, на ходу поясняя:
– Вы, как авиатор, не понаслышке знаете, что германская противосамолетная, то бишь зенитная артиллерия набирает вес с каждым месяцем. Я высказал предположение, что мы должны уметь отбомбиться не входя в зону поражения их орудий и пулеметов.
На лафете лежало нечто, накрытое дерюгой. Жестом факира Михаил Федорович сдернул ткань.
– Это что, самолет для маленьких?.. – спросил Фрол, который в свои пять лет совершенно точно знал, что когда вырастет – станет авиатором.
– Позвольте рекомендовать! – заговорил Сабуров. – Воздушная торпеда системы Джевецкого, разработана специально для «Скобелева» и, может быть, для многомоторных аэропланов Игоря Сикорского! Уже прошла успешные испытания и нам надлежит первыми испытать ее в бою.
Торпеда была окрашена в учебный черный цвет и походила на нечто среднее между аэропланом и подводной лодкой: сигарообразный корпус длинной где-то в три четверти сажени заканчивался толкающим винтом. Имелись две плоскости с размахом в сажень, киль.
Андрей указал в сторону дирижабля:
– Это понятно… А большие крепления вам зачем? Намереваетесь возить какую-то царь-бомбу?..
– А вы не догадались?.. А кстати, именно ваши опыты меня натолкнули на интереснейшую мысль… Как раз хотел с вами поговорить на эту тему.
***
– Тост! Предлагаю тост! – восклицал Сабуров, разливая вино по бокалам. – За небесный аэроноситель «Генерал Скобелев» и его славный экипаж!
Бокалы подняли над столом, мелодично звякнули.
Пировали в доме у Данилиных.
Из всех четырех только Андрей стал местным, петербуржцем. Брусин, тоже переведенный на дирижабль, и Сабуров снимали холостяцкие квартиры где-то недалеко от эллинга. Грабе вовсе оказался в столице случайно: приехал из Барановичей, из ставки Верховного Главнокомандующего, заглянул на огонек к бывшему сослуживцу и попал на пирушку.
Кроме хозяйки за столом присутствовала еще одна дама: молоденькая, аккуратная девушка, пришедшая с Сабуровым. С виду она была простушкой с кукольным личиком, но порой бросала задумчивые взгляды на генерал-майорские эполеты Грабе. Сабуров же был привычно весел и неревнив. У веселья была причина.
Вчера «Скобелев», впервые после ремонта вышел на учения. Снялись еще в темноте – по приборам подошли к зоне стрельбищ. Там отбомбились по макетам кораблей: сперва воздушными торпедами, а потом и бомбами.
Четыре торпеды дали выпустить Андрею. Тот отстрелялся вполне прилично, чем был до невозможности горд.
Затем, во второй половине дня проверили большие крепления. Андрей волновался, но все прошло куда проще, чем на катапульте Хорунжего. Уже позже Андрей запоздало испугался и понял, что сделал нечто первым в мире. Но полет, разумеется был засекречен из соображений военной тайны.
После маневр повторил и Брусин: ему было проще: он уже знал, что подобный полет возможен.
– Какие вы гадкие! – бранилась девушка, так и оставшаяся для Андрея безымянной. – Не желаете рассказывать, что в полете было!
– Сударыня, да полно вам! – улыбнулся Сабуров. – Это для вашего блага. Я вам расскажу, так вам дурно станется,
Алена скосила взгляд на Андрея: за своего мужа она изрядно переживала. С одной стороны знала, что выходила за офицера. Знала и о том, что офицеры имеют свойство ходить на войну, где часто погибают. С другой: ее дед прошел хоть и с ранениями не одну войну. Вроде бы в авиации смертей меньше, чем в пехоте, зато авиаторы вполне успешно разбиваются и в мирное время.
Но до застолья договорились: на банкете ни слова о работе, ни слова о войне. Ни слова об опасности.
Спутница Сабурова расспрашивала о Грабе о Государе Императоре: каков он в ближнем кругу, часто ли бывает в Ставке. Порой Сабуров на нее недовольно скашивал взгляд: слишком болтлива, слишком любопытна. Надобно от нее все же избавиться.
Генерал-майор отшучивался, рассказывал о каких-то случаях, к Ставке отношения не имеющих:
– Ехал как-то в Варшаву. Смотрел, как водится в окошко: грязь, разруха будто бы. Оказалось, паршивцы просто стекло в вагоне забыли протереть.
За столом дружно засмеялись.
– А вот еще был случай, – продолжал Грабе. – Принесли к нам брошюрку… Инструкцию для обучения. Книженция сама – дрянь, семьдесят страниц что ли. Зато исправления и обнаруженные опечатки все триста занимают. И добро было бы, если б речь шла об униформе или, на очень худой конец, о фортификации. Так нет же, о гранатах! Систем нынче тьма, попробуй разберись!
Смеялись вполголоса, памятуя о спящем где-то недалеко Фроле. По той же причине не заводили граммофон, не музицировали на пианино.
В окна умиротворяющее стучал снежок. На календаре уже была весна, но природа относительно календарей имела особое мнение. Но скоро потеплеет, грязь растает и высохнет, воевать станет легче. Фронта придут в движения. Верно, в Генеральном Штабе уже имелся план победоносного наступления, но вот беда: у немцев имелся свой план, куда российское наступление включено не было.
К концу празднества Сабуров захмелел более остальных. Когда дело шло к полуночи, и пора уже было расходиться он, взяв три бокала и бутылку, подошел к беседующим о каких-то пустяках Данилину и Грабе.
Предложил:
– Выпьем… Верно, я бы мог произнести гениальную речь, да жаль печени. Скажу только, что все мы – профессиональные гости на этой земле и все что у нас действительно есть, что у нас не отнять – это прошлое. И кем бы мы были без прошлого?
– А как же будущее? – улыбнулся Грабе… – Уверенность в завтрашнем дне?..
– Уверены ли вы в завтрашнем дне? Каким вы вовсе представляете это… Завтрашнее дно?..
Может, будущее для нас уже закончилось, размоталось без остаточка, и далее – только смерть…
– Что вы там такое неспокойное пьете? – вмешалась Алена. – Да что вы такое говорите! Вам же еще жить и жить!
Настроение оказалось безнадежно испорченным задумчивостью. Благо уже пора было и расходиться.
Алена предложила гостям остаться переночевать, но согласился только Брусин. Он глазами указал на Сабурова и его спутницу, дескать, надо их оставить. Андрей ответно кивнул: надо.
Распахнулась дверь, Сабуров со спутницей и Грабе шагнули в мартовскую метель. В небе ежесекундно заметаемая пургой висела полная луна. В ту ночь она выглядела злой, колдовской, словно глаз надзирающий за миром.
Андрей долго стоял на пороге своего петербуржского дома и глядел, как в темноту, к станции извозчиков удалялись три фигуры. Снег заметал их следы. Ветер качал фонари, и в такт с ними качались многочисленные тени идущих.
Открылась еще одна дверь, и из зала Алена позвала:
– Андрюша, не стой на холоде, простынешь… Да и спать уже пора.
– Пора, – согласился Андрей.
Это был последний раз, когда Андрей видел Аркадия Петровича.
Сабуров оказался прав: Грабе не стало через три недели.
***
…Он погиб совершенно глупой, бесполезной смертью. Казалось, подобный человек не может сгинуть без толку, не оказав своею гибелью какой-то величайшей услуги человечеству.
Но вышло совсем иначе. Он ехал вместе со своим шофером на «Рено» вдоль линии фронта, когда начался артиллерийский налет. Двадцатиодносантиметровый «чемодан», выпущенный из «Мёрзера» наугад, разорвался совсем рядом с авто. Взрывной волной шофера выбросило через лобовое стекло, и он отделался только контузией. Зато его пассажир превратился в кровавое месиво, одетое в ошметки генерал-майорского мундира.
Его похоронили тут же, на военном кладбище. Скоро территорию заняли немцы, после она еще много раз переходила из рук в руки. Как следствие, за кладбищем никто не следил, могила пришла в ветхость и вовсе стерлась с лица земли.
От Грабе не осталось никакого следа на земле.
Будто и не было человека.
Одинокое пиршествоБуквально за квартал от квартиры Данилиных свое одинокое празднество вел другой человек.
По поводу выходного дня не спал и пил большевик Павел Оспин.
Отчего-то именно такие дни все труднее было пережить.
И будто бы жизнь его изменилась.
Для этого понадобилась начавшаяся война.
Ранее от скуки и безнадеги в сердцах Павел призывал ее. Так иногда призывают черта прибрать неугодную вещь или человека, отлично понимая, что черт не явится, да и имущество терять не хочется.
Еще можно было бы принять войну небольшую, навроде турецкой или там японской. Но тут громыхнуло так, что верно у святых на небесах слетели нимбы.
Полыхнула почти вся Европа, затем затрясло весь остальной мир. Военные сводки поступали из Африки, Азии, тихоокеанских архипелагов. Даже далекая Новая Зеландия, которая на краю земли, не говоря об Индии, слала своих солдат.
Но какое дело было Павлу до Новой Зеландии?.. В армию чуть не призвали его самого. И в большевицкой ячейки были будто не против этого. Посчитали, что и на фронте нужны будут агитаторы.
Но, внезапно на защиту Павла встал председатель собрания – недавно прибывший человек, называющий себя товарищем Матвеевым:
– Сейчас толку с агитатора на фронте нет. Все так и рвутся в окопы, подъем патриотизма – небывалый. И его убьют еще раньше, чем он кого-то сагитирует. Пройдет время и война начнет против себя агитировать получше всякого… Позже отправим…
Молодого большевика включили в какую-то комиссию, и он попал под броню, стал непризывным.
Павел был рад этой отсрочке: в окопы не хотелось. Хоть война шла всего-ничего, уже ходили разговоры, что один – погиб на войне, второй – ранен и останется калекой. И, хотя, год назад жизнь Павлу казалась совершенно никчемной, заканчивать ее совсем не хотелось.
К этому почти незнакомому человеку Павла переполняла благодарность. Хотелось что-то сделать для него, показать свою преданность делу большевиков и лично «товарищу Матвееву». Павел брался за самое незначительное поручение, при этом был горд собой. Позже во время какой-то внутрипартийной дискуссии ему удалось сослужить службу: прекратил колебания несколькими ударами кулака: партия даром что называлась рабочей: все более в нее стекались разночинцы, дети интеллигентов. Ну а что щуплый интеллигент мог противопоставить против слов «товарища Матвеева», подкрепленного рабоче-крестьянским кулаками Павла? Пятаки, да алтыны пальцами он не гнул – к чему деньги переводить, баловство это. Зато, ворочая листы железа у кромкогиба, мускулы на плечах и спине развились неимоверно.
Постепенно за Павлом закрепилась репутация человека исполнительного, надежного, но не недалекого. Это позволяло сделать незаметную карьеру.
Павел уже не стоял у кромкогиба как ранее. Он носил кожаное пальто. От партии для самозащиты и защиты однопартийцев он получил «браунинг» – множество таких аккуратных пистолетов купили оптом после одного успешного «экса» и на долгие годы это оружие стало чуть не партийной особенностью большевиков.
Он ходил куда скажут, голосовал, как велено… Нет-нет, конечно ему не говорили, что он обязан голосовать так или так… Ему говорили, что так голосовать, верно, правильно. Так, конечно же, проголосовал бы Ленин, если был бы здесь.
Ленин, кстати по-прежнему отсиживался за кордоном, кстати, как и большинство в партии. Всю думскую фракцию большевиков в полном составе отправили в Сибирь. Им там не понравилось и некоторые скоро оттуда бежали, кто отправился за границу, кто вернулся на нелегальное положение в Петроград.
Виной гонений стал тезис Ленина о том, что поражение в войне России – есть поражение царизма. А поскольку все режимы – империалистические, то надобно войну тоже империалистическую превратить в мировую гражданскую. И долг рабочих всех стран содействовать поражению своих режимов. Эта идея не очень понравилась в России – ее тут же заклеймили как предательскую. Во Франции и Англии тоже к этому тоже отнеслись нехорошо – закрыли газеты большевиков: кому понравится, когда содействуют разложению войск союзника.
Задумались и в Германии: поражение России будто бы и хорошо, но с иной стороны ценой чего? Мировой пролетарской революции? Для себя сделали пометку6 может и пригодиться. Но к ногтю прижали собственных социалистов, дабы у них не возникло желание пойти по ленинскому пути.
Но как бы то ни было, от высылки видных большевиков, невидным стало просторней.
И такая жизнь начинала Павлу нравиться. Ведь если партия будет разгромлена, это что же, у него отберут кожанку, браунинг, мандат? И что ему тогда делать?.. Снова ставать к кромкогибу? Да ни в жизнь!
Но Павел по-прежнему заходил на свой завод, общался со своими бывшими друзьями. Те одобрительно кивали: не забывает человек… Улыбались… Ответно Павел улыбался им, и делал это с большой долей искренности. Конечно, они были не друзьями, а так – сослуживцами…
С ними более он, впрочем, не пил.
И дело было не в том, что легальные трактиры закрыли. Рабочие пошумели, сперва восхваляя потом проклиная антинародный сухой закон. Кто хотел – пить продолжил это делать в подпольных питейных заведениях, или дома, покупая самогон.
Но Павел заметил, что в тесной компании трудно остановиться. Из жадности русский человек старался, во-первых вылакать все до последней капли, во-вторых выпить больше собутыльника. В-третьих – чувствовать себя обделенным и требовать продолжения, добавки. Одному-то, может и лень будет ночью ковылять за добавкой, но ежели вместе…
Чтоб не напиваться со всеми до непотребного состояния, Павел стал пить один.
В ту безымянную субботу он купил себе полуштоф самогона, закрашенного дубовой корой под коньяк.
На столике рядом с полуштофом и открытой банкой шпрот лежало издание «Робинзона Крузо». Сама книга была с видавшей виды обложкой, страницы ее покрывали пятна масла, следы грязи и немытых рук. Сей роман Павел взял у сменного мастера. Тот любил читать, говорил, что о книги сносил пять пар очков. Это было отчасти правда: читал он часто при недостаточном освещении и зрение медленно ухудшалось.
По мнению Павла книга была несколько нудной, но не настолько нудной, как «Капитал». К тому же она открывала окно в мир неведомый, но более похожий на родную Украину, нежели каменные пустоши Санкт-Петербурга.
Павел попытался снова читать, но после второй стопки крепкого до неприличия самогона, слова и без того вязкие, сейчас вовсе никак не хотели складываться, не желали помещаться в мозг.
В прошлом анархист, в настоящем большевик встал из-за стола, подошел к окошку. За ним струилась зима: шел мелкий снежок, В свете фонаря на той стороне улицы кружили снежинки.
Мимо фонаря проезжали открытые сани. В них, кроме кучера сидело трое: в черном мундире флотский с барышней и какой-то важный чин. Последний, словно почувствовав взгляд, обернулся. Павел отшатнулся, уронил штору… Не сразу вспомнил, на кого похож этот человек в шубе и папахе. Сперва понял только: видеть его – к опасности. Потом вспомнил, где они виделись раньше: в Сибири пять лет… Нет, шесть лет назад.
Из-за шторы Павел наблюдал за удаляющимися санями: выскочит ли из них пассажир? Вернется ли?.. Нет, ничего не происходило. В самом деле: разве такое может быть: после стольких лет встретится здесь, в забытом Богом петербуржском проезде?..
Ведь мир велик: Павел сам проверял на глобусе: казалось столько долго ехать от Парижа до Петербурга, а на карте мира это довольно короткая полоса…
Нет, обознался: свет так упал, да еще и самогон, будь он неладен.
Обознался…
***
Обознался…
Такое бывало и ранее.
Не только в Самаре, когда из-за призрака за вагонным стеклом была поднята на ноги полиция и жандармерия целой губернии. После это лицо мерещилось ему снова и снова, иногда по нескольку раз на день. Раз он будто б рассмотрел его в поезде, едущем в Княжество Польское… Но что анархисту было делать в Польше?
Это лицо чудилось Грабе во сне, в разных ситуациях: беглец превращался то в преследователя, то в беззащитную жертву. И ни в одном из снов Аркадий Петрович его не мог настичь.
Довольно странно, но второй сбежавший – поляк почти никогда не вспоминался.
Вернуться, снова устроить облаву? И снова без результата? Нет, немыслимо…
Нервы, вероятно шалят…
Война…
