Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 39 страниц)
Они стояли у подъездной двери этого похилившегося двухэтажного строения, у Евлампьева сунутые в карманы руки были крепко, до боли, стиснуты в кулаки, Ермолай курил сигарету за сигаретой, не докуривая одну и начиная другую. и глядел он в сторону от отца.
– Рома. Ро-ома!..– в какой уж раз произносил Евлампьев, раскачивая из стороны в сторону головой. – Что за глупость. Ро-ома, почему, ну, объясни ты мне!
– Да я уже объяснял, что еше, – с шумом выпуская дым, отвечал Ермолай.
Объяснял… Что он объяснял?.. Ничего! Разве это ответ: «Надоело все!» Что значит – надоело? Работать надоело, жить надоело? Так ведь и работает все равно, и живет, не руки же на себя наложил, слава богу… Что надоело?!
Евлампьев помолчал, превозмогая себя, утишая прыгающее, бешено колотящееся сердце. Ермолай выташил изо рта сигарету. сплюнул на тлеющий красный конец, проследил, как он, зашипев, погас, и. щелкнул окурок в черный снег. Постоял, глядя на то местс. куда упал окурок, полез в карман, достал пачку, выбил изнутри новую сигарету и, достав затем зажигалку, раскурил ее.
– А стаж-то тебе хоть идет? – спросил Евлампьев.
– Идет.
– Как это. раз ты нигде не работаешь?
– Почзму не работаю, работаю, ты же видишь.
– Ну, так ведь не официально же.
– Как – не официально? Официально. Платим налог, состоим в профсоюзе коммунального хозяйства – все согласно Конституции. Мы с Жулькиным на половинных началах – никакой эксплуатации чужого труда.
– Ага, ага, – протянул Евлампьев. – Но старший, как я понимаю, он, да?
– Он, он, – сказал Ермолай. – Конечно, он. Он разрешения добивался, инструмент весь его… ну и прочее.
– А что, зарабатываешь здесь хорошо?
– Судя по всему, неплохо будет, да. Мы ведь только начали. Рублей триста в месяи, триста пятьдесят, так примерно.
– А Жулькин?
– Понятия ис имею и знать не хочу Меня мои триста устраивают.
Из-за угла аптечного лома, увидел краем глаза Евлампьев, появился Канашев. Ностоял-постоял немного, покачиваясь на носках, с заложенными за спину руками, и снова исчез.
Выходит, правду отвечали тогда Елене по телефону: уволился, не работает больше! Выходит, правду… А он и глазом не моргнул – отперся, и как умно отперся, не стал восклицать, что чепуха, неправда, ничего не стал объяснять, а посмеялся, и лишь: «На работе у меня еще скажут, что я умер, и номер могилки назовут…»
И вот, кстати, откуда эта шутка… и подарок Виссариону, замок гранитный… все одного происхождения.
– А памятники, значит, – спросил он, – что-то вроде подпольного бизнеса? Безналоговый, так сказать, приварок?
Ермолай усмсхнулся:
– Ну, ты выражаешься тоже!.. «Бизнес», «приварок»… Есть возможность – и делаем.
– А камни вы где берете? Их ведь доставать как-то нужно… везти… Ведь это же, как я понимаю, неофициально делается?
– Не знаю, – сказал Ермолай. – Это Жулькин все. Его связи. Он камнерезное кончал, у него связи, каналы свои… Меня это все не интересует.
Ну да, его не интересует! Самое главное, и действительно не интересует… А если там махинации какие, если нечисто что, а уж нечисто, нечисто – это несомненно, – не одному ведь Жулькину отвечать, обоим!
Евлампьев почувствовал – все, не может больше сдерживать себя, нет больше мочи, да что же он, сын, олух какой полный… или что?!
– Ро-омка! – взял он его за отвороты той самой, старой своей кожаной куртки, которую Ермолай накинул, выходя на улицу, – пытаясь повернуть его к себе, увидеть его ускользающие глаза.
– Ро-ома! Не для того ведь мы растили тебя, чтобы ты… могильные камни тесал! Не для того ведь, Рома! Ведь ты настоящий человек, я знаю… А человск… да хоть кем он работай, но он внутри, в середке должен быть, а не сбоку!..
Ермолай, отворачивая от него лицо, молча взялся за лацканы куртки и высвободил их из его рук. Расправил, будто они страшно измялись, вытащил сигарету изо рта, сдохнул дым и тут, впервые за все время, глянул на Евлампьева:
– А если меня изнутри все время выпихиваст? А? Я в середку – а меня обратно. А? Колесо или оселок…
Колесо или оселок? А, это все те же его перевертыши…
– И что же, сын, – спросил Евлампьев, – что же, всю жизнь ныне так собираешься?
– Всю жизнь? – Теперь, когда Евлампьев совсем отчаялся услышать от сына хоть мало-мальски вразумительное слово, Ермолай вдруг решился на него. Решился или просто поддался, но, не гася окурка, швырнул его злым, резким движением себе под ноги, вмял ботинком в растоптанную снежную кашу и не достал новой сигареты. – Всю жизнь… повторил он, вновь уже не глядя на Евлампьева. – Да нет. Посмотрю, огляжусь… Отдохну. Устал я очень. Образец в печь, образец из печи… как жук навозный в этом во всем… не слуга, не хозяин. А тут я хоть цель имею: деньгу зашибать. На кооператив собирать надо. Что за жизнь по углам?..
У торца аптечного дома, увидел Евлампьев, опять замаячил Канашев. Он постоял-постоял там, с заложенными за спину руками, и крикнул:
– Емельян! Емельян, слышишь?! Скоро ты?
Евлампьев махнул ему рукой: погоди!
– Да ладно, пап, – сказал Ермолай.Иди. Чего там… Чего мы с тобой выстоим? Камень к маю Матусевичу вашему будет.
– Сы-ын! – вырвалось из Евлампьева. – Сы-ын!
Рука снова, будто не он, будто кто другой за него это делал, потянулась взять Ермолая за отворот куртки и остановилась на полпути, и опять будто не по его воле, а кто-то ему остановил ее.
– Ро-омка!..протянул он и услышал себя – все равно что стонал, а не говорил.
Он повернулся и, не прошаясь с сыном, пошел к Канашеву.
Канашев стоял все с так же заложенными за спину руками и потряхивал в нетерпении ногой.
– Так это что, получается, сын твой? – спросил он раскатисто.
В Евлампьеве не было ни стыда, ни горечи – одна опустошенность.
– Сын, – сказал он, не останавливаясь, торопясь скорее уйти отсюда, от этого похилившегося домишки, вывернуть на улицу, к аптеке, – в обычную, привычную жизнь.
Канашев пошел следом за ним.
– Ну, так совсем прекрасно, Емельян! Все тебе карты в руки. Глядишь, и подешевле даже сделают!
Евлампьев промолчал. Ни о чем ему не хотелось сейчас говорить с Канашевым. И боялся он: начнет ему отвечать, не сдержится – и скажет что-нибудь отнюдь не безобидное. А в чем он виноват, Канашев? Какой есть, такой и есть. Ни в чем не виноват. Если кто виноват, то он сам, Евлампьев. Они с Машей. Тем хотя бы уже, что это их сын. Ими зачатый, ими рожденный…
❋❋❋
Возле дома грохотал экскаватор. Лазил своей суставчатой долгой шеей в разверстую у гусеничных лап землю, вздымал клацающий заслонкой ковш вверх, ворочался туда-сюда, взад-вперед, посередине дороги уже возвышался островерхо коричневый холм.
С канавой в тротуаре было закончено, и она чернела сейчас в нем, будто и не зарывалась.
– Ну как, в порядке все? – встретила его дома Маша.
– В порядке, ага, – сказал он.
Он не знал, как сообщить ей об Ермолае. Подождать до вечера, вечером, за вечерним чаем, когда хотя бы немного отстоится в нем все это нынешнее, утрясется как-то, переварится?..
– Хватковская жена звонила, – сказала Маша.
– Чья? – не понял он.
– Ну, Григория, Хваткова Григория, Людмила, жена его звоннла, – сердясь на Евлампьева за его непонятливость, проговорнла Маша. – Только что вот перед тобой трубку положнла.
– Да? Что же это она, интересно? А Григорий сам что, опять пятнадцать суток сидит?
Это он так пошутил, а пошутивши, подумал уже и всерьез, а не сидит ли действительно? Снова он после того своего вечернего появления ни разу не объявлялся – исчез, и нет, будто канул куда, а ведь чуть не месяц прошел…
– Сидит… Хуже! – махнула рукой Маша. – Она на меня так кричала. Ужас! Тебе предназначалось, тебя спрашивала. Вместо тебя досталось. – Маша интригующе, в сладостном предвкушении сообщения тайны улыбнулась. – Григорий в деревню уехал, в колхоз работать.
– Что-о?! – Евлампьев не ожидал от себя такого, у него не спросилось это, а выкрикнулось. Однако и известие было! Чего угодно ожидал от Хваткова, любой вербовки, куда угодно, но чтобы в колхоз, по своему хотению…
– В колхоз, в колхоз, – продолжая улыбаться, наслаждаясь его изумлением, подтвердила Маша.
– То ли главным инженером, то ли механиком, я не поняла, она так кричала… Исчез, говорит, неделю нет, две нет, а потом письмо – так и так, остаюсь. У нас же где-то в области, километров двести…
– Ну, дал так дал, – начал мало-помалу приходить в себя Евлампьев.– Дал так дал… в колхоз, значит. Понятно. В сельское хозяйство, значит, в самую кашу, где у нас прореха сплошная. Поня-атно… Ну да, Григорий, он и есть Григорий… Ну, а я-то при чем здесь? – вспомнил он о своем недоумении. – Что она от меня-то хотела?
– А ты подумай, подумай! – подзадорила Маша.
– Думает, это я ему посоветовал?
Маша ответила с довольством:
– Именно. Зарплата у него там какая-то – кот наплакал, раза в три меньше, чем на Севере была, она кричит, кто вас просил вмешиваться, семью разбивать, уж хочется ему отдельно жить – так пусть бы снова на Север, а не в дыру эту навозную…
Вон как, вон как!..
– А при чем здесь – семью разбивать? Она же не против, пусть уезжает, пожалуйста…
– А то-то вот и оно. Я так поняла, ей даже хотелось бы, чтобы он уехал. Но только на Север, чтобы деньги оттуда шли, а из колхоза этого какие деньги? Это вот ей, видимо, и не нравится, что денег оттуда таких не будет.
– А, ну теперь понятно до дна. Теперь поня-атно… Григорий… ах, Григорий, башка шальная, в колхоз, значит, в сельское хозяйство… вот куда…
Евлампьев поймал себя на том, что улыбается, думая о нем. Григорий… ну, Григорий! Неуж учуял наконец свое место? Хорошо, если б так. Если вправду так, он и в самом деле горы свернет. Свернет и новые поставит… С его-то энергией. Кабы каплю его энергии Ермолаю… Каплю хотя б!.. Но что дано одному, в другого не перельешь…
Разговаривая, они прошли в комнату, ноги Евлампьева что-то не держали, и он лег на диван.
– Доставщики эти твои опять сегодня… – пожаловалась Маша.Усатый который, был. «Правду» стащили, «Комсомолку», «Технику – молодежи», один журнал, зажать хотели. Скажи им наконец, чтобы прекратили это, ну что это такое!
– Хорошо, ага, – согласился Евлампьев. – Они по утрам бывают, скажу завтра. Я полежу немного, ладно?
– Плохо себя чувствуешь? – испуганно спросила Маша.
– Нет, так просто. Устал что-то,– соврал Евлампьев.
Он чувствовал себя – хуже некуда. Голова гудела и позванивала, дохлость была в каждой мышце, и виделось все как через стекло. Но он не посмел признаться Маше в своем самочувствии. И так она и вечером вчера, и утром нынче стояла там за него в кноске – хватит. И еще – было из-за Ермолая. из-за того что держит в себе его тайну, не раскрывает, ощущение вины перед нею, не переступнть через него: так будто сам это втихомолку работал в той мастерской с Жулькиным…
– Усатый, да? – забыв, что она ему уже сказала, кто нынче утром привозил почту, спросил он, открывая глаза.
– Усатый, усатый, – подтвердила Маша.
– А, только в понедельник он теперь будет. Или во вторник даже, – вслух высчитал Евлампьев. – Они же с приятелем по утрам только, день один, день другой…
Вечернюю почту, однако, привез именно усатый.
– Привет, Аристарх Емельяныч! – вваливаясь в будку, весело сказал он, кидая на прилавок кипы газет.Пропускаю, видишь, лекции, тружусь на благо отчизны в поте лица.
Оба они, и он, и другой, безусый, по-прежнему называли его навыворот – Аристархом Емельянычем, и Евлампьев уже совсем перестал их поправлять.
– А чего это вдруг, действительно? – спросил он, беря газетные связки и перекладывая нх с бокового на передний прилавок. – В честь чего?
– А в честь праздничка, Аристарх Емельяныч! – с хохотком отозвался усатый. – Двадцать третье февраля ж сегодня, День Советской Армии и Военно-Морского Флота.
– А, ну да, ну да, – вспомнил Евлампьев. В самом деле: двадцать третье. На работе оно всегда отмечалось, всегда кто-нибудь да подходил, поздравлял: «Вас, как участника…» А тут забылось, вылетело как-то совершенно из головы… – Двадцать третье, да…сказал он вслух.Ну, а почему в честь него, не понимаю?
– А бабка, которая днем вместо нас шурует, старший лейтенант запаса, оказывается! На какоето торжественное собрание готовится, медали гладит. Разыскали через учебную часть: подмени, надо, Федя! Надо так надо, Федя всегда готов. Тем более, – подмигнул он уже с порога, раскрыв дверь, – сверхурочные платят!
Евлампьев разрезал ножницами шпагат, поплевал на пальцы и стал пересчитывать газеты. «Тем более – сверхурочные платят…»
Ах же ты, господи, сколько в них все-таки схожего с Ермолаем… Что-то такое неуловимое, не дающееся в руки, тонкое… но схожи, схожи! Единственно, что в Ермолае нет этого их по-молодому еще веселого, энергичного, напористого цинизма, наоборот, скорее – стариковский какой-то, унылый пессимизм…
Дверь снова распахнулась, и усатый, придержав ее ногой, с новыми пачками вошел внутрь.
– Принимай, – сказал он, бросая их на прилавок. – Все честь по чести. Вот накладная.
Евлампьев взял наклалную и заглянул в нее. «Вечерка», «Литературная Россия», «Неделя», «Коммунист»…
– Утром тоже ты был? – спросил он усатого.
– Кто ж еще, – отозвался усатый.
– «Правду» с «Комсомолкой» вытаскивал?
– Кто? Я? – возмутился – усатый.Помилуй бог, что за обвинения, Аристарх Емельяныч! За такие вещи, знаешь…
Евлампьев перебил его:
– Вытаскивать не стыдно и отпираться тоже не стыдно? А «Технику – молодежи» тоже не ты зажимал?
Усатый какоето время, не зная, видимо, как себя повести, молча глядел на него, потом захохотал, садясь одной ногой на боковой прилавок и болтая другой в воздухе.
– Ну, Аристарх Емельяныч! Ну, дед с бабкой! Ничего от вашего глаза не уйдет!.. Что ж за жизнь у меня будет: работай – и не поживись? Это не жизнь, это скука. Со всякой работы навар иметь надо, а без навара как? Сухая ложка рот дерет. Ведь сам-то, Аристарх Емельяныч, признайся, не бойся, никому не скажу, сам-то ведь без навара не живешь, нет?! Имеешь ведь?!
Евлампьев перестал считать и, обернувшись, глядел на него. Словно бы поворотился какой-то ключ, щелкнул замок, и открылась некая невидимая до того дверца, – он понял, что оно, то общее между этими налитыми молодой, упругой циничной энергией ребятами-доставщиками и Ермолаем: неверие их ни во что – вот что. Никакой высшей, осеняющей смыслом каждый твой поступок, каждое движение, каждый прожитый день цели, одна пустота на месте всего этого, зияющая черная дыра, и все в нее как в прорву… И если Ермолай, похоже, хоть страдает от того, мучается, то усатый с безусым – ничуть: урви, схвати, гребани где можешь, сколько можешь – вот и все, и хорош, все счастье жизни. А глянешь так – хорошие, в общем, славные ребята, не подлецы, нет, точно, что не подлецы, не мерзавцы какие-нибудь…
Усатый сидел, крутил гуцульские свои, сбегающие к подбородку усы и, хитро улыбаясь, ждал ответа. «Имеешь ведь?»
Что ему отвечать? Толку-то…
Евлампьев отвернулся от него и стал пересчитывать газеты заново. Останавливаясь считать, он заказал себе держать в памяти насчитанное число, но оно будто куда провалилось из него. Странное какоето было все-таки состоянне. Снова давление, что ли… А так вроде подлечили его летом. Погода, правда… оттепель.
Ноги не держали. он устал стоять, как открыл окно, минут через десять. А не закрыть было – ничего не распродано, как закроешь?.. Приносил как-то, когда еще только начал работать здесь, табуретку из дома, но торговать с нее было неудобно, низко слишком, и унес обратно. Теперь бы – удобно не удобно – пригодилась бы…
Поток с завода иссяк, никто не подходил к окошечку уже минут пять, и Евлампьев, хотя до конца работы оставался еще чуть не час, еще не начало даже темнеть, решил закрывать киоск. Газеты в основном были распроданы, останется десяток-другой на завтра – не беда, а для журналов недоработанный час – вообще не время.
Он прибрал на прилавке, прислонил к прозрачно блистающему стеклу, наголо очистившемуся от наледи, табличку «Закрыто», заставил окно щитом, и тут, когда закладывал последний шкворень, в дверь постучали.
Глаза, пока надевал щит на петли, возился со шкворнями, слезал, успели перестроиться на электрические полупотемки, и, открыв дверь, мгновение стоял, не понимая, кто перед ним, и мелькнула даже страшная мысль: грабить.
Потом он узнал голос Вильникова и увидел следом за тем, что один из этих трех явившихся к нему мужчин – Лихорабов, а спустя еще мгновение разглядел и двух других: Вильников это был в самом деле и Слуцкер.
– Дефицит прячет Емельян Аристархыч – не открывает. Здорово, Емельян, чего вправду не открываешь? Здравствуйте, Емельян Аристархович, а мы вот тут шли и решили…– говорили они все вместе, наперебой.
От всех от них потягивало спиртным.
Евлампьев моляще вскинул руки:
– Ну, не все сразу, может быть? Ничего не разберу. – И спросил: – А в честь чего это вы ароматные такие?
– Э, Емельян, оторвался от масс, оторвался от жизни, не знаешь, чем народ живет! – с сокрушенностью покачал головой Вильников.– Двадцать третье февраля, День Советской Армии и Военно-Морского Флота, не знаешь?
– Мы, Емельян Аристархович,– сказал Слуцкер, – собственно, просто так к вам. Отмечали, видите, действительно, шли тут недалеко, и осенило: а зайдемте-ка к Емельяну Аристарховичу!..
– С праздничком, Емельян Аристархыч! – приложил руку к шапке, выпячивая грудь, Лихорабов.Честь имею представиться: старший лейтенант запаса Лихорабов, всегда готов, с кем имею честь?
Евлампьев вспомнил, что Лихорабов должен быть вроде бы в командировке, на монтаже.
– Опять тебе там делать нечего, здесь обретаешься? – заставил он себя улыбнуться. Хотя и не чувствовал он в себе никаких сил на эту встречу, а все же приятно было, что завернули, не забыли, ворочался в груди этакий теплый шероховатый ком благодарности, и от тепла его вроде бы даже не так стала донимать эта непонятная вялость.
– Кабы мне нечего было делать, что бы я делал на сем свете? – опуская руку и по-обычному ссутуливаясь, засмеялся Лихорабов. – Изменения, Емельян Аристархыч, приехал согласовывать. Весь вон день,– кивнул он на Слуцкера, – сидели.
– Аж задницы отпотели, – вставил Вильников и, довольный, расхохотался.
– Не балки, нет? – плеснулась вдруг в Евлампьеве надежда.
– Нет, не балки, – ответил Слуцкер.
– «Здоровьишко» мне новое не пришло? – все похохатывая еще, с любопытством заглядывая внутрь желто освещенной евлампьевской будки, спросил Вильников.
– Да недавно же я тебе давал. Откуда… – механическн проговорил Евлампьсв.
«Нет, не балки», «Нет, не балки», как эхо, звучал в нем, затихая, ответ Слуцкера. «Нет, не балки»…
– Ну, мало ли что недавно. А вдруг, – переставая похохатывать, сказал Вильников, продолжая оглядывать внутренность будки. И посмотрел на Евлампьева: – Зачем кандидатуру свою снял?
– Откуда? – не понял и понял Евлампьев. И, поняв. махнул рукой:А, боже мой!.. Зачем она мне? Как и тебе, кстати. Хлопчатникову – другое дело.
– Осел ты, Емельян, – звучно хлопнув рукой об руку, сказал Вильников. – Осел, и другого имени нет, извини меня. Кто сделал все? Кто самый груз вывез? Хлончатников. ты, да я, да Порываев-покойник. И плевать на все, справедливость должна быть – вот главное!..
Он выкричался, замолчал, и наступило неловкое молчание.
Евязмпьев, когда Вильников назвал его ослом, дернулся было перебить Вильникова, попытаться объяснить что-то… и остановил себя; нет, не стоит, без смысла…
Выручил Лихорабов.
Он расстегнул верхнюю пуговицу пальто, слазил за пазуху и вытащил плоскую, полную еще на добрые две трети бутылку коньяка.
– Надо, Емельян Аристархыч, по поводу двадцать третьего выпить. Есть сосуд какой?
– Сосуд? – переспросил Евлампьев.– Стакан в смысле? Да, нет, нету…
– Ну, не из горла же, Емельян Аристархыч.
Лихорабов так это произнес – будто не сам он хотел, а Евлампьев заставлял его выпить, – что разом все разулыбались.
– А из крышечки, – предложил Слуцкер.
– Черт с ним, давай крышками по такому поводу, – сказал Вильников.– Никогда не доводилось. Соврашусь на старости лет.
Лихорабов плеснул в крышку, и Вильников, взяв ее у него, протянул Евлампьеву: – На, давай. Теперь, конечно, что… раз сам отказался…
– Будет, Петр Никодимович,остановил его Слуцкер.
– Да теперь, думаю, будет, – будто не понял его, сказал Вильников. – Теперь будет… Без него только, – кивнул он на Евлампьева. И качнул рукой с наполненной крышкой:
– Ну, давай, держи!
Этого сейчас только Евлампьеву не хватало, десяти этих граммов коньяка. И от вчерашней-то водки все никак отойти не может…
– Нет, – отказался он с твердостью. – Не могу. Плохо себя что-то чувствую.
– Ну. смотри! – сказал Вильников. И опрокинул крышку в себя.
– Ах-ха-ха!..помотал он головой.
– Точно, что наперсток. Горла даже не смочил. А что, – посмотрел он на Евлампьева, – давление, что ли? Погода такая, оттепель, у всех давление сейчас.
– Да наверно, – ответил Евлампьев. Только он помянул о своем самочувствии, враз вся эта дохлость, ненадолго было ушедшая куда-то, вернулась в него, и он понял: надо закрывать киоск и идти домой.
Он вышагнул из будки, захлопнул дверь, заложил засов и всунул в петлю дужку замка.
– А мы, Емельян Аристархович, – сказал Слуцкер с заново наполненной Лихорабовым крышкой в руке, – мы, честно говоря, надеялись у вас стаканчиком разжиться. Но нет так нет. В компании с вами – уже хорошо, и из этого наперстка можно. – Он выпил, постоял, пережидая, когда горло отпустит и, отдавши крышку Лихорабову, снова посмотрел на Евлампьева.Оно вроде не такой и праздник – двадцать третье, не красное число, а все ж таки мужчины мы, единение как бы мужское такое чувствуешь, общность мужскую… не осуждайте, хорошо?
– Да помилуй бог, – отозвался Евлампьев. Он помнил это чувство, совершенно точно сказал Слуцкер: вроде и не особо какой праздник, а в то же время есть в нем что-то такое особенное, для мужчин именно…
Лихорабов выпил свою порцию, спрятал бутылку обратно в карман, и они один за другим, гуськом, пошли к калитке.
– А дай-ка я закрою, – попросил Вильников у Евлампьева ключи, когда все выбрались на тротуар н Евламньев приготовился замыкать калитку.
С каким-то мальчишеским ухарством сдвинув шапку на макушку, он примерилсея к замку, вставил в него ключ и повернул.
– Смотрю, – сказал он, отдавая связку Евлампьеву, – как на твоем месте скоро буду выглядеть.
– А чего это на моем? Я еще постою здесь. Ищи свое.
– Не придирайся. Образно говорю,– похлопал его по спине Вильников.
Им с Лихорабовым было по пути и дальше, они выяснили это, распрощались и пошли. Слуцкер предложил проводить Евлампьева:
– пройдусь еще немного, освежусь. Одно удовольствие по такой погоде.
Теперь, когда они остались вдвоем, он сразу сделался иным. тем обычным, каким его и знал Евлампьев: спокойнно-неторопливым, уверенным в себе и уравновешенным.
– А что, нравится такая погода? – удивился Евлампьев.
– Да. представьте, люблю. Весной пахнет, взбадриваст… будто зима тебе передышку дает. А вы нет, не любите?
– А именно из-за этого же и не люблю вот. Уж тепло, так оно должно быть настоящим, не обманным, надолго, не на время.
Ноги тащились еле-еле, Евлампьсву было неудобно, что он так медленно, но Слуцкер вроде и в самом деле шел этим медленным, прогулочным как бы шагом с удовольствием.
– Стояли этт вот морозы – и ничего, приноровился к ним, жил, привык, так вроде и должно, другого и ждать нечего, как-нибудь… И вот оттепель – то-то после нее трудно будет заново к морозам… Расслабишься ведь, отпустишь в себе что-то. И вообще оттепель – это, знаете, и для всего живого плохо. Снег тает, а земля мерзлая, все поверху бежит, стекает, не всасывается. Подойдет настоящая весна, а земле и впитывать в себя нечего – стекло все. Уж лучше, знаете, зима, и зима без перерыва.
– Ну-у, Емельян Аристархович! – протянул Слуцкер. – Оно, может, и трудно к морозам заново, да ведь без оттепели весны не бывает. Пришла оттепель – значит, и весне быть. Рано ли, поздно ли…
Солнце уже зашло, воздух стал охлаждаться, и капели не было слышно, но пленка воды на утоптанном снегу еще не схватывалась ледком, и под погами на каждый шаг тихонько похлюпывало.
Евлампьеву припомнилось. как так же вместе шли минувшей весной – обедать шли в столовую, в заводоуправление, в первый его день работы, – и Слуцкер сказал, оглаживая рукой волосы и глядя перед собой в нежно и свежо синеющшую солнечную даль: «Многое я в своей жизни вами как-то все поверял…» Господи боже правый. каково было услышать такое – хоть под землю проваливайся… Неужели и вправду? Смешно. Он бы лично, будь возможно перевоплощение, хотел бы сделаться Хлопчатниковым. Всегда, всю жизнь, недоставало этой железной, упругой твердости, мяло – и гнулся, било – и сгибался… в одном не упрекнешь себя: не подличал – это да. Ермолай – это он сам и есть, копия… разве что преувеличенная. Как вот Елена вышла другой? Так, видимо, соединилось в ней его и Машино. Два атома водорода, один кислорода – вышла вода…
– А что, Юрий Соломонович,спросил он совершенно неожиданно и для самого себя, – есть у вас, ну, неосознанно пусть, не специально там выработанная… но которую вы ощущаете как бы, чувствуете в себе… есть у вас какая-то стержневая, что ли, составляющая… смысл не смысл, цель не цель – не так громко чтобы… но вот что-то вроде этого… есть у вас такое в жизни?
Слуцкер искоса посмотрел на него.
– Другими словами, что я понимаю под счастливой жизнью и стараюсь ли, чтобы она была у меня именно такой. Так?
– Да примерно.
– Однако и вопросец, Емельян Аристархович. – Слуцкер, глядя перед собой, поулыбался. – Но попытаюсь ответить. Попытаюсь… Да, чувствую, Емельян Аристархович. Но мне кажется, это, в общем-то, каждый в себе чувствует. Только у одного это – приспособиться, чтобы точно-точно таким стать, как большинство, спрятаться в нем, слиться, совсем от соседа неотличимым стать… вот она для него – полнота счастья. А у другого – наоборот: выделиться, ни на кого не походить, во всем, до самой малой мелочи, желание все старое поломать, новым заменить…
Голова у Евлампьева кружилась, ноги что-то совсем не шли. А не заболел ли уж просто-напросто, подумалось ему с неким чувством озарения, о чем давно уже вроде бы должно было подумать. ся, но, однако же вот, не приходило почему-то в голову.
– Нет, я не о том, Юрий Соломонович, – сказал он, когда Слуцкер умолк. – Не о том… Я, например, лично никогда ни выделяться, ни сливаться – ничего такого не хотел, не было для меня такого вопроса, жил и жил. Но вот, знаете, оглядываюсь сейчас… как близорукий жил. Близкую цель видел, а дальнюю… как-то не до того было, даже и не вглядывался. Ощущения пути не хватало, камо грядеши. Понимаете, нет?
– А! – отозвался Слуцкер через паузу. – Понял теперь. Понял, Емельян Аристархович… – И проговорил снова через некоторую паузу: – Видите ли, Емельян Аристархович, если относительно себя… Я ведь все-таки в иные годы рос. А то есть за спиной у меня иное, не то, что у вас.
– А это-то при чем? – перебил Евлампьев.
– При чем? – переспросил Слуцкер. И по лицу его снова прошла та, недавняя улыбка. – А помните, когда мы встретились, ну, на работу я пригласил вас, вы меня все по имени-отчеству не называли?
Евлампьев невольно приостановился.
– А заметили?
– Ну а как же!
– Верно, верно, было такое…пробормотал Евлампьев с чувством стыда.
– Боялись, что неправильно назовете и я обижусь.
– Верно, верно.
– Ну вот. Вы боялись, а я, в свою очередь, это чувствовал… Понимаете? – теперь спросил Слуцкер, и Евламльев, ничего не отвечая, согласно покачал головой. Все было понятно, что тут говорить.Ну вот, – повторил Слуцкер.
– А ведь в вашей молодости на все эти тонкости никто из нас и внимания не обратил бы. Иное время было. Коллективизацию уже провели, но с космополитизмом бороться еще не начали… А молодому человеку, когда он в жизни определяется, и собственный опыт, и опыт старших поколений соединигь в себе нужно. Опереться на что-то. На кого-то… Потому я всегда, всю жизнь на вас и оглядывался. Вы говорите – как близорукий, ощущения пути… а от вас всегда таким спокойствием веяло, такой уверенностью внутренней, мудростью, порядочностью, главное…
Евлампьеву, как и в тот весенний разговор, когда Слуцкер сказал это, сделалось неловко. А вообще выходило похожим на их последний разговор с Хватковым, только на месте Хваткова был теперь он, Евлампьев.
– Да при чем уж здесь я?..– сказал он.
– Да при том и есть. Глядя на вас, и смог соединить. Я, если б не вы, наверное, другим был…
– Ну, наверное, не в одном мне дело…– Евлампьев остановился. Они подошли к его дому, и теперь, возле дома, он почувствовал, что силы совсем оставляют его, надо, не задерживаясь, прощаться… И что, дурак, затеял весь этот разговор, нужен он был? Прожил жизнь, дурак, что теперь о ее смысле толковать? Напало вдруг на него, видишь ли. – Спасибо, что проводили, Юрий Соломонович, – подал он руку.
Нехорошо, невежливо, некрасиво выглядело это, наверно, так вот, на полуслове, взять и оборвать разговор, но и никак иначе нельзя уже было: не держали ноги, подламывались буквально.
– Слушай! – сказала Маша. – А Галино-то письмо? Забыли мы! Сунули на буфет, и лежало там. Сегодня полезла пыль вытирать – нате вам! Вот, я распечатала,показала она подбородком на лежащее посередине стола письмо. – Странно, знаешь… Она уже здесь, Федор у нее… а она пишет – ничего еще этого нет, словно прямо не она пишет…
Маша сидела на своем любимом месте между столом и плитой, на коленях у нее лежала разодравшаяся в стиральной машине наволочка, но она не шила перед его приходом, а читала – поверх наволочки лежал обложкой вверх раскрытый голубой томик Есенина.
Евлампьев дотащил себя до табуретки у подоконника и тяжело, с плюхом опустился на нее.
Дотянулся до Галиного письма, вытащил из конверта исписанные ее крупным, щедрым почерком листкн, развернул и опустил перед собой на стол – не хватало сил держать их в руках.
– Ай, какая прелесть Есенин! – сказала Маша. – Пушкин и Есенин…Она взяла книгу с коленей и отнесла ее на расстояние вытянутой руки.Давай прочту, вот послушай:
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не булу больше молодым.
Как чудесно, да?
Я теперь скупее стал в желаньях.
Жизнь моя! Иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне…
Ай, я просто не могу, как здорово. Просто ведь вся душа поет!
– Поет, – сказал Евлампьев.
Но он не слушал Машу. На улице, на свежем воздухе, хоть и было плохо, но не так, сейчас же, в тепле, с каждой минутой ему делалось все хуже и хуже, стало ломать, и волнами окатывало ознобом.
– Градусник мне дай-ка, а? – попросил он.
– Зачем? – мигом насторожась, спросила Маша. – Что, неважно тебе все-таки, да? – В голосе ее был упрек – и ему, и себе, себе прежде всего: поверила ему днем, надо же, поверила!..
