Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 39 страниц)
– Ага, ага,– совсем, как Евлампьев, быстро проговорил Ермолай. – Конечно… Мы вот, пап… мы вот тут, мам, ходили тут с Людой как раз…
– Погоди, – перебил его Евлампьев. Внутри у него все корежилось от острой, пронзительной жалости к нему: господи боже, какой смятый, дергающийся, раздавленный. – Погоди… раз уж мы встретились… раз произошло так… давайте зайдем к нам, благо совсем недалско – десять минут на троллейбусе…– Он говорил и все водил глазами с него на нее, с нее на него, боясь, что сейчас его оборвут и не дадут договорить. – А, Рома? Давайте! И обо всем уже у нас. А мы сейчас… мы буквально на две только минуты, и обратно… и вместе к нам. Людмила! – осилил он себя обратиться прямо к ней, и потешно же это, наверно, выглядело: высунулся из-за сына и кричит.Людмила, мы с женой приглашаем вас к себе. Сейчас вот, буквально две минуты —и мы освободимся, и… Ну пожалуйста! – попросил он, перебивая сам себя, потому что его испугало ее лицо: оно было все так же замкнуто-холодно, и ничего не отозвалось в нем на все произнесенные им слова.
– Пожалуйста, идите, куда вам нужно, мы не держим, – пожимая плечами, сказала она, будто речь о том только и шла, что им нужно ненадолго уйти.
– Но вы, Людмила, вы, пожалуйста, подождите нас! – Евлампьев услышал, какой умоляющий у него голос. И взял Ермолая за локоть.Слышишь, Рома?! Подождите, прошу вас!
Ермолай, отведя глаза, переступил с ноги на ногу.
– Ну, идите, идите, – хмуро проговорил он. – Давайте…
Было видно, что ему и в самом деле хочется, чтобы отец с матерью поскорее ушли.
Старухи на скамейке со счастливым любопытством на лицах молча наблюдали за ними. Евлампьев повернулся и быстро, не оглядываясь, пошел в глубь подъезда, к лестничному маршу.
За спиной он услышал Машины шаги.
Они молча поднялись к квартирам, Евлампьев посмотрел на номера – двадцать первая, двадцать вторая… по четыре квартиры…
– Пошли,– махнул он рукой наверх.– Четвертый этаж.
Они стали подниматься, все так же он впереди, Маша чуть отставая, в голове крутилась, рвалась наружу окрошка из междометий: «Да-а!..», «Однаако!..», «Надо же, а!..» – но он боялся произнести что-либо – вдруг услышат снизу.
Они поднялись к окну, на узенькую площадку между маршами, и здесь он повернулся, и Маша следом тоже тотчас остановилась и, опережая его, с возбужденно-блестящими, смятенными глазами, проговорила таящимся шепотом:
– Однако, а?!
– Да-а… однако! – подхватил он согласно.
И больше ничего он не мог сказать, не было в нем больше никаких слов.
Они снова стали подниматься, прошли еще марш, и Маша сказала ему в спину, уже погромче:
–Характер, по-моему, ого-го!
– Да-а, кажется…– переведя дыхание, ответил Евлампьев.
– Тот еще характер, тот,подтверждающе, будто он не согласился с ней и его нужно было убеждать, сказала Маша. И проговорила через паузу с оживлением: – Смотри-ка ты, и эту… ну, Ермолаеву, – Людмилой, и жену Хваткова – тоже. Хм. Интересное совпадение!..
Почему-то она любила подобные вещи – такие вот случайные совпадения, – словно бы в них мог содержаться какой-то тайный смысл.
За дверью послышались быстрые мелкие шлепки босых ног, замерли, и детский чистый голос спросил со звонкостью:
– Кто там?
«Сын, видимо», – с непроизвольной улыбкой умиления подумалось Евлампьеву. Он глянул на Машу и встретил ее точно такой же ответный взгляд.
– А мама дома? – все так же невольно пригибаясь к этому прозвучавшему из-за двери детскому голосу, спросил он.
Голос чисто и звонко начал что-то, но тут же оборвался, перебитый другими, тяжелыми взрослыми шагами, и дверь, хрюпнув язычком замка, открылась.
Там, за порогом, в полусумерках прихожей стояли, одинаково взявшись за торец отъехавшей вглубь двери, длинноволосо, красиво подстриженный мальчик, один к одному маленький Хватков, и тонколицая, с заострившимися скулами, но с тяжелым упругоналитым телом женщина, мальчик впереди, она позади, мальчик глядел на них снизу вверх с интересом и ожиданием чего-нибудь необычного, что вдруг сможет сейчас произойти, женщина – с торопливо-деловитым, сосредоточенным видом, это вот только и было в ее глазах – выражение необходимости совершить для нее лично нисколько не нужное дело, совершить поскорее – и забыть.
– Людмила? – спросил Евлампьев.
– Людмила,– с этою же деловитостью в голосе ответила она. – Очень приятно. А мы, как вы, наверно, догадались, Емельян Аристархович и вот, – показал он рукой, – Мария Сергеевна. Всегда у него, когда знакомился с совершенно незнакомыми прежде людьми, выходило слишком церемонно.
–Марья Сергеевна, да… со смешком, тоже поклонясь, сказала Маша.
– Ну проходите, – так, будто они могли пройти и до того и неизвестно чего стояли, сторонясь и стороня рукой сына, проговорила жена Хваткова.– Иди к себе, – подтолкнула она сына в комнату. И позвала Евлампьева с Машей: – На кухню.
Они вошли на кухню, и она, не предлагая им сесть, открыла холодильник и вынула оттуда за горло большой полиэтиленовый пакет с черным комком внутри. Комок и в самом деле, как чудилось Евламзьеву, походил на странный эдакий, округло-зализанный кусок антрацита. _ – Что-то всем вдруг мумиё понадобилось, – сказала жена Хваткова, захлопывая дверцу, и это были первые ес слова, как они зашли, помимо обязательных, без которых было никак нельзя.– То лежало, лежало, то вдруг – со всех сторон. Вам сколько? – не дожилаясь ответа, спросила она.
– А сколько вы можете? – опережая Евлампьева, с такой мажорно-возбужденной улыбкой, чуть не вперебив ее вопроса, спросила Маша.
Жена Хваткова какое-то мгновение стояла молча.
– Что значит – сколько? – сказала она затем. – Всё, извините, я вам не дам.
– Да ну что вы! – Маша засмеялась и с нервической веселостью взглянула на Евлампьева: ничего себе, подумала о нас! – Что вы… какое всё! Граммов пятнадцать, ну, двадцать, может быть…Она снова взглянула на Евлампьева, как бы спрашивая, не ошиблась ли в чем, и он понял, почему она поторопилась опередить его: он бы наверняка стал объяснять про три грамма, которые уже есть, на цикл нужно пять, значит, еще два, и хорошо бы на будущее, в запас, на новый цикл, а то и на два, на три…
– Двадцать так двадцать, бога ради, это нормально. – Жена Хваткова положила пакет на стол и, шурша им, стала заворачивать края. – Это полное его, Григория, право – распоряжаться по своему усмотрению, бога ради. В конце концов, он его добыл, не кто-нибудь.
Голос у нее и вживе был тот же, что по телефону, – сильный, ясный, глубокий, голос человека, незыблемо убежденного в верности своих жизненных правил, но теперь, видя ее, Евлампьев не чувствовал в себе той симпатии к ней, что вспыхнула было в нем, когда они поговорили по телефону. Эта ее такая подчеркнутая деловитость, глухая эдакая задраенность – никакого оконца вглубь, никакого ответного чувства на твои, будто, хотя ты и есть и она разговаривает с тобой, тебя для нее все равно не существует, и эти ее слова об их праве получить мумиё… зачем они… такие унижающие слова…
– Захватили вы, во что вам?
– А?.. Ну да, ну да, – Маша торопливо зашарила в сумке рукой, там у нее зашуршало, и она вытащила заранее, вчера еще приготовленный полиэтиленовый квадратный лоскут, чтобы потом сделать из него торбочку.
Жена Хваткова взяла лежавший на столе нож, примернлась, сделала в комке, кривя губы от усилия, один надрез, другой и, пошатав пальцами, извлекла из комка маленький аккуратный ломтик. Отрезала она его по бывшему уже до того в комке вырезу, только ощутимо поменьше – словно бы это была какая засечка на комке, зазубрина, – и одна сторона у ломтика вышла как бы со снятой фаской.
– Замерзло, ужас, – потрясывая нахолодившейся, видимо, от комка рукой, не глядя на них, сказала она. Потрясла еще и протянула отрезанный ломтик нм. – Не знаю, двадцать, не двадцать – весов у меня нет. На глаз примерно так.
– Да наверно, – принимая ломтик в расстеленный на ладонях лоскут, проговорила Маша со счастливой благодарностью. И посмотрела на Евлампьева. – Наверно, да?..
– Наверно, – пробормотал Евлампьев. Маша опустила лоскут с покоящимся на нем ломтиком мумиё на стол и, собрав концы лоскута вместе, стала перевязывать их прихваченной из дому же суровой ниткой, а он полез в карман, вытащил портмоне и все так же бормочуще (о боже, никогда нормально не умел про деньги, всю жизнь, так и до старости дожил) спросил: – Вы простите… почем, Людмила… сколько мы, значит, за двадцать граммов…
В портмоне у него лежало сто рублей. Если по пять рублей грамм, то как раз, а если дороже… ему было стыдно, что денег может не хватить, но пуше того было боязно, что придется возвращаться за деньгами, одалживать у соседей да потом обратно… а внизу ведь Ермолай… ох, боже ты милостивый, как нескладно выйдет…
– Нисколько, – сказала жена Хваткова, не глядя на него, беря со стола пакет и принимаясь разворачивать подвернутые края.
Евлампьев не понял. То есть он услышал ее и смысл сказанного вполне дошел до него, но мозг отказался поверить сразу.
– Простите… нет, ну как же,– сбиваясь, заговорил он. – Ведь это же все-таки… ведь это же такая редкость…
– Нисколько! – повторила жена Хваткова. Она перехватила развернутый изконец пакет под «горло» и, блескуче мотнув им в воздухе, прошла к холодильнику, открыла его, желто плеснув оттуда электрическим светом, положила пакет и закрыла дверцу. – Нисколько! – произнесла она еще раз, теперь взглядывая на Евлампьева.И не нало так настаивать, бога ради. Не думаете же вы, что Григорий будет с вас брать.
«Н-но… Н-но…– внутрение запинаясь, смятенно подумал Евлампьев,– она что же… она полагает, что я… я это ради красного просто жеста деньги вынул?»
Однако смешно бы было бросаться сейчас переубеждать ее, смешно и бессмысленно, и он просто защелкнул портмоне и сунул его в карман.
Маша, согбенно и молча поглядывавшая на них от стола, управнлась с лоскутом и разогнулась.
Следовало благодарить и прощаться, и делать это первым нужно было ему.
– Спасибо, Людмила, – сказал он, кланяясь. – Спасибо большое… такая вам благодарность… и Григорию я напишу, что были… что дали…
– Ну и хорошо, – сказала она, делая шаг вперед, в сторону двери, и Евлампьев понял, что не требуются ей никакие его слова, все, надо идтн, и, осилив себя не произнести больше ни слова, повернулся и пошел с кухни.
Маша за спиной, пытаясь взять прежний мажорно-счастливый тон, стала повторять все те, сказанные уже им и ненужные слова, – Евлампьеву показалось, что делает она это, пятясь от медленно наступающей на нее жены Хваткова.
В дверях комнаты стоял, с лукавостью закусив губу, заложив ногу за ногу и выставив дулом вперед висевший на груди красно-желтый пластмассовый автомат, ждал внимания сын Хваткова. Настроение было не то, чтобы выказывать внимание, но Евлампьев заставил себя улыбнуться и подмигнуть, и мальчик, радостно-стесненно заулыбавшись, тут же застрочил из автомата, водя стволом из стороны в сторону, беззвучно делая губами «пуф! пуф!» и жмурясь.
Спустя несколько мгновений Евлампьев с Машей были на лестнице, и дверь за ними захлопнулась.
И в самом деле вышло, как обещал Ермолаю, две минуты. Ну, три, самое большее.
Они спустились уже почти до второго этажа, когда Евлампьев спросил, оборачиваясь на ходу:
– А?!
Но, собственно, он не спрашивал, он заключил в этот обращенный к ней вопросительный звук все свое впечатленне от того, что произошло с ними сейчас, впечатление от жены Хваткова, и Маша, как обычно это случалось, поняла его:
– Да… тот еще, по-моему, фрукт.
Они прошли в молчании несколько ступенек, и она добавила с энергией: – Ну да ладно, не наше это, Леня, дело – какая. Мумиё, как Хватков и велел, дала.
– Да, да,– согласился Евлампьев.– Ты права. Права. Хотя…
Он не договорил. Действительно, не вправе они были обсуждать ее. Тем более осуждать. Маша права – не вправе, и без всяких «хотя». Да и не до того, в конце концов, Ермолай сейчас там, внизу… и она, та… вот о чем сейчас нужно думать, к чему приготовиться… какое совпадение, господи!.. Интересно, а что они здесь делали?
Старухи на скамейке у подъезда все так же вели свой птичьи-крикливый разговор и, когда Евлампьев с Машей вышли из дверей, разом умолкли, и головы у всех, как у одной, повернулись в их сторону. На лицах у старух плавало выражение жадного, съедавшего их любопытства.
Ермолая с Людмилой у подъезда не было. Евлампьев с Машей растерянно остановились, оглядываясь, и одна из старух, что ие выдержала давеча и назвала номер дома, проговорила с презрительной небрежностью осведомленной:
– Мужчина-то если, так во-он он, на углу маячит. А женщина ушлындала.
Евлампьев с Машей повернулись в сторону, куда старуха махнула рукой, – на углу дома, прислонившись к стене, и в самом деле стоял, курил Ермолай, он увидел их, поднял руку, показывая, что он здесь, вот он где, оттолкнулся от стены лопатками и медленно двинулся по направлению к ним.
– Ушла? – с недоумением сиросила Маша, словно Евлампьев все это время стоял здесь внизу и ответствен за уход Людмилы.
– Да неужели же?..– пробормотал Евлампьев, сходя с крыльца. Маша, чуть отставая, сошла следом за ним, и они пошли навстречу Ермолаю.
– М-да… похоже на то.
– Ну, а кого искали-то, что, отыскали, нет? – с крикливостью окликнули со скамейки.
Евлампьев оглянулся. Кто спросил, было непонятно, у каждой держалось на лице все то же выражение неудовлетворенного острого любопытства.
– Нашли,– кивнул он.
Ермолай, не доходя до Евлампьева с Машей несколько шагов, остановился, поднял ногу, утвердил ее лодыжкой на колене другой и тщательно, добросовестно, весь погрузившись в это занятие, стал гасить окурок о подошву сандалии.
– А Людмила где? – останавливаясь возле него, спросил Евлампьев.
– Да понимаешь, пап…– продолжая гасить окурок, с трудом удерживая равновесие, проговорил Ермолай, – понимаешь… вы что-то так спешно ушли… не дали нам ничего сказать… а она… ей некогда, понимаешь ли… – Он опустил ногу, распрямился, бросил окурок, взглянул Евлампьеву в глаза и тут же снова отвел. – Ну, уж вот так, понимаете… так что мы не сможем, ну, пойти к вам… вы извините…
Все было неправдой, что он говорил,яснее это ясного, и сам он прекрасно знал, что они не верят ему, ну да что проку уличать его в неправде, какой в этом смысл: будет стоять на своем, и все.
Маше, однако, как всегда, нужно было расставить все точки над всеми «и».
– Уж так вот прямо было некогда, что даже двух минут не могла подождать?! – сказала она с возмущением. – Ну, в самом деле не могла, ну…скороговоркой произнес Ермолай. – А мы здесь почему были…снова в следующее мгновение взглядывая на Евлампьева, уже совсем другим голосом сказал он, помогая себе говорить какими-то странными, круговыми движениями рук.
– Мы здесь были – у Люды подруга здесь, в этом доме, со студенческих еще лет, близкая подруга, мумиё-то вы достать просили для Ксюхи, ну вот, у нее, у подруги, есть как раз, и вот мы как раз…
То смутное, неопределенное, холодяще пробежавшее догадкой словно бы где-то под кожей головы, едва он начал объяснять, почему оказался здесь, сделалось явным и несомненным.
– Это она не в тридцать третьей ли квартире? – со звонкостью спросила Маша.
Ермолай удивленно хмыкнул.
–Точно? А откуда знаете?
Все это было уже до того невероятно, что Евлампьева как оглушило. Значит, приди они с Машей буквально минутой раньше, и встретились бы с Ермолаем и Людмилой его в квартнре… и если бы они встретились там… боже милостивый, скажи ему в юности, что так случается в жизни, да не поверил бы, нет, ни за что не поверил бы!.. Хорошо это было бы или плохо, если бы встретились там?.. Во всяком случае, Ермолаю не нужно бы было брать это мумиё, платить за него… ведь он-то же, наверно, заплатил?
И едва ему подумалось о плате, как он понял, что нужно не дать Маше проговориться об их посещении этой тридцать третьей квартиры, срочно нужно придумать что-нибудь, зачем они приходили сюда…
Но Маша его опередила.
– Откуда знаем…– сказала она с некоторым даже плохо скрытым довольством. – Это же Хваткова. помнишь Хваткова, с папиной работы такого? Хваткова это жена, и мы тоже сейчас только что от нее.
Лицо у Ермолая из таящегося, лгущего сделалось потерянным.
– А-а…– заикаясь, протянул он, – и-и… в-вы… тоже, значит… тоже взяли?
– Взяли, Роман, взяли, – торопясь хоть сейчас опередить Машу, быстро проговорил Евлампьев.Но это просто отлично, что ты тоже взял, ты сколько взял?
– Пять граммов – сколько. Сколько вы просили.
Маша в замешательстве переводила взгляд с одного на другого.
– Отлично, Роман, просто отлично! – воскликнул Евлампьев и коротко глянул на Машу, молчаливо запрещая ей хоть единым словом вмешиваться в их разговор. Несправедливо это будет по отношению к Ермолаю, если ему станет понятно, что все сделанное им было полной бессмыслицей. Да и не просто не справедливо, а… да ну, нехорошо, словом, бог знает как нехорошо. Ведь не для себя он… вот, обижались на него, что так и не собрался, собирался – и не собрался к Ксюше в больницу, а ведь это, в конце концов, так, необязательное, а понадобилось что-то действительно необходимое, позарез нужное – и тут же откликнулся, и, кстати, не обешал: да, достану, есть возможность, непременно! – нет, просто пообешал попробовать… А чего ему, видимо, стоило все это… ее ведь подруга, через нее ведь, а не пошел да взял; ей же, судя по всему, вовсе не до чужих бед. Если для нее даже родителей его – как назвать Ермолая: мужем? любовником? сожителем? – если, в общем, даже его родителей для нее не существует…
– Ты, Роман, просто не представляешь, как отлично! – повторил Евлампьев с восторженностью. – Пять граммов – это на один цикл, а нужно-то на несколько, мы просили пятнадцать, но она не дала столько, десять всего, а десять да твоих пять – как раз пятнадцать. Просто великолепно, Роман!
– Что, в самом деле, да? – еще недоверчиво спросил Ермолай.
Маша, даже если до нее и не дошел полный смысл совершенного Евлампьевым обмана, во всяком случае поняла, что почему-то это необходимо, молчала и только все так же переводила взгляд с одного на другого.
– Где оно, твое мумиё? Давай, – попросил Евлампьев.
Ермолай сунул руку в задний карман джинсов и вытащил оттуда спичечный коробок.
– Во,сказал он, выталкивая пальцем вставыш. Там, притулившись в уголке, завернутый в клочок папиросной бумаги, лежал маленький, уже оплавившийся от тепла и расплывшийся черный комочек. Евлампьев вспомнил ту зазубрину на комке, по которой жена Хваткова начала резать. Вот она, оказывается, от чего была эта зазубрина!
Он взял у Ермолая спичечный коробок, закрыл его н передал Маше – положить в сумку вместе с полиэтнленовой торбочкой, перевязанной суровой ниткой.
– Сколько ты заплатил? – спросил он Ермолая, доставая из кармана портмоне.
– Тридцать пять, – сказал Ермолай.
– Тридцать пять? – персспросила Маша. – По семь рублей, что ли?
Как всегда в таких случаях, вышло это у нее с возмущением и прозвучало словно бы обвинением, – А вам почем? – вновь мгновенно потерявшись, спросил Ермолай.
По шесть, – торопливо сказал Евлампьев, с укоризной взглядывая на Машу. – По шесть или по семь, какое это имест значение.
Он расстегнул портмоне и достал деньги. Сто рублей было десятками, он дал Ермолаю сорок, и у того, как обычно, не оказалось сдачи.
– Я, пап… – охлопывая карманы, будто где-то там, в каком-нибудь, неожиданно могла обнаружиться эта пятерка, – проговорил он,– отдам, пап…
– А? Да ну конечно, конечно…пробормотал Евлампьев.
Ему, как обычно же, было невыносимо тягостно это недолгое мгновение взаимного обмана и хотелось, чтобы оно скорее кончилось.
– Ну, так а что же Людмила? – спросила Маша. Точки над «и» не были поставлены, и ей требовалось поставить. – Что же, прямо совсем не могла?
– Ну не могла, ну говорю же! – уклончиво, опять не глядя в глаза, но уже с напором, вскидываясь, сказал Ермолай. – И мне, знаете… мне тоже нужно, я поеду сейчас.
Они выбрались между домами на улицу и, не сговариваясь, пошли к троллейбусной остановке.
На призаводской площади Ермолаю нужно было сходить, чтобы пересесть на трамвай или другой троллейбус, Евлампьев тоже поднялся, но Маша остановила его:
– А нам-то зачем?
Через окно они увидели, как Ермолай соскочил с подножки, оглянулся, нашел их взглядом, дернул головой, прощаясь, и быстро, почти бегом, пошел через площадь к трамваю.
Троллейбус тронулся, заскрипели, закрываясь на ходу, двери, побежали мимо окон деревья улицы, и площади стало не видно.
– Ну, так и как тебе его Людмила? – спросила Маша.
– Да как…– Евлампьев медленно пожал плечами.
Ннкак это все, что жало, давило в груди, эдакой несильной, но совершенно отчетливо ощутимой, саднящей болью, не переводилось в слова, не укладывалось в них – слишком они были тесны.
– Как… нас она, во всяком случае, явно не хочет знать.
– Явно, явно, – тут же подхватила Маша. – Уж даже нос к носу столкнулись, и то… И как она знакомнлась, как смотрела… будто мы какие враги ей!
– Да нет…– Евлампьев увидел ее стоящей у приступка крыльца, она смотрит своими властно-чувственными брызжуще-синими глазами в их сторону. «Что ты застрял там?» – спрашивает она Ермолая, и в ее унижающей интонации – полное пренебрежение всеми свидетелями, слышащими этот ее вопрос. – Она не как с врагами… нет, по-другому. Будто она с пустым местом знакомилась – вот как.
– Да? – с сомнением спросила Маша. И ответила сама себе через паузу: – Пожалуй… И ты заметил, – с каким-то сторонним оживлением и осуждением одновременно вдруг проговорила она, – ты заметил, как они похожи?
– Кто? – не понял Евлампьев.Ермолай с нею?
– При чем Ермолай здесь? Людмилы эти. Ермолаева и жена Хваткова.
– А-а!..протянул Евлампьев.
А ведь да, действительно. Похожи. Ничего похожего внешне – и вместе с тем поразительно похожи. Будто некая мета в выражении лица, глаз… что не утаишь, не скроешь, одна мета, одна – несомненно. А уж жена Хваткова, если верить его рассказу… М-да. Скажи, кто твой друг… Это обычно так: дружба – или при полном несходстве, как вот у них было с Аксентьевым, или при полном совпадении. Одно из двух.
– Интересно, а кем она работает? – с прежней внезапностью спросила Маша.
Этот вопрос был уже чисто риторический, и Евламнцьев в ответ снова пожал плечами, не добавляя
на нынешний раз никаких слов.
– Мне почему-то кажется, что учительницей, – сказала Маша.
– Так непременно и учнтельницей? – Евлампьеву стало смешно. – А может, врачом?
– То есть не учительницей, а преподавателем, – поправилась Маша.– Преподавателем техникума.
– Ну уж. С такой точностью! Может, скажешь еще, какого техникума?
– Нет, какого – не скажу, – с совершенной серьезностью ответила Маша. И расстроеннио махнула рукой: – А, лучше б и не встречать! Уж не знали, так и не знали…
Троллейбус, всех, как одного, резко качнув вперед, начал тормозить. Евлампьсв, хватаясь за поручень переднего сиденья, глянул в окно – подъезжали к остановке. Если идти в кино, нужно было сходить сейчас.
– Что, пойдем в кино? – спросил он.
Маша непонимающе поглядела на него:
– В кино?
– Да ну на фильм, рекламу мы с тобой еще смотрели, девятнадцать сорок.
– А! – вяло произнесла она, вспоминая. – Ну да… А что, мы успеваем?
Троллейбус ткнулся передним колесом в бетонный бордюр дороги, его несколько раз тряхнуло, и он замер.
– Ну, если выходить, то выходить, Маш, – торопливо проговорил Евлампьев.
– Давай, – вздохнув, стала она подниматься с места.
Евлампьев вскочил, побежал по проходу к передней двери, встал в ней, знаками показывая водителю, чтобы он подождал, не закрывал, идут еще там, Маша подошла, и он, в торопливости по-молодому соскочив вниз, подал ей руку.
Троллейбус, хрипло заурча мотором, тронулся и, глухо прошебарша шинами, унесся.
– Что, идем? – будто в троллейбусе они ничего не решили, спросила Маша.
Идти в кино Евлампьеву теперь не хотелось. Не то было настроение. Это как-то само собой, вне его воли, по инерции выскочило: «Что, пойдем в кино?» – глянул в окно, и вспомнилось. Но вроде бы глупо было не пойти, раз специально вышли для этого из троллейбуса раньше времени, и он сказал:
– Да ну что ж… пойдем. Что дома делать…
Они вошли в зал с третьим звонком и не успели дойти до своих мест, свет погас. Экран почему-то не загорался и не загорался, и пришлось добираться в полной темноте, на ощупь. Маше что-то все не везло: она запнулась о чью-то выставленную в проход ногу и едва не упала, заходя в ряд, больно ударилась бедром об угол спинки крайнего сиденья и, когда садились, защемила сиденьем юбку, потянула, и та, громко затрещав, разошлась где-то по шву.
– Ой боже ты мой!..– вырвалось у Маши, и в голосе ее Евлампьев услышал слезы.
Спустя мгновение экран засветился, по нему побежали, сменяя одна другую, заставочные картинки «Новостей дня», и в динамиках, привычно завывая, загремела бравурная тусклая музыка. Евлампьев посмотрел на Машу. Она сидела, не глядя на экран, доставала из сумки платок, подглазья у нее в отраженном от экрана свете мокро блестели.
– Ну, ты чего? – кладя ей на колено руку, утешающе проговорил он. – Ну, чего?.. Из-за юбки расстроилась?
– Ой, да нет! – махнула она рукой.– При чем здесь юбка?..
Вытерла платком слезы, сглотнула слюну, пожевав губами, и сказала обрывающимся голосом :
– Романа мне жалко… Просто ужасно жалко… Ведь он же несчастлив с ней!..
– Да почему же так вот обязательно, что несчастлив? – продолжая держать свою руку на ее колене, сказал Евлампьев.Помнишь, как он звонка ее ждал?
– У него был вид побитой собаки, – снова с судорожностью сглотнула она слюну. – Отчего? Оттого, что столкнулся с родителями. Конечно, несчастлив!..
И тогда, когда он ждал ее звонка, у него тоже был вид побитой собаки. Собаки, которую побили, н она теперь заискивающе ждет прощения. И что он, что он звонил несколько дней назад им, просил Машу позвать его, Евлампьева, а после, день спустя, сказал, что необходимость отпала… Что за необходимость? Да и отпала ли? О боже!..
Евлампьев невольно вздохнул.
– Ну, – сказал он, переждав мгновение, – мы, Маш, ничего уж тут не можем поделать. Остается только смириться, и все.
Спереди и с боков на них упрекающе оглядывались.
– Ой, господи, – качая головой и вновь вытирая глаза, сказала Маша.Недаром же вот я боялась, что пути не будет. Так. видишь, и есть.
Евлампьев не понял:
– А что такое? По-моему, все как надо. Столько граммов получили.
– Мумиеё-то – да. А радости никакой.
Она стала складывать платок, сложила и убрала в сумку, а Евлампьев снял руку с ее колена и сел лицом к экрану. По экрану над пролетом какого-то громадного цеха, тесно уставленного станками, плыло, покачиваясь на тросах, большое зубчатое колесо, что-то вроде поворотного экскаваторного круга. На мгновение в Евлампьеве всколыхнулось воспоминание об этих двух, только что минувших месяцах работы, о хождении к Хлопчатникову, статье Веревкина с Клибманом в «Известиях»… но он тут же заставил себя ни о чем этом не думать.
Маша повернула к нему голову и громко прошептала:
– Но в конце-то концов он и сам хорош… жалеть его! С работы на работу… из института вышибли…
– Ну, положим, к данной ситуации это все отношения не имеет…Евлампьеву неожиданно стало обидно за Ермолая. – Там одно, а тут…
– Да ну невозможно же! – взорвался наконец мужчина с переднего сиденья. – Будто вы одни здесь! Приспичило – идите на улицу проблемы свои обсуждать!
– Все, все, товариш, извините, – быстро проговорил Евлампьев.– Извините, все, не будем больше.
Он взглянул на Машу: слышала? – она со слабой, виноватой улыбкой кивнула: слышала, оба они повернулись к экрану, на котором замелькали титры начавшегося фильма, и до самого конца сеанса больше не говорили.
6
На рынке появилась черника. В прежние годы, когда Елена с Ермолаем были еще детьми, черника появлялась в начале июля, а то и в июне, но уже лет десять лотки с нею возникали на рыночных рядах все позднее и позднее, и год от году становилось их меньше. В те, прежние годы чернику с земляникой можно было собирать даже в ближнем, недальнего хода лесу, теперь же никаких ягод там не осталось. Ягодники ушли от города, отступили в дальние, нежилые места и сильно, видимо, оскудели, коль ягоды на рынке стали появляться только в пору самого обильного плодоношения. Земляникой, так той нынче, как и прошлое лето, не торговали совсем.
На пору появления черники, как давно было заведено Машей, приходилось начало ягодных закупок. Клубникой, той торговали уже недели полторы, первые дни стоила она восемь и десять даже рублей за килограмм, потом стала дешевле, но Маша еще все в те же, Елены с Ермолаем детские годы заметила, что по-настоящему цена на клубнику снижается с появлением черники, – и ждала.
Однако нынче цена на клубнику не упала. Как стоила она шесть рублей да пять с полтиной, что похуже, так и осталась. И черника тоже была невиданно дорога – по четыре, по четыре с полтиной за килограмм, и так было и день, и два, и неделю, и стало ясно, что дешевле в нынешнем году ничего не станет.
– Ой, да ну что же это, а! – приговаривала Маша, ходя по рядам. Евлампьев, сосредоточенно поджав губы, ходил за ней следом и молчал. Машины причитания рождали в нем чувство вины, будто он это и был виноват в таких ценах.– Ну, что же делать, я прямо не знаю… Такие сумасшедшие деньги…
К ягодным заготовкам Маша обычно подкапливала денег, старалась, начиная где-нибудь с мая, экономить на всяких мелких хозяйственных покупках, но нынче с Ксюшиной болезнью, несмотря даже на двухмесячный приработок Евлампьева, ничего поднакопить не удалось. Не брать же было с Елены за каждый апельсин, за каждый гранат, за каждую банку икры… а сколько их набежало, да все по ресторанной цене… Ладно, мумиё ничего практически не стоило.
– Нет, ну просто сумасшествие какое-то, просто сумасшествие! – с обреченно-расстроенным видом все приговаривала и приговаривала Маша, идя впереди Евлампьева вдоль рядов. – Грабеж прямо, ей-богу!..
– А ты, милочка. сама-ка походи-ка да покланяйся! – услышав, с вызовом ответила ей торговка – молодая, в общем, против Маши женщина, чтобы называть ее «милочкой», лет примерно сорока с небольшим, немного совсем старше Елены. На лотке перед нею стеклярусно-блескучей горкой лежала черника. – Живете здесь. в городе, так думаете, это по асфальту ходить собирать. Цельный день вчера впятером на карачках ползали, вона!
– Ну не по такой же цене! – останавливаясь, сказала Маша.
– Э, не по такой! – сказала торговка. – А за другую мне, милочка, никакого любопытства. Деньги нынче дешевы. У меня вон дом ремонту просит, так куб досок семьдесят рублей стоит! А куб, знаешь, что такое? Десяток досок бросили – вот тебе и куб. Вот так, милочка. – И без всякого перехода спросила деловито: – Ну, а сколь брать-то будешь? – Да сколько, – протянула Маша. – По такой цене…И поинтересовалась неверяще:
