Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)
Лихорабов что-то ответил – Евлампьев уже не слушал. «Да ладно, бог с ним, с Молочаевым,подумал он. Что обижаться… действительно другого времени… А конструктор хороший… высшего класса конструктор…»
– Ладно, простите некурящего, что забрел в вашу компанию, – сказал он, покивал всем с извиняющейся улыбкой и пошел с лестницы в коридор, к бюро.
Он не успел взяться за ручку – дверь распахнулась, больно ударив его по пальцам, и он чуть не столкнулся с девочкой-техником, на столе у которой стоял телефон, ближайший в зале от его рабочего места. Они отпрянули друг от друга, и девочка, ойкнув, приложив руку к груди, произнесла торопливо:
– А я за вами как раз. Вам жена звонит, попросила найти, что-то у нее срочное.
Сердце у Евлампьева остановилось – и заработало жаркими тяжелыми толчками.
– Да, Маша? – задыхаясь, проговорил он, подбегая к телефону и хватая лежащую на столе трубку.
Жена плакала.
– Ксюшу в больницу увезли…– сквозь слезы, глотая слова, так что Евлампьев еле-еле понял ее, сказала она.Врача все нет и нет, а время уже сколько… Лена вызвала «скорую», «скорая» приехала – и сразу в больницу… у нее, сказали, не ОРЗ вовсе, а скорее всего ревматическая атака, надо кардиограмму делать… У Ксюши-то с утра еще, оказывается – Лена нам забыла сказать,нога болит, сильнее все и сильнее… Ой, подожди, я не могу совсем…швыркнув носом, простонала она, и Евлампьев услышал, как стукнулась о стену раз, и другой, и третий повисшая на проводе трубка.
Ревматическая атака… господи боже, что же это такое?.. это ведь с сердцем… температура сорок… насколько же это опасно?..
Девочка-техник с испугом смотрела на него снизу, со своего стула, он её не замечал.
– Алё, Леня, слушаешь меня? – сказала наконец в трубке Маша. Голос у нее сейчас был ровный, только «алло» она произнесла без обычного своего ясного, четкого выговаривания каждого звука.
– Да-да, Маш, да, – торопливо откликнулся Евлампьев.
– Собственно, вот и все,– сказала она.– Лена мне это в подробностях передавала: как собралась, как поехали… а суть вот, собственно, и вся… Я сейчас к ней поеду… ну, чтобы побыть с ней, у нее сейчас состояние какое, понимаешь…
Евлампьев положил трубку на рычаг и какое-то время стоял, не двигаясь, глядя в одну точку и ничего не видя.
– Случилось что-то? – спросила снизу девочка-техник.
Евлампьев вздрогнул.
– А? – переспросил он, взглядывая на нее, и до него дошел смысл вопроса.– Да-а… Внучка заболела…
У девочки было сострадающее, участливое лицо. Но что она понимает – сама еше ребенок, считай.
Евлампьев прошел на свое место, сел за стол в минут десять сидел, то перекладывая с места на место четвертушки тетрадных листов с расчетами, то глядя в глубь заставленного кульманами зала, сердце мало-помалу стало биться медленнее и тише, и он встал, перевел дыхание, достал из ящика готовальню, открыл ее, положил в желобок под доской циркуль с «балеринкой».
«Ну что ж‚ проговорил он про себя,ну что ж.. Надо ведь работать… как же иначе…»
Трамвай был переполнен. Сколько Евлампьев помнил, он всегда в эту пору бывал переполнен: плотно забитый проход, утрамбованные входные площадки, выпирающие наружу из дверей спины – сейчас это стало называться час пик. Конец, в общем, рабочего дня…
Его самого хлынувшая в раскрывшиеся двери толпа внесла в середину вагона, места не досталось, ну да это уже было не самое страшное – главное, попал внутрь.
Его обернуло лицом в сторону завода – и за окнами бежал привычный, все тот же почти, что и сорок с лишним лет назад, пейзаж: забор, забор, забор за реденькой полосой оставленного невырубленным сосняка, дощатый, черный от ветров ин дождей, и лишь в тех местах, где обвалился или совсем прогнил, замененный пупырчатыми бетонными секциями. Сосны давно уже не росли, верхушки их обглодало дымом, и каждое дерево было словно бы увенчано корявой разлапой короной.
Евлампьев любил именно эту сторону пути: облик той, другой, все минувшие годы потихоньку-помаленьку, незаметно-незаметно менялся, пока от прежнего ничего не осталось – был пустырь, потом сады, потом снова пустырь, и наконец все застроилось жилыми домами,сторона же завода напоминала о молодости, о тебе, двадцатилетнем почти, когда все было впереди, вольно, просторно, крепко и ясно…
По дороге рядом с трамвайным путем, обгоняя трамвай, тяжело шлепая шинами, прокатнл троллейбус. Елена, та ездила всегда, и к ним, и от них, троллейбусом – что от троллейбусной остановки, что от трамвайной до ее дома было одинаково, и она предпочитала безрельсовый транспорт. Но Евлампьеву на трамвае казалось удобнее, спокойнее, троллейбусную линию провели где-то лишь году в шестьдесят пятом, и он к ней так окончательно и не привык.
Остановки за три до вокзала трамвай начал разгружаться, к вокзалу подошел почти пустой и от вокзала снова начал заполняться. Евлампьев сел. Проплыл мимо дом, в котором жили сестра Галя с Федором, толстостенный, с высокими окнами, с лепными балконами и башенками наверху, году в пятьдесят пятом, кажется, его построили, «сталинского» еще стиля. У Елены квартира почти в таком же. Без башенок уже и без лепки, но еще с высокими потолками, а это-то и главное. Хорошая квартира… Жаль, конечно, что тогда она не захотела жить вместе, настояла разменять прежнюю квартиру, но, живи вместе, она бы; конечно, не сумела так быстро получить нынешнюю: все-таки за то, что ей давали эту двухкомнатную, она отдавала свою однокомнатную. Хорошая квартира… Если б еще только телефон.
Трамвай уже миновал зданне горисполкома с долгим бронзовым шпилем, завернул, громыхал мимо первого послевоенного «высотного» здания в городе, девятиэтажного «Дома быта», выстроенного где-то. в самом начале шестидесятых, и Евлампьев слохватился, что скоро ему уже сходить. Он поднялся, стал пруталкиваться к выходу и к нужной остановке как раз достиг его.
Дверь открыл Виссарион. Глаза у него были красные, с опухшими веками, сегодня он, видимо, не брился – на щеках серо и неопрятно проступала щетина. Над переносицей у него двумя стрелками стояли мучительные складки, губы были твердо подобраны, и от услов их тоже шли складки.
Маши с Еленой не было. С пяти до семи в больнице разрешалось посещение, и они пошли туда, надеясь, кроме того, поговорить еще с дежурным врачом, узнать о результатах анализов. А Виссарион вот остался ждать его, Евлампьева.
– Проходите, Емельян Аристархович,– позвал он Евлампьева за собой в большую, их с Еленой, комнату.
Окна квартиры приходились на западную сторону, садившееся, низкое солнце пробивало комнату лучами до самой дальней стены, и все в ней было сейчас ярко и словно бы празднично. Играло, блестело ослепитель; но лаком темное дерево «стенки», блестела ее желтая металлическая отделка, и даже махристая желтая ма: терия, которой были обтянуты кресла – подле массивного журнального стола с окантовкой из того же жел» того металла, – играла в этих солнечных лучах словно парчовая.
Евлампьев сел в кресло, положил руки на широкие мягкие подлокотники и покачал головой:
– Ревматическая атака… в тринадцать лет… Боже мой…
Он говорил это для себя – эти слова звучали в нем весь нынешний день, с того телефонного звонка Маши, – и, произнося их сейчас, он не глядел на Виссарнона.
Но Виссарион отозвался.
– Да‚ – сказал он.– Скверно. Я в институте посмотрел в Медицинской энциклопедии – ничего хорошего. Правда, может вроде бы пройти даже и бесследно, если вовремя начато лечение и потом режим соблюдается… – Он стоял возле своего рабочего письменного стола, спиной к нему, и, говоря, похлопывал снизу по выступавшему краю столешницы.
Эта часть комнаты, с его рабочим столом, выглядела совершенно по-иному, чем та, со «стенкой». Стол был с отскочившей там и сям фанеровкой, с рассевшимися и оттого не закрывающимися до конца дверцами тумб, над ним, зажимая его со всех сторон, постуденчески висели разномерные, разномастные полки с тесно упиханными книгами, за стекла полок так же по студенчески были втиснуты дореволюционные саге розае с портретами Леонида Андреева, Федора Сологуба, Горького, Гумилева, Блока…
– Но от чего же у нее… что за причина? – проговорил Евлампьев, недоумевающе разводя руками.
– Да кто ж его знает… – Виссарион пожал плечами, оттолкнулся от стола, прошелся по комнате, включил телевизор.Ну, вообще-то она холодной воды выпила. У них физкультура была, в баскетбол играли, вспотела – и выпила…
– Ну да,– сказал Евлампьев.– Это я знаю.
– Ну и все. Вроде ничего больше…Виссарион постоял еще молча, пошевеливая большими пальцами сцепленных у груди замком рук, и расцепил их.– Я, Емельян Аристархович, вы знаете, пойду ужин готовить, не могу я что-то без дела… а вы пока телевизор вот посмотрите.
– Нет, давай и я тоже,– торопливо поднялся Евлампьев.– Чего это я сидеть буду?
Кухня тоже была вся просвечена солнцем до самого дальнего уголка и казалась необыкновенно просторной и тоже словно бы праздничной.
Виссарнон нагреб из фанерного ящика в углу за плитой в эмалированную миску картошки и высыпал ее в раковину. Налил в большую кастрюлю воды, до стал из ящика стола два ножа, и они стали чистить.
Оба они молчали, и Евлампьев чувствовал, что Вис» сариону, так же как и ему, легче сейчас молчать.
Картошка в раковине кончилась. Кастрюля на треть была неполной.
– Может, еще? – спросил Евлампьсв.
– Давайте еще, – согласился Виссарион.
Он принес в миске еще картошки, и они снова принялись чистить.
Потом Евлампьев промыл начищенную картошку под струей воды, вырезал оставшиеся глазки и поставил на газ вариться, а Виссарнон, достав из холодильника длинный, изогнутый крючком «китайский» огурец, стал резать его на дольки.
Салат был готов, картошка сварилась, из нее слили воду и закутали в одеяло, чтобы не остыла, нарезали и разложили на тарелке аккуратным зубчатым кружком колбасу, но женщины все не появлялись.
Евлампьев с Виссарионом смотрели телевизор, стояли у окна, надеясь увидеть их по дороге от остановки; Виссарион пробовал читать, но ничего у него не получилось.
Солнце зашло, небо подернула блеклая сырая хмарь, в квартире сделалось сумеречно и тоскливо.
Но наконец у двери послышался звяк, и в гнездо замка с металлическим хрустом вставили ключ.
Елена вошла первой.
– А, папа. Приехал,– сказала она и коротко поцеловала Евлампьева в щеку. От нее, как обычно, пахло духами и кремами.
– Ну, что там? – спросил Виссарнон, переводя взгляд с жены на тещу.
– А ничего,– сказала Маша, махая рукой.
Елена прошла к стулу, стоявшему в углу, села и вытянула ноги.
– Сними, – попросила она Виссариона, показывая: на ноги.Устала – никаких сил нет.
Он наклонился и стал расшнуровывать шнурки у нее на туфлях.
Евлампьев помог Маше снять плащ и повесил его на вешалку.
– Ну а все-таки? – спросил он ее.Что Ксюша? Что-нибудь узнали?
– Да нет, папа, нет, ничего,– отозвалась вместо нее Елена. Она вздохнула, подобрала ноги н села на
стуле прямо.– Ни у кого ничего там не узнаешь. С дежурным врачом поговорили – ну, говорит, булу наблюдать. С кардиограммой там что-то неясно, не расшифровали, что ли… кровь у нее на ревмопробу из вены взяли. Аспирин дают…
– Температура все такая же,вставила Маша.
– Нога еще у нее болит ужасно. Прямо плачет… – Елена посмотрела на Виссариона, взялась за его руку ин, опершись на нее, встала.Вот и все, Подошло время – надо уходить…
У Евлампьева было ощущение, будто высокие потолки квартиры опустились и давят как гнет.
Но за ужином, за дымящейся жарким аппетитным парком картошкой, за упоительным, пахнущим весной и солнцем салатом из огурцов, все отмякли, расслабились – и просидели за столом часа полтора. Никому не хотелось вставать, ни у кого не было на это сил, всё пили и пили чай с черничным, прошлого лета, вареньем, наваренным Машей, и не лезло уже, а всё пили: встать – значило найти себе какое-то новое дело, чтобы удержаться в этом состоянии шаткого душевного равновесия, никакого же дела, подобного еде, которое вобрало бы в себя всех и можно было бы протянуть за ним до той самой поры, как ложиться спать, не предвиделось.
Но сколько бы ни затягивали ужин, все равно в конце концов он закончился сам собой, и нужно было вставать.
Маша тут же ухватилась за мытье посуды и принялась мыть основательно, неторопливо, с содой, с мылом, доводя каждую тарелку, каждую чашку до глянцевого блеска. Елена начала убирать со стола, вытирать его. Евлампьев с Виссарионом потолклись на кухне, пытаясь пристроиться возле кого-нибудь из них, но дела не хватало и самим женщинам, и они вынуждены были уйти с кухни.
В комнате Евлампьев подошел к окну, отвел в сторону занавеску и поглядел на улицу. На улице была уже ночь, горели фонарн, в домах ярко и разноцветно светились чужие окна, асфальт мокро блестел – видимо, накрапывал небольшой весенний дождичек. Евлампьев опустил занавеску и повернулся.
Виссарион сидел на стуле у своего стола, спиной к Евлампьеву, держал в руках книгу, но она даже не была у него раскрыта, он просто держал ее и ребром ее постукивал легонько по столешнице. Потом он положил книгу, потянулся, привстав, за чем-то на полке, пошарил там, н Евлампьев увядел у него в руках колоду карт.
– А что, – повернулся Виссарнон к Евлампьеву,– может, в «дурака» сыграем. А?
Маша было запротестовала. «Да ну что вы тоже!» – с укоризной в голосе сказала она, но Елена поддержала, расселись вокруг журнального стола, и нменно карты оказались тем, что требовалось. Малопомалу все вошли в азарт, Евлампьев с Еленой долго проигрывали, потом им стало везти, Маша нервничала, обижалась, сердилась на Виссариона, который и вправду играл просто скверно,и все это было смешно.
– Давай, мам, давай, – говорила Елена с подзуживаюшей улыбкой, – врежь ему как следует, а то не знает тут, что такое тещин гнев. Давай, пусть отольются ему мышкины слезы.
– Мышка она у нас… поглядите-ка на нее,– ворчал Виссарион, бросая карту на побитые – и в очередной раз неправильно рассчитав карты Евлампьева.
– Мало ты, Саня, еще каши ел! – с размаху бросал свой козырь Евлампьев, и карта со смачным шлепом ложилась поверх остальных.
Елена смеялась, хлопая даже в ладоши, Маша всплескивала руками и какое-то время сидела недвижно.
– Саня, – говорила она наконец.– Ну ты что, ты не видел, что он брал?
– А чего он брал? – виновато и непонимающе спрашивал Виссарион.
Но когда уже, закончив игру, стелили постели, носили по квартире туда-сюда матрасы, одеяла, подушки и Евлампьев зашел на кухню выпить, как обычно делал, полстакана воды, чтобы ночью потом не хотелось пить и не пришлось бы из за этого вставать, он застал Елену стоящей в углу за умывальником, она кусала обмотанный вокруг кулака, зажатый в руке платок, и все лицо у нее было в слезах.
– Ну, ты чего, ты чего, дочура?..забормотал Евлампьев, подходя к ней и обнимая, забыто пытаясь утешить ее той, из ее детства, все растворяющей в себе родительской лаской.– Ну ты чего, ты чего?.. Все булет хорошо, Леночка… вот увидишь же, ну…
– Папа! – утыкаясь лбом ему в плечо и тут же отстраняясь, сказала она, кусая губы.– Папа!.. Ведь она же одна у меня… И у меня уже больше никого не будет… ой, папа!..
– Да все будет нормально, Леночка, ну что ты… все нормально…осторожно поглаживая ее по спине, приговаривал Евлампьев.
– Ой, папа… ой, папа!..– кусая губы, повторяла она. Так они простояли минуты две, и Елена отстранилась.
– Все. Спасибо тебе,– вытирая глаза и щеки платком, сказала она.Давай ложись спать. Тебе вель на работу завтра рано вставать.
Евлампьев услышал, как из крана с тихим сипом подтекает вода, и вспомнил, зачем он зашел на кухню.
Он взял с сушилки чашку, налил из крана холодной воды и выпил.
– Спокойной ночи, дочура,– сказал он Елене, продолжавшей еще стоять в своем углу, но уже совсем успокоившейся.
– Спокойной ночи, пап,– отозвалась она.– Вам с мамой в Ксюшиной комнате.
– Ага-ага,– понимающе кивнул он, пошел в Ксюшину комнату и тут, войдя, вдруг сообразил, что за весь вечер он входит в нее впервые. Он носил сюда из большой комнаты, из необъятных хранилищ «стенки» одеяла, матрасы, но все у него перехватывали в коридоре Маша с Еленой, и так он в Ксюшину комнату ни разу и не зашел.
Маше, судя по пододеяльнику с кружевами, было постелено на Ксюшиной узкой тахте у стены, ему – на растопыривщейся посередине комнаты раскладушке. Эта занявшая центральное место в комнате раскладушка со свисавшим с ее боков одеялом совершенно изменила облик комнаты, сделала ее совсем не такой, какой ее обычно привык видеть Евлампьев, не Ксюшиной. Правда, на приткнувшемся в уголке однотумбовом письменном столе небрежно лежал, раскрытый посередине, школьный Ксюшин дневник, а возле стола, спустив до полу медные язычки замков, стоял раскрытый же Ксюшин портфель, но все это являлось главным, подчиняющим себе глаз, пока комната не была загромождена раскладушкой, теперь же, рядом с ней, выглядело как что-то сиротское и убогое.
И это ощущение соединилось в Евлампьеве с Елениными слезами на кухне, и он, как будто его всего, от пят до головы, пронзило тонкой стальной иглой, с дотоле не посещавшей его еще ныне остротой почувствовал весь ужас того, что могло произойти…
Он стоял перед Ксюшиным столом, стискивая в руках ее дневник, и повторял с закрытыми глазами: «Не доведи бог, не доведи бог, не доведи бог!..»
8
И так же, как накануне, он снова ждал звонка о Ксюше – с самого утра, едва придя на работу, – но так же, как накануне, его все не было и не было. Евлампьев выехал из дому раньше всех, Маша с Еленой: собирались пойти в больницу к десяти часам, к врачебному обходу, он, боясь пропустить их звонок, не пошел даже на обед, попросив принести ему какихнибудь пирожков, от которых теперь резало и мяло: желудок, день уже начинал склоняться к вечеру, а он все по-прежнему, как и утром, ничего о Ксюше не знал.
Евлампьев отыскал в записной книжке телефон кафедры, на которой работал Виссарион; звонить туда было почти бессмысленно – пойди угадай в десятиминутный перерыв между лекциями, да нужно еще, чтобы Виссарион проводил в комнате кафедры именно этот перерыв, а никакой другой, – но Евлампьев уже не мог просто ждать, ему нужно было хоть что-то делать.
Заглядывая в книжку, он набрал номер и, приложив трубку к уху, стал ждать. Никто не отвечал. Десять сигналов, пятнадцать, двадцать… Девочка-техник сочувственно взглядывала на него снизу вверх.
Но вдруг в трубке хрястнуло, сигналы прервались, наступила тишина, и через долгое мгновение этой тишины прошелестел женский голос:
– Кафедра русской литературы слушает.
– Добрый день… здравствуйте.– Евлампьев уже настолько не надеялся дозвониться, что растерялся.– Скажите мне… а может, вы подскажете, когда вернее позвонить… Бумазейцева там нет сейчас? – Хотя ясно было, что конечно же нет, раз так долго не брали трубку, одна эта женщина и есть: вошла – и звонит телефон.
– Бумазейцева сегодня больше не будет,– ответила женщина.
– А-а…– протянул Евлампьев,– подождите… Почему не будет? – Утром, когда уходил, он сам слышал, как Виссарион говорил Елене, что сегодня у него занятия в двух сменах, до пяти вечера.– Он что… вы имеете в виду, он сегодня больше туда к вам не зайдет?
– Ну, конечно, не зайдет, раз ушел, – сказала женщина.
Странно… что-то она путает… как он мог уйти, когда у него…
Евлампьев не успел додумать эту свою мысль – его, будто температура в помещении разом упала до минуса, обдало холодной дрожью: да ведь это же из-за Ксюши.
– Простите, простнте! – закричал он.– Вы не знаете… он что, отпросился?..
– Отпросился,– сказала женщина.У него дочь тяжело заболела.
Евлампьев опустил трубку. «Тяжело заболела…» Да уже вчера было ясно, как заболела. А коли вдруг он отпросился сегодня…
– Вот что значит быть настойчивым. И дозвонились! – ободряюще сказала Евлампьеву снизу девочка.
Славное у нее было лицо. Открытое, ясное… Ей хотелось хоть как-то услужить ему. И раз она не могла позвать его к столь ожидаемому им звонку – ну так хоть поддержать вот такой фразой…
– Да,– сказал он ей и попытался даже улыбнуться.– Да… дозвонился…
Он быстро, с ненавистью ощущая, как встряхивается на каждый шаг старческий дряблый жир на ребрах, пошел к своему кульману, дернул за рычаг, выводя доску в вертикальное положение, собрал карандаши, готовальню, запер все в столе и тем же скорым шагом пошел через зал в комнату руководителей групп к Вильникову.
Вильникова на месте не было. Сидели за своими столами Молочаев с Бугайковым, средних лет лысым и усатым мужчиной в фиолетовом костюме, давно уже вернувшимся из командировки, оба работали, склонившись с краснымн карандашами над ватманскими листами свежих чертежей, и Молочаев, держа указательный палец на нужном месте чертежа, полуоторвав от него взгляд, сказал Евлампьеву:
– Вильникова, Емельян Аристархыч? В то здание, к Хлопчатникову он пошел.
– Мг, мг…– проговорил Евламиъев, топчась в дверях. Молочаев нетерпеливс смотрел на него.
– Скажите Вильникову, что я ушел. У меня ЧП. И пусть он мою бирку снимет… ну, я не знаю как… ну, как-нибудь уж получится. Я потом отработаю.
Бугайков, снимая очки, оторвал глаза от стола, Молочаев хотел что-то сказать,Евлампьев не стал дожидаться, закрыл дверь и пошел по коридору к выходу.
Уже на улице он пожалел, что не сообразил ни у кого занять денег на такси – в кошельке у него после обеда пирожками остался всего полтинник, но возвращаться в бюро было сверх его сил, и он поехал на трамвае.
Где находится больница, в которую положили Ксюшу, он не знал, но жена с Еленой столько вчера говорили о том, как туда добираться, что он нашел ее без всякого труда, никого не расспрашивая, сам.
Он не успел дойти ни до одного корпуса, только вошел на территорию больницы, огороженную штакетниковым зеленым забором, его окликнули:
– Емельян Аристархович!
Голос был Виссариона.
Евлампьев закрутил головой – и увидел: Виссарион стоял на песчаной дорожке, рассекавшей надвое только-только, нынче, может быть ночью, взявшийся зеленым дымком газон, подле скамейки на литых чугунных ногах, с изогнутыми округло сиденьем и спинкой, махал ему рукой, а на самой скамейке сидела и смотрела в его сторону, сложив руки на коленях, Маша. Евлампьев шел как раз мимо этой дорожки в газоне, и их отделяло друг от друга метров тридцать, не больше.
Он свернул и, торопясь, пришаркивая от волнення, пошел по дорожке.
– Что с Ксюшей?! – еще не дойдя до них, спросил он обрывающимся, перехваченным голосом.
– Операция, Леня. Вот сейчас идет, – сказала жена, и глаза у нее, и без того уже красные, вспухшие, тут же переполнились слезами.
– У нее не ревматическая атака, Емельян Аристархович.– Руки у Виссариона были сцеплены замком, и так, что суставы на пальцах побелели.– У нее воспаление кости. Острый остеомиелит по-научному. Помните, она хромала, когда приезжала к вам? Мария Сергеевна говорила, вы еще обратили внимание.
– Да-да, – совершенно ошеломленный, произнес Евлампьев.– Помню, да…
– Ну вот… Эта мозоль была у нее чуть ли не с весенних каникул еще…
– Да-да, мозоль, да. Она тогда отмахнулась, помню: это, мол, у меня месяц уже.
– Ну вот,– повторил Виссарион.– А когда у них физкультура была, баскетбол этот, набегалась, растерла ее. Ну, и простудилась еще – холодной воды выпила…
– Господи боже мой…– отнимая от глаз платок и вытирая им нос, проговорила жена, невидяще глядя в пустоту перед собой.– Остео… ой, ведь не выговоришь даже… Никогда раньше ни о чем подобном не слышала…
– Все мы, Мария Сергеевна, о чем-либо когда-нибудь узнаем впервые.
Усмешка у Виссариона была кривой. Он разнял руки, опустил их, сжав в кулаки, и тут же поднял снова, снова сцепил в замок.– В общем, Емельян Аристархович, срочная операция, вскрыли ей там сейчас ногу, чистят кость…
Он замолчал, молчала и Маша, н Евлампьев тоже не чувствовал в себе сил сказать хоть слово. Так прошло полминуты, минута…
– Вот как… вот как…– смог наконец выговорить Евлампьев.
И только. Опять настало молчание, и в этом молчании до слуха Евлампьева донесся птичий весенний гомон в голых еще ветвях деревьев, разбросанно, поодиночке стоявших там и сям по газону. «Го-мон» – какое слово хорошее, подумалось ему, и тут же он ужаснулся: о чем он думает! Он сглотнул набежавшую в рот тягучую, словно бы жесткую слюну и, преодолевая себя, спросил:
– А где же Елена?
– Она сейчас домой пошла,-отозвался Виссарион и взглянул в сторону ворог, через которые только что вошел Евлампьев.
– Переодеться. Ей обещали разрешить возле Ксюши дежурить. У Ксюши, Емельян Аристархович, очень неважное состояние: прошлую ночь она ни минуты не спала.
– Ага, ага…– бессмысленно сказал Евлампьев и сел на скамейку рядом с Машей.
– Господи боже мой…—снова проговорила Маша изнеможенно, швыркая носом.
Евлампьев взял ее руку в свою.
– Ничего, ничего, Машенька… ничего,– поглаживая ей руку, сказал он.– Ничего… раз делают операцию… все будет ничего, уж кто-кто, а хирурги свое дело знают… Ничего, Саня, ничего… посмотрел он на Виссариона и попытался подбадривающе улыбнуться ему.
– Главное, что распознали.
Виссарион молча ответил Евлампьеву такой же насильной улыбкой и отвернулся.
Жена затихла и сидела теперь совершенно беззвучно, кажется, даже не дыша, глядя перед собой сосредоточенным терпеливым взглядом. Этот ее взгляд Евлампьев помнил еще с давней молодости: он появлялся у нее всякий раз, когда случившееся оказывалось сверх ее сил, ничего невозможно предпринять, ничего переиначить – и остается одно: подчиниться судьбе.
Виссарион принялся ходить вдоль скамейкн туда ни обратно. Крупный, вперемешку с мелкой галькой буросерый песок дорожки на каждый его шаг тихо взжикивал. На одном ботинке у Виссариона, заметил Евлампьев, не было шнурка.
Так прошло минут пятнадцать, и появилась Елена.
В руках у нее была кругло набитая большая капроновая сумка, и дышала она тяжело и шумно.
– Что, так и сидите? – еще не доходя до них, отдувая со лба свесившийся локон, громко спросила она. Поставила сумку на скамейку и перевела дыхание.– Так и просидели все время? Ну, не знаю… Как вы так можете? Может, надо сходить все-таки, узнать?
– Сядь, Лена,– сказал Виссарион.Отдохни. Что ходить. Ведь сказала медсестра – позовет.
Елена села и, оттянув ворот кофточки, подула под нее, остужая тело.
– Она же может и не позвать.
– Да что, Лена… нас туда наверх и не пропустят даже. А внизу у кого узнаешь.– Голос у жены был теперь совершенно спокойный, только появилась в нем какая-то осиплость.
– Ну так что ж, так и ждать?
– Так и ждать, – сказал Виссарион.
«Ост… остео… ос-тео-миелит… в самом деле, не выговоришь…» – крутилось в голове у Евламльева.
Такого чистейшего, такого изумительно нежного зеленого цвета была трава, в самом деле – будто газон вокруг окурился зеленым легким дымком, сегодня, да, сегодня, наверно, лишь и проклюнулась, торчит, смотрит на свет белый самый-самый кончик стрелы…
«А если вдруг Ксюша…подумалось Евлампьеву с обжигающим холодком под сердцем, если вдруг… то зачем вся моя жизнь?.. Ни за чем. Была, была – и… Одна бессмысленность. Пустота. Все равно как дерево без корней. Еще стоит, тянет еще вверх ветви, живое вроде, а на самом-то деле – бревно…»
– Бумазейцева! Эй, Бумазейцева! – раздалось откуда-то сверху, Евлампьев не понял откуда.
Елена вскочила, поднялась Маша, Евлампьев тоже встал, Виссарион метнулся к скамейке и схватил с нее сумку.
– Да-да, здесь! – закричала Елена и замахала рукой.
Теперь Евлампьев увидел: в одно из окон третьего этажа, того самого, ближайшего от входа корпуса, в который он и собирался идти, высунулась женщина в белом.
– Идите в палату, Бумазейцева! Привезли! – крикнула женщина, помаячила в окне еще немного и, удостоверясь, что ее поняли, скрылась.
Елена побежала, широко, некрасиво раскидывая в стороны ноги, за нею побежал и Виссарион,сумка у него в руке дергалась и прыгала.
Когда Евлампьев с женой, обогнув угол, подошли к входной двери, Виссарион стоял возле нее уже один. Лицо у него было потерянное, испуганное и бледное, рукн снова снеплены перед грудью в замок.
– Ну, а что мы можем? – сказал оц им, хотя они ни о чем его и не спрашивали. – Что? Ничего. Совершенно. Букашки…
9
На Первое мая сестра Галя позвала к себе.
– Ну что ж, что Ксюша в больнице, вы же не сидите там все у ее постели?..– сказала она, когда Евлампьев начал было отказываться.
– Да, в общем… конечно, нет,– сказал он. – Состояние просто такое… знаешь..
– Ну ладно, брось мне, что же теперь – на печи лежать и стонать? – Голос ее в трубке стал сердитым.Давайте, ждем вас с Машей. У меня черемуха есть, пирогов с черемухой испеку, твоих любимых.
Евлампьев, кладя трубку, против воли улыбался: пироги с черемухой любил он в детстве, когда они с Галей были еще совсем карапузами – бог уж знает когда, целая пропасть времени отделяет их от той поры, – а ей вот упомнилось это, и она все считает, что с черемухой его любимые…
Погода, неожиданно для конца апреля, установилась и уже дня три держалась совершенно летняя. Деревья все враз вспыхнули зеленым пламенем, и листва на них час от часу, прямо на глазах, делалась все крепче, все гуще, все темней. По утрам, когда поднимались, небо бывало абсолютно безоблачным, сияло обнаженной влажной голубой плотью, к полудню наползали облака, но легкие, прозрачные, не сбитые в крутую дымяшуюся мешанину, и почти не задерживали солнечного жара. Термометр, прикрученный к раме кухонного окна, показывал в полдень, сообщала Евлампьеву вечером Маша, двадцать пять градусов.
Все кругом говорили о необычной этой апрельской жаре, об изменениях в климате, о предсказаниях ученых, что на Земле скоро наступит то ли новый мезозой, то ли новое оледенение, – на улицах, в магазинных очередях, на работе, и Евлампьеву несколько раз на дню задавали все один и тот же вопрос:
– А что, Емельян Аристархыч, давненько уже в апреле такого у нас не случалось, не помните как старожил?
Евлампьев пытался припомнить:
– Да вообще по Первому мая обычно запоминается, по демонстрации… Вот в тридцать девятом году, помню, пока шли до центра, у нас в колонне с несколькими человеками плохо стало – так пекло. И в пятьдесят восьмом, я сына как раз впервые с собой взял…
Ксюше после операции, как обещали врачи, лучше не стало. Вытекавший из кости, сжатый мышцами гной, которому некуда было деться, успел попасть в кровь, и начался сепсис, к нему прибавились пневмония с плевритом – все вместе, сердце не справлялось с нагрузкой, сместилось, пульс доходил до ста пятидесяти ударов. Температура не опускалась ниже тридцати девяти и восьми даже по утрам, сознание у нее было затемнено – она его не теряла, но сказанное ей слово доходило до нее после десятого повторения.
