Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)
– Что, если килограммов пять, уступишь?
– Не-е! – сморшила лицо торговка.Чего уступать, по килограмму разберут. Предлагаю. Какие ягоды, смотри! Одна к одной, красавицы, ни у кого таких нет – весь рынок обойдите.
Ягоды были действительно неплохие, хотя, как и призналась торговка, вчерашние, – спелые и не пустившие сок, доставленные целехонькими.
– Ну уж, так уж ни у кого больше нет! – не смогла, однако, не ответить, согласно ритуалу, Маша, что, впрочем, тоже соответствовало действительности. Однако за эту минуту стояния возле ягод она успела как бы привязаться к ним, почувствовать их в некотором роде как бы своими, они стали как бы особенными, отличными от всех других на рынке, и, поворачиваясь к Евлампьеву, она спросила с пораженческой усталостью в голосе: – Ну что, купим? Все равно, видно, дешевле не будет.
– Да ну что, давай, – согласно ответил Евлампьев. Он знал, что Маша в любом случае, как он ни ответит, будет решать сама и спрашивает его не ради совета, а просто раздумывая вслух.
– Давай, конечно.
– Нет, ну вроде бы не самая худшая, а? – не смогла вот так сразу остановиться Маша, беря с лотка несколько ягод и кладя в рот.
– Да ничего вроде бы, – прожевав, пожала она плечами. – Пять килограммов по четыре рубля, а? – сделала она последнюю попытку сбить цену.
– По четыре? Не-е,торговка замахала руками. – Не, по четыре – не, лучше выбросить.
Она торговала по четыре пятьдесят.
– М-да! – выговорила Маша с выразительностью. Постояла мгновение молча и вздохнула: – Ладно, давайте, что ж…
Взяла она вместо пяти килограммов четыре, и потом они купили еще три килограмма клубники.
– Ладно, пока так, – сказала она, когда клубника была вся в пакете и Евлампьев осторожно, стараясь не помять, устраивал ее в сумке рядом с такими же полиэтиленовыми пакетами черники. – Денька через два-три еще наведаемся, авось подешевеет. А не подешевеет, тогда и докупим, что ж делать. Смородина с брусникой только останется, и все. Смородины бы нам килограммов десять нужно. А, как думаешь?
– Да пожалуй, – отозвался Евлампьев. Он не знал, сколько нужно. Всеми этими делами заведовала Маша, и он беспрекословно ей подчинялся. Скажи она, что двадцать, он бы тоже согласился.
Когда шли на рынок, в воздухе еще чувствовалась ночная, приятно холодившая лицо свежесть, за полчаса, что бродили по рядам, от нее не осталось и следа, и теперь, когда возвращались домой, воздух был жарко-упруг, труден для дыхания, и Евлампьев с Машей всюду, где можно, выбирали путь по тени.
Прохладная мгла подъезда была как избавление.
– То-то вот Ксюха завтра обрадуется, – сказал Евлампьев, выставляя на стол пакеты с ягодами. – Черничное – ее ж любимое.
– Любимое, любимое, – с мимолетной благостной улыбкой отозвалась Маша. – Только давай с клубники начнем, а то она сок пустит.
Она вынула из буфета две миски, налила в них воду, и они сели к столу.
В первой, большой миске ягоду нужно было хорошенько прополоскать, держа ее за коротенький жесткий прутик плодоножки, – на дно, не заметные глазу, оседали и колыхались потом по нему от движения воды черные крупицы земли. После этого плодоножка отделялась от вскормленной ею плоти: нужно было ухватить ее как можно ближе к основанию, и она, чуть лишь воспротивившись, мягко вылезала из нежной темноты мякоти, открывая свой сахарно-белый корешок. Во второй, маленькой миске ягода, уже без своих звездчатых зеленых трусиков, эдакая мокроголая, прополаскивалась окончательно, роняя на дно остатки прилипшей к ней земли, и оказывалась на расстеленном Машей по краю стола чистом вафельном полотенце – отдавать ему осевшую на ней влагу, обсыхать.
Евлампьев полоскал, обрывал, снова полоскал, ему как-то вообще стало последние годы, нравилась эта немудрящая домашняя хозяйственная работа, в ней было нечто очищающее, возвышающее, нечто от вечности в ней было, вечного и великого круговорота жизни и смерти, и через нее будто прикасался, будто входил каким-то краешком своей души в эту вечность.
Варенья у Маши, что то, что другое, вышли – лучше не бывает. С черничным, тем, конечно, было попроще, но в клубничном не разварилась ни одна ягодка и каждая плавала в густой, тягучей прозрачности крепенькая и целехонькая, будто и не томилась нисколько в горячущем сахарном расплаве.
– Ай, молодец! Ай, молодец! – приговаривал и приговаривал Евлампьев, перекладывая остывшее варенье из тазиков в банки.
Маша, довольная, сидела рядом за столом, пила чай с пенкой и давала указания:
– Ты не так, так ты мнешь. Ты с подгребом, споднизу, – и вела в воздухе рукой, всем плечом, показывая, как лучше забирать в ложку варенье.
– Да я и так споднизу, а не сподверху, – посменвался Евлампьев. И, набирая очередную ложку, опять хвалил: – Ай, молодец, ай, молодец!
Для Ксюши на завтра приготовили пол-литровую банку черничного, и Маша, как и остальные, убиравшиеся до зимы банки, поверх полиэтиленовой крышки закрыла ее газетой, обмяла газету и перевязала бечевкой. Делать так не было никакой необходимости – банке не стоять и недели, и варенье за это время не вспучит, но у Маши еще от той поры, когда ни о каких полиэтиленовых крышках и не слышали и банки закрывались пергаментом или вощеной бумагой, а уж сверху, для крепости, газетой, осталась в руках привычка обязательно обвязать банку газетой,варенье как бы становилось вполне готово лишь после этого.
Евлампьев похмыкивал, глядя на ее возню с Ксюшиной банкой, но ничего, как всегда в таких случаях, не сказал: ну, перевяжет, сделает ненужную работу, так подумаешь. А душа зато будет довольна и успокоена.
❋❋❋
С утра Евлампьеву нужно было на укол магнезии: пока прокипятят шприцы, пока он полежит после укола положенные тридцать минут на топчане, пройдет немало времени, и потому договорились встретиться с Еленой и Виссарионом, чтобы ехать к Ксюше, в десять часов. Была суббота, у Елены выпал нерабочий день, и можно было поехать, как уже давно собирались, всем вместе.
Но опоздавшая медсестра поставила кипятить шприцы на добрые полчаса позже начала работы поликлиники, да потом вышедшего на улицу глотнуть свежего воздуха Евлампьева не пустили в свою очередь, и вместо десяти они с Машей приехали на автовокзал, на котором договорились встретиться с Еленой и Виссарионом, к одиннадцати.
Ревущий мощными автобусными моторами, громыхающий громкоговорителем автовокзал был сплошным облаком разогретой солнцем пыли и бензинного чада, и едва только выбрались из такси и пошли через улицу к его бело-серому зданию, на зубах заскрипело.
Елена с Виссарионом стояли на условленном месте. Они стояли, повернувшись в разные стороны, и лицо у Елены было каменно-бешеное.
– Ну, наконец-то! – воскликнула она, увидев их. – Я все телефоны здесь обходила, вам звоня! Час целый здесь торчать, у меня голова так и раскалывается!
Виссарион, повернувшись к ним, сумел изобразить что-то вроде улыбки и поклонился.
– Добрый день, – пробормотал Евлампьев. Он чувствовал себя виноватым.Да уж вы извините… Нелепо так вышло… мне ведь в поликлинику нужно было, а там от себя не зависишь…
– Ну, хоть бы такси тогда, пап, взять следовало, ей-богу! – раздраженным, кипящим голосом сказала Елена. – Я бы оплатила! Час тут целый торчать – дороже.
– Так мы, Лен, и так на такси, почему ты думаешь, что не на такси? – с обидой проговорила Маша. – Ну, если так получилось, не по нашей вине, ну что же теперь?!
– На такси? – неверяще, с какою-то подозрительностью спросила Елена.
Евлампьеву, вслед за Машей, тоже сделалось обидно. Он знал, почему Елена не верит им про такси: не очень-то они в своей прошлой, с двумя детьми, прижимистой жизни привыкли к такси, даже когда и нужно бы было взять его, мысль об этом как-то не всегда приходила в голову, так что они действительно могли, забывшись, сесть на трамвай и трястись в нем долгие сорок минут, переживая, что опаздывают. Но зачем же о деньгах! Неужели же они взяли бы эти ее деньги?
– Ладно, – сказал он с сухостью. – Что же теперь делать. Опоздали так опоздали, чем тут поможешь… Во сколько автобус следующий, не знаете? – поглядел он по очереди на Елену с Виссарионом.
– В одиннадцать тридцать следующий, – сказал Виссарион. – Билеты вот только есть ли… Ждите меня, я в кассы, – прервал он сам себя и быстрым шагом пошел к зданию вокзала.
Они остались втроем. И сразу же эта первая недобрая минута встречи дала себя знать тяжелым, как камень, молчанием, – стояли смотрели кто куда, взглядывали друг на друга и тут же отводили глаза. А Елена, вышло, так и не поздоровалась.
– Да ну уж, в самом деле, что же теперь…– не вынеся этого молчания, расстроенно произнесла Маша. – Так уж ты прямо, Лена…
– Да нет, ничего, – ответила Елена, хотя и прежней еще отчужденностью, но без того раздражен: ного кипения и даже, пожалуй, с покаянностью в голосе, – Голова просто ужасно разболелась. И если еще билетов нет, неизвестно, сколько тут придется торчать…
Билеты были, минут через десять Виссарион подошел, держа в руках четыре водянисто-розовых прямоугольных обрезка бумажной ленты с отпечатанными на них необходимыми цифрами цены и времени отправления; они подождали еше минут десять, и динамик на здании вокзала прогрохотал номером их рейса, сообщив платформу посадки. Автобус подрулил, раскрыл дверцы, возле них началась обычная, привычная толкотня, но билетов было продано меньше, чем имелось мест, и, пометавшись, все расселись.
– Во, российский порядочек,обернулся к Евлампьеву с переднего сиденья с улыбкой Виссарион. – Приучены уже, что порядка никакого не может быть, – прямо в крови. И не хочешь вроде, а ноги сами в самую гущу толкучки несут.
– Несут, несут, точно, – благодарно улыбаясь ему в ответ за его шутливый тон, за его старание наладить поломанное, сказал Евлампьев. – Ум тебе одно говорит, а ноги – другое.
– Рефлекс! – вставила свое слово Маша и осталась очень довольна найденным ею определением.
– Ну, и ничего страшного, – оглянулась на них, с усмешкой встряхивая головой, и Елена. – Что в крови, то уже и естественно, а что естественно, то уже и норма.
Автобус тронулся, взревывая мотором, еще поговорили немного на ходу, глядя в окна на убегавшие назад дома, – о том о сем, обо всем и ни о чем, так просто; и вроде все происшедшее на вокзале как бы само собою этим разговором закрылось, перечеркнулось как бы, словно ничего и не происходило. Однако в каждом осталась какая-то неестественность, напряженность какая-то, и так было и у Ксюши – натянуто, сухо, деловито, будто приехали к ней лишь по долгу и скорей бы в обратный путь. В Евлампьеве росло ощущение, что все это добром не кончится, должно что-то случиться, – и так и вышло.
Ехали обратно в город, ехали молча – каждый сам по себе, хотя и рядом, Маше нашлось место, и она сидела, приняв на колени опустевшие сумки, а они втроем стояли над нею, смотрели в окно на тянувшуюся вдоль дороги шелестящую зеленую стену леса, взглядывали друг на друга, вдруг на мгновение притягивали к себе взгляд чье-то лицо, чья-то рука на никелированном поручне – перстнями или обрубками пальцев, – и снова смотрели в окно – молча, молча, молча… И вдруг Виссарион произнес, ни к кому не обращаясь и так, будто только что об этом говорили и лишь на короткий миг прервались:
– Нет, надо, конечно, Ксюшу было домой завезти… Надо. Я так и думал, что надо, и…
Евлампьев, собственно, едва он заговорил, понял, почему у него вырвалось это, откуда это в нем и отчего именно так – будто они только что об этом говорили, прервались, и вот он продолжил… Да все, наверное, поняли.
Ксюша нынче и не жаловалась, и никого ни в чем не упрекала, и была даже не такой уж нервно-дергающейся, как обычно, а скорее вялой, заторможенной, вяло смотрела, вяло отвечала, но когда – далеко не в начале свидания, а ближе, пожалуй, даже к концу – открыла, прошебуршав газетой, банку с вареньем, запустила в него ложку и высунула уже язык, чтобы лизнуть, из глаз у нее, неожиданно для самой, хлынуло в два ручья, и, утирая слезы кулаком, она все всхлипывала: «А вы там все так же живете, все у вас по-обычному, да?.. А я тут, я тут… мне кажется, я всю жизнь тут…»
– Надо было завезтн, да?! – оборвала Виссариона Елена. И то, как она оборвала, оказалось еще большей неожиданностью, чем внезапные слова Виссарнона о Ксюше: голос ее был точно таким же раздраженно-кипящим, как на вокзале. – Так что же ты, прости меня, даже не вякнул об этом? Когда решать, то ты ничего не можешь решить. А теперь, задним умом, – «так и думал»! Не думать надо, а делать, но ты же насчет делать – пусть другие делают!
– С цепи сорвалась? – тихо проговорил Виссарион.
– Не с цепи, а просто нечего меня попрекать! Задним числом легко судить! А тогда-то, тогда ты где со своим решением был?!
На них смотрела добрая половина автобуса. Тянули издалека шеи, запрокидывали вверх, выворачивали назад головы. И всюду на лицах плескалось недоуменное оживленное любопытство. Евлампьеву было стыдно, он боялся поглядеть вокруг.
– Елена! – беря ее за локоть, просяще сказал он.
Она не обратила на него никакого внимания. И Виссарион – тоже, он молча, с крепко сомкнутыми губами глядел некоторое время на Елену и затем сказал, будто с неимоверным трудом разлепляя губы:
– Ты же знаешь, я не умею настаивать.
– А надо уметь! Надо, да! – все с тою же яростной раздраженностью тут же отозвалась она, и крупные полукольца ее волос вздрагивали на каждое произносимое слово. – А не в бессилии своем чуть что расписываться. Всегда так: сделаешь по чужой воле, а потом судом судить: нехорошо, неверно!.. Свою тогда нметь нужно!
У Виссариона сделалось темное, тяжелое, страшное лицо, – Евлампьев никогда не видел его таким. На виске у него, коряво вспучив кожу, туго и быстро заколотилась жила.
– Ну, если я другим, другим человеком рожден, – задушенно закричал он, – не могу настаивать, не умею своей воле подчинять… что же теперь делать?!
– А не попрекать тогда! Будто мне, как она там мается, сладко видеть!
– Гамма-глобулин антистафилококковый, кстати, я достал, – внезапно понижая голос до обычного, сказал Виссарион.– Достал и достал, и никакого шума, никаких истерик вокруг этого не устраивал.
– Еще бы не достал! Для родной дочери!
– А у нас, между прочим, во всем городе его не имелось. Из Москвы, между прочим. Не так-то это было легко.
– Было бы легко, так и доставать бы было не нужно!
– Лена! Лена! – снова беря ее за локоть, позвал Евлампьев. – Ты просто не логична даже в своих упреках… и вообще… Саня! – посмотрел он на Виссариона.Вообще прекратите сейчас же, как вам не стыдно!
Маша снизу, со своего места, не решаясь вымолвить ни слова, с ужасом глядела на них.
– Ой, папа, бога ради! – мученически выговорила Елена, высвобождая локоть. – Логично, нелогично… Ничего мне не стыдно, я не ворую! Было бы у тебя, скажи-ка мне, – вновь обращаясь к Виссариону, ненавистно спросила она, – было бы местечко за столиком своим посиживать, если б не я? Кто – ты квартиру сумел получить? Да тебя даже в очередь не поставили, ты даже этого не сумел!
– Квартира наша – за счет Ермолая, – отвернувшись к окну, совсем уже негромко, но с ясной отчетливостью каждое слово произнес Виссарион.
И по этой-то ясной отчетливости Евлампьев понял, что фраза о квартире произносилась им неоднократно и прежде.
– Ну, так не живи в ней! – воскликнула Елена. – Чего же ты в ней живешь?
Виссарион промолчал. Он все так же глядел в окно на трясущуюся за ним вслед неровностям дороги, колышущуюся под ветром лиственно-игольчатую стену, будто что-то в ней необычайно его вдруг заинтересовало.
– Вот, живешь! – подождав мгновение ответа мужа, уязвляюще смерила его взглядом Елена.Живешь как миленький, но при этом попрекаешь. Попрекать, говорю, только и умеешь. Да пользоваться тем, что другие сделали. Этаким чистеньким хочешь быть, в неприкосновенности себя сохранить. Книжки бы только в буках покупать да почитывать, вот и все – ах, хорошо! А я устала, я жутко устала, понятно?! – закричала она. Ведь не ты же там в больнице ведрами-суднами ворочал!..
Виссарион больше не смотрел в окно. Он запрокинул голову, губы его были крепко и жестко сжаты, глаза закрыты.
Елена несколько раз крупно, как задыхаясь, глотнула воздуха, судорожно перевела дыхание и, взявшись обеими руками за верхний поручень, закрылась ими, насколько то было возможно.
Евлампьев осторожно, испытывая мучительное чувство стыда, огляделся. Вокруг все с теми же любопытством и интересом пялились на них и, встретившись с ним глазами, быстро отворачивались. Он посмотрел на Машу. Она сндела, ожидая его взгляда, с поднятым вверх потрясенным лицом и, когда он поглядел, сказала ему своим взглядом, в ужасе: «Надо же, а?!» – не посмев ничего большего.
Да, надо же… а они и понятия не имели, что у Елены с Виссарионом может быть так: с такой ненавистью, с такой враждебностью друг к другу… И это не случайность, нет… видно же – это подспудное, это изнутри, с самой, может быть, глубины даже, и никакой тут ошибки: будто на взводе стояли оба – от эдакой малехонькой искорки взорвались… А всегда казалось, что у них все ладно, все ладом… пятнадцать лет казалось. Конечно, конечно, нет таких семей, в дурном только телевизионном фильме бывают подобные, где бы все гладко, сплошной штиль из месяца в месяц да из года в год, и у них с Машей тоже… ведь чего-чего только не случалось, если вспоминать, да и сейчас порой… Но чтобы так? Это же там целый вулкан внутри… сколько всего, боже праведный!.. И вот так случайно узнать. Всё оттого, что врозь, по раздельности все практически годы совместной их жизни, если что и видели из нее – то фасад лишь, он один, и всегда этот фасад, надо сказать, был не просто благопристойным, но и гармоничность демонстрировал, лад, слиянность душ – вот как, пожалуй. М-да… Хотя Елена, конечно, устала – это правда. Навозилась там в больнице…
Потом, когда ехали с автовокзала на трамвае, о чем-то уже говорили, перекидывались какими-то фразами: и о Ксюше, и об оставшейся позади дороге, и об участии Виссариона нынче в работе университетской приемной комиссии, но все это было так, без смысла и надобности, просто уж чтобы не мучить друг друга молчанием.
Через несколько остановок Елена с Виссарионом сошли, и Евлампьев с Машей остались одни.
– Что это она?! – едва трамвай тронулся, в обычной своей манере, с недоуменным возмущением спросила Маша.
Евлампьев переспросил:
– Ты о чем?
Он понял, о чем она, но ему было нечего ответить сй, он не знал, что, собственно, можно сказать по поводу всего происшедшего, да и надо ли вообще каким-либо образом обсуждать это, единственно что воскликнуть так вот недоуменно: «Что это она?!» – и все, все обсуждение, потому что нечего тут обсуждать, принять к сведению, положить в себя увиденное, как в сундук, на сохранение, и лишь, но отвечать Маше что-то следовало, и, чтобы потянуть время, он переспросил.
– Да о чем, да о Лене же! – теперь уже возмущаясь им, сказала Маша.– На Саню она как набросилась. И прямо в автобусе, при народе… И ведь он-то ей как, помнишь? Как не в первый раз она ему об этом! Помнишь?
– Помню, конечно…– отозвался Евлампьев, глядя себе на колени. Все она, Маша, увидела то же, что он, ничего не упустила. И то, что не случайность, не поверхностное что-то, а из глубины, из нутра, из самого живота, – это ей тоже понятно.
– Нехорошо у них там, нехорошо, Леня. – Маша со вздохом всплеснула руками, с хлопком соединила их перед собой и, переплетя пальцы, прижала к груди.И что такое у них, у нынешних? Все как-то не так. И в наши годы по-всякому бывало, но чтобы так… и ведь у всех подряд! У Ермолая вон… бог знает что, у Хваткова твоего… и у Лены, оказывается! Или что, вправду, что ли, как сейчас говорят кругом, что-то не то с нынешней женщиной? Действительно, скоро так думать станешь. Ведь ты тоже вот никогда добытчиком не был, но я же не бросалась на тебя за это?! Не учили же мы ее этому – такой быть?!
– Да ну что, Маша…– сказал Евлампьев. – Ну, не учили… мало ли что. Жизнь покрепче родителей учит. Мы росли, мы знали, что мы – не для себя, перегной, так сказать, навоз… а уж они… Ведь мы вроде как для них жили, они к чему готовились, как жизнь видели: сплошная безоблачная погода, сплошное счастье, хлебай его полной ложкой… а жизнь-то…
Он не договорил. Он понял: вовсе Маше не нужен его ответ, слишком много всего в ней самой.
А что по поводу «добытчика» – все так. И что не «добытчик», и что не «бросалась». Упрекала, случалось, – не без этого, нет, не без этого; но чтобы так, наотмашь, да как о величайшем несчастье своей жизни…
– Не понимаю, как они тогда живут?! – снова всплескивая руками, произнесла она.
– Да как, Маша… Живут и столько лет прожили, значит… Есть, значит, что-то такое… какое-то такое обстоятельство, которое… равновесие, так сказать, сохраняет.
– Ксюша, что ли?
– Может, и Ксюша. Может, и иное что. Кто знает…
– Что иное? – с подозрительностью поинтересовалась Маша.
Евлампьев хмыкнул.
– Ну что… Сознание, скажем, что одно другого не лучше.
Маша некоторое время молча глядела на него. Потом произнесла с укоризною, будто он был не он, а кто-нибудь из них, Виссарион или Елена:
– Хорошенькое равновесие!
– Равновесие с позиции силы, так, пожалуй, – ответил Евлампьев и вспомнил Федора: совершенно в его манере ответил. Федор, тот вообще умеет относиться к самым серьезным вещам несерьезно. Во всяком случае, с легкостью. Вот у кого поучиться жизни. Да с другой стороны, что учиться… поздно, прожита жизнь. А с третьей, если посмотреть, так ведь кому уж каким довелось родиться. Это усы да бороду можно сбрить – и новым человеком стал, а горбатого-то могила исправит…
Трамвай, железно погромыхивая, тащился все дальше и дальше, миновал центр, проехал по мосту над темно-блескучей путаницей железнодорожных путей, в близком преддверии вокзала спешивших расползтись как можно большим числом рельсов, завернул, и мимо окон, то с левой то с правой стороны, побежали, переходя один в другой бетонные, дощатые, проволочные, кирпичные, глухие и решетчатые – в зависимости от значительности и категории – заборы заводов. Потом правая сторона сменилась жилой застройкой, а с левой потянулся монотонно, за жиденькой полоской сосняка, моляще взывавшего к небу засохшими ветками вершин, черный дощатый забор со светлыми плешинами кое-где бетонных секций. Бетонных заплат было не так уж много, тот же, в общем, вид, что и сорок с лишком лет назад, и, как всегда, когда смотрел из трамвая на эту левую сторону, у Евлампьева возникло странное, нереальное ощущение непрожитости этих сорока с лишним лет, двадцать лишь тебе с небольшим, ты крепок и здоров, душа твоя переполнена жаждой Дела, именно так – с большой буквы, мышцы налиты азартом движения, и годы, которые предстоит прожить, представляются одним брызжуше-солнечным, ясным летним днем.
Трамвай вполз на призаводскую площадь, завернул, приостановив на короткий миг стремительный шебуршащшнй бег навстречу друг другу десятка машин: легковых, грузовика, автобуса, маршрутного такси «рафик», – завернул еще, огибая чахлый пыльный скверик, разбитый здесь еще все в те же тридцатые, и, крепко всех тряханув вперед, встал перед бетонным сарайчиком диспетчерского пункта.
Из почтового ящика, когда Евлампьев открыл его, выпало в руки, пружинисто подтолкнутое газетами, письмо.
– От Черногрязова, наверно, – угадывающе сказала Маша. Ну-ка?! – Она взяла, глянула и сказала убежденно: – Конечно. Кто еще без обратного адреса пишет…
– А, ты вон как! – Евлампьев от неожиданности засмеялся. – Ловко ты!
– А ты как? – непонимающе и как бы с обидой даже спросила Маша.
– По конверту – как! У него конверты всегда… видишь, нынче рисунок: День металлурга.
– А-а! – протянула Маша, и что-то такое невозможно комическое было во всем этом их разговоре, что она не удержалась и засмеялась тоже.
– В самом деле, по конверту,– говорила она, поднимаясь. – Конечно. Почему я не догадалась?
Они поднялись к квартире уже совсем в ином настроении, чем были, входя в подъезд. Мелочь какая – посмеялись немного, а вот, однако…
– Ну, давай, что он там пишет, читай, – сказала Маша, едва они вошли домой и она вымыла руки, чтобы заняться обедом.
Евлампьев сел к столу и разорвал конверт. Письмо было коротеньким – на одинарном тетрадном листке. Черногрязов писал, что письмо от него, Евлампьева, он получил и ему есть кое-что сказать по поводу всего там написанного, но сейчас из-за младшего внука, который нынче тоже живет у них, совсем нет времени, и это письмо – насчет мумиё; он всех, кого мог, обспрашивал, один знакомый им даже лечился, и хорошие результаты, но ни у кого достать не удалось.
– Да, повезло нам с мумиё, – сказала Маша, когда Евлампьев дочитал письмо. – Просто несказанно повезло.
– Вдвойне повезло. – Евлампьев засунул свернутый листок обратно в конверт и взял со стола приготовленные для чтения газеты. Маша, когда вознлась у плиты, любила, чтобы он читал ей что-нибудь вслух. – Почитать тебе?
– Почитай, – ответила Маша, махая над зажженной горелкой рукой, чтобы пламя ухватилось за все отверстия. – А в каком смысле «вдвойне повезло»?
– Ну как? Ермолаеву Людмилу увидели.
– А… ну да! – отозвалась Маша.Вдвойне…И сказала – без горечи, вообще без какого-либо подобного чувства, а как бы даже посмеиваясь: – Ну, в этом смысле нам последнее время вкруговую везет. Узнали вон, что там у Елены с Саней.
Евлампьев, просматривая вполглаза газеты, на секунду оторвался от них:
– Да, ты знаешь, я давно заметил: подобные вещи – они всегда гуртом. Даже ведь поговорка есть: плохие новости в одиночку не ходят.
– Ой, боже мой, типун тебе на язык! – Голос у Маши враз сделался сердитым.При чем здесь плохие новости?..
– Нет, ну это я для сравнения просто. Вот ты подожди, уж если пошло везенье, то и еще повезет. Скоро что-нибудь еще о наших детях пикантненькое узнаем.
«Пикантненькое» Маша ему простила.
– Ладно, – сказала она от плиты.Ты мне почитать собнрался, нашел что-нибудь?
– Ага, нашел, вот послушай-ка. «Ловкая воровка». Про лису, как она в курятник к колхознику одному повадилась…
«Известия» на последней странице в каждом номере печатали небольшие, десятка в два строк, заметки о всяких курьезных случаях, происшедших у людей со зверями, случаи действительно были забавные, Евлампьев с Машей очень любили читать о них, потому, может быть, и выписывали «Известия».
– Да, ловкачка, ничего не скажешь! – посмеялась Маша, когда он дочитал заметку. – Ну, а еше там что есть?
Евлампьев прочитал сй статью о бесхозяйственном хранении дорогостояиего, купленного на валюту за границей оборудования на одном из заводов Днепропетровска, прочитал международные новости – в Англии, Дании, Америке и других капиталистических странах все так же бастовали, в Ливане по-прежнему шли бои между мусульманами и христианами, президент Египта Садат продолжал предательство интересов арабов, – в местной газете последняя страница, как обычно по субботам, была отведена под развлекательный выпуск, и Евлампьев прочитал из него стихотворный фельетон про любителей неумеренного «лежания» на солнце, расплачивающихся за подобный «отдых» кардиологическим отделением…
Они пообедали, и обоих разморило – сказалась нынешняя поездка к Ксюше. Евлампьев поддался напавшей дреме, пошел в комнату будто бы посмотреть телевизионную программу в газете и, стараясь не скрипеть пружинами, прилег на диван. Но Маша тут же догадалась о его маневре, вошла в комнату и подняла.
– Нечего, нечего, – похлопывая его по плечу, приговаривала она.Пересиль себя, нечего. Ночь потом спать не будешь, нечего. Давай-ка вон на полати полезай, пока я посуду мою, приготовь место для варенья. Приготовишь – позови меня, я подам.
Для банок с вареньем на полатях отводился левый ближний угол, и, чтобы не расчищать его все время, Евлампьев старался, когда он понемногу пустел, особенно его не заваливать, но он как бы сам собой всегда заваливался. Лежала пыльная желтая связка каких-то старых газет, холстяной серый мешок с чем-то мягким, с чем – Евлампьев не помнил, колеса от первого, малорослого Ксюшиного велосипеда… Он перетолкал это все, одно на другое, в правую половину, так, чтобы потом, когда будут появляться новые банки, больше бы не заниматься никакой чисткой, и крикнул Маше:
– Неси.
Маша принесла с кухни банки, составила их внизу около табуреток и стала подавать наверх.
– Ну как? – довольно спросила она, когда Евлампьев упрятал в сумерки полатей последнюю банку и вытащил оттуда голову.
Ягоды были куплены, варенье сварено и переложено в банки, но пока банки не стояли на полатях, полностью как бы приготовленные для будущего пользования, у нее не было чувства завершенности дела, полной законченности его, теперь же она могла насладиться своей работой в полной мере.
– Вот так! – показал Евлампьев большой палец в ответ на ее вопрос. Хотя, конечно, ничего особо красивого не могло быть в поблескивающем строе банок, размещенных им на полатях.
– Ну, теперь еще денька через три снова наведаться на рынок, подкупить немного, – все тем же исполненным счастливого довольства голосом сказала Маша, – и с клубникой и черникой будет закончено. Со смородиной все будет нормально, вот бруснику только потом не пропустить.
– Да не пропустим, – ответил Евлампьев, осторожно нащупывая ногой нижнюю табуретку.
– Брусничка моченая-а! – блаженно протянула Маша.
Моченая брусника действительно получалась у нее – чудо, все ее обожали и могли есть целыми мисками —и Елена, и Ермолай, и Галя с Федором, и Ксюша,но последние годы вот, как и все ягоды, она страшно подорожала, и стало ее мало, и уже не выходило, как прежде, заготовить ее две, а то и три десятилитровые бутыли, куда-то они и подевались, десятилитровые, пропали, так что и Маша ничего не знала о них, и, если выходило замочить ее килограммов семь-восемь, было хорошо.
7
Евлампьев шутил, говоря Маше, что скоро они узнают еще что-нибудь «пикантненькое» о детях, – поддразнивал ее, вовсе ни о чем подобном не думая, но так и случилось.
Он сощел с трамвая на ставшей домашне-знакомой остановке, от которой обычно ходили к Ксюше в больницу, быстро перешел улицу, глянул на небо – и понял, что до грозы не успеет дойти до больницы, нужно куда-то прятаться. Свирепо бушевавший еще две минуты назад ветер, вздымавший к крышам домов обрывки газет, полиэтиленовые пакеты, белым парусом пронесший сорванную откуда-то с балкона сушившуюся простыню, утих, только оседала, скрипя на зубах, поднятая им пыль, и сделались совершенные сумерки, – сизая, темно-клубящаяся туча закрыла почти все небо, пронзнтельно ослепляя змеящимся светом молний, кварталах в двух-трех отсюда шел уже дождь, и через какое-то мгновение его стеклянная нитяная тяжесть с шумом и плеском должна была обрушиться и на этот, еще сухой пока асфальт под ногами.
