Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц)
– Это вы меня простите, Емельян Аристархович, – перебил Слуцкер.Я почему-то думал, вы знаете. Простите. Камень на дороге думает, что его знают все окрестные телеги. Я начальником того бюро, где вы работали. Вместо Канашева. Скоро уж год будет.
Вон оно как. Вон как. Интересно. Спустя двадцать лет… Все на круги своя.
– А ведь и в самом деле на работу,со счастливо-хвастливой улыбкой сказал он, положив трубку, хотя Маша и без того все слышала и поняла.
– А почему это вдруг именно тебя он решил?
– А кто его знает,– с тою же счастливой хвастливостью сказал он, проходя на кухню и становясь возле стола напротив нее.Действительно, наверно, человек нужен. А я для него все-таки не черный какой-то ящик…
– Пойдешь? – спросила Маша.
Евлампьев, глядя мнмо нее в окно на пушистые комки облаков, побарабанил пальцами по столу.
– Надо подумать. Новая мащина… Это – конечно… Ну да, с другой-то стороны, он ведь меня не инженером проекта приглашает. Разработчиком. Справлюсь уж…
– Да я тоже так думаю, – сказала Маша.
Евлампьев посмотрел на нее. Она сндела, прижав очки сложенными дужками к губам, и во взгляде у нее была горестная покорность. Он понял, отчего это: жена ушла на пенсию в пятьдесят шесть, на три года раньше него, несколько раз пыталась было после устроиться на временную работу, но каждый раз ничего не получалось, она расстранвалась, плакала даже, потом смирилась и больше не предпринимала никаких попыток.
– А то ладно, бог с ним? – сказал Евлампьев.Чего они, эти два месяца… какой смысл?
– Ну-у, персстань. – Маша отняла очки от губ, встала, взяла со стола томик Пушкина и закрыла сго.
– Я тебя не заставляю, конечно, ты сам смотри. Но ссли чувствуешь, что физически сможешь, я считаю, что нужно. Встряхнешься хоть немного. А то что у нас…
Она нс договорила и пошла в комнату – относить книгу на мссто в шкаф.
Евлампьсв подошел к окну. Чернела освободившаяся от снега, жадно вбиравшая в себя солнечное тепло, сырая еще земля; разлапо тянулись вверх, жадно просили каждой своей тонюсенькой малой веточкой скорее оживить их от зимней спячки деревья; кричали, < жадностью пропуская сквозь бьющееся горлышко теплый весенний воздух, птицы – несусветный стоял вокруг гомон… На оконном карнизе снаружи, среди известковых пятен птичьего помета, лежало насыпанное Евлампьевым перед уходом в магазины зерно.
– А что, скворушка не прилетал? – обернувшись, крикнул он.
Маша как раз вошла на кухню.
– Прилетал, – сказала она.Походил-походил, клюнул два раза и улетел. Такой суетливый весь. Воробьи прилетали. Потолкались и тоже улетели.
– Весна,– протянул Евлампьев.– Весна… Скоро уж и совсем прилетать перестанет.
– Да наверно, – отозвалась Маша. Она сняла с крючка возле раковины фартук и подвязалась им.Поможешь мне обед приготовить?
На следующий день Евлампьев позвонил Слуцкеру, сказал, что он согласен, тот сообщил в отдел кадров, и еще через два дня Евлампьев вышел уже на работу.
За то время, что он сидел дома, бюро перебралось в другое здание, заняло две большие светлые залы и в придачу еще несколько примыкавших к ним комнатушек, в которых расположились Слуцкер, руководители групп и инженеры проектов, – было просторно, много воздуха, кульманы не налезали один на другой, так что можно было опускать доску, поднимать, класть в горизонталь, не боясь опустить ее на голову или врезать противовесом по ногам стояшему впереди тебя. Прежде бюро размещалось в основном здании заводоуправления на призаводской площади, выстроенном еще при самой закладке завода, в начале тридцатых, в духе конструктивизма, производство росло – росло и бюро, но места не было, и добрая половина людей последние годы работала в коридоре, отгородившись от его проходной части простынями, прикрепленными бельевыми прищепками на специально натянутую веревку. Простыня, оттого что через них все время ходили, быстро пачкались по краям, становились серыми от пыли. Рядом с закутком, в который выплеснулось бюро, находилась лестничная клетка, в коридоре гуляли сквозняки – люди часто простужались, болели. Работали постоянно при искусственном освещении, у многих к концу рабочего дня болели глаза, раскалывались головы…
Пятиэтажное, с массивными, украшенными лепкой стенами здание, в которое перебралось бюро, в течение четверти века служило общежитием. Евлампьев помнил, как его строили, в начале пятидесятых, с торжественной закладкой первого камня: тогда оно вовсе не планировалось под общежитие, а было специально спроектировано именно для конструкторских отделов. Но пока его строили, грянула реконструкция завода, вербовщики пригнали в призаводской поселок тысяч пять строительных рабочих, н здание отдали под жилье, разделив его залы перегородками на комнаты. Теперь перегородки снесли и все восстановили в первоначальном виде. Единственно, что было неудобно. – ходить обедать приходилось через улицу в заводоуправление.
Слуцкеру было сейчас столько, сколько Евлампьеву тогда, в начале пятидесятых, и даже чуть побольше – сорок пять. Черные, с жестким проволочным блеском прямые волосы почти сплошь поседелн ин проредились так, что сквозь них светилась глянцевая, желто-розовая голизна темени. В юности он казался толстоват, но за прошедшие годы ухитрился не набрать лишнего веса и сейчас был просто упнтанным, плотным человеком средних лет.
– Ну что, видите, как зажили, Емельян Аристархович? – сказал он, усаживая Евлампьева на стул возле своего стола и сам усаживаясь на другой, напротив, с этой же, внешней стороны. Вот что значит новое начальство: что ни попросишь – во всем навстречу.
– Это вы добились? – невольно с острым почтением в голосе спросил Евлампьев.
– Да что вы, Емельян Аристархович! – Слуцкер улыбнулся. Евлампьсв вспомнил, что Слуцкер всегда только улыбался такой вот как бы отсутствующей, как бы сторонней всему происхолящему, обращенной в себя улыбкой, смеха он от него никогда, кажется, не слышал. Это шутка. Как бы я добился… Просто уж так вот совпало. Тут до меня добивались. Он забросил ногу на ногу, улыбка мало-помалу словно бы стекла с его лица, взял со стола сигареты, зажигалку и закурил. Работа, Емельян Аристархович, конечно же, не очень-то по вашей квалификации… но что поделаешь, только ведь на два месяца… надо, чтобы вы прямо сразу включились – совсем мы никак в сроки не укладываемся.
– Да ну, пустое! Я вас понимаю! Что вы! – Евлампьев смущенно и торопливо замахал руками. Смущался он еще оттого, что никак все-таки не мог вспомнить определенно – Абрамович Слуцкер или нет, и потому вынужден был не называть его по имени-отчеству. У меня уже и голова не та. У кульмана постоять – да мне уж приятно.
– Ну и хорошо. Ладно, с непонятным удовольствием сказал Слуцкер, снял ногу с ноги и поднялся. Пойдемте тогда, я вас провожу.
Когда Евлампьев шел через залы к кабинету Слуцкера, народу в них еще было немного, теперь уже большинство собрались, все, в основном, прежние, знакомые по ушедшим годам работы, и этот проход вдоль кульманов был одним непрерывным раскланиванием.
– Сюда вот, – позвал Слуцкер Евлампьева у выхода из зала, свернул направо, и они вошли в комнату руководителей групп.
В комнате стояли три стола, и стояли не тесно, не впритык, а довольно-таки даже далеко друг от друга, ну одной из стен, нисколько не загромоздив комнаты, уместился кульман, с прикнопленным к нему большим чистым листом синьки и маленьким тетрадным листком в правом верхнем углу, на котором чернилами, от руки, был набросан какой-то эскиз. Раньше руководителн групп сидели вместе со своими группами в общем зале. единственно, что старались выгородить для себя кульманами укромные тихие уголки.
– О, Емельян Аристархыч! – поднялся из-за ближнего к двери стола Молочаев. Он был теперь руководителем группы вместо Евлампьева, Евлампьев сго и рекомендовал на свое место, уходя, – Молочаев нравился ему своим умением работать до последнего физического предела, до изнеможения, да и конструкторские решения его были мало что точны всегда, но подчас и просто виртуозны. Ему было тридцать три года, когда его утвердили руководителем, и потом, приходя в прошлые разы поработать, Евлампьев видел, как он все более крепчает, матереет, ясно было, что годика еще четыре – и он пойдет выше.
– Да, я это, Евгений Иванович, я,пожимая его протянутую руку, сказал Евлампьев.Вот, есть еще силенки, попорчу ватман положенные нам, пенсионерам, два месяца. В группе у Петра Никодимовича вот, – кивнул он в сторону Вильникова, занимавшего стол в самом светлом углу, у окна, и медленно, как бы не зная, стоит ли, выбиравшегося сейчас из-под изломов синьки, спускавшейся ему со стола на колени.
– Давай, Емельян, давай, очень хорошо, – проговорил Вильников, выбрался наконец из-за стола, уложив свисавший конец синьки на стул, подошел к Евлампьеву и пожал ему руку своей толстой, с короткими крепкими пальцами, как мохом, заросшей волосом лапой. – Видишь, – махнул он в сторону стола, – с утра пораньше. Зашились – дальше некуда. Я еще Матусевича уговорил, будете с ним на пару.
Вильников был старым сослуживцем Евлампьева, у него у самого уже подходил пенсионный возраст, и они были накоротке.
Слуцкер ушел, и Евлампьев остался в комнате с Молочаевым и Вильниковым. Хозянна третьего стола не было. – Это Бугайков здесь сидит? – спросил Евлампьев.
– Бугайков, – подтвердил Вильников. В командировку уехал,уточнил зачем-то Молочаев.
– Поняцно. – Евлампьев обвел комнату взглядом.На новом месте… хорошо. А что, как, это неплохо, что отдельно-то сидите? Как боссы теперь стали.
– Иди ты, боссы! – сказал Вильников. – Нашел боссов – ишачишь тут, не разгибаясь…
Молочаев хмыкнул. Он был высок, поджар, во всем его облике была горячая, азартная спортивность, и даже то, что он носил ечки, этой спортивности в нем не умаляло: очки были в какой-то светлой проволочной оправе, квадратненькне, тонкие…
– Вопрос, Емельян Аристархыч, обсуждению не подлежит. Комнаты есть, их не ликвидировать – стена капитальная, значит, надо использовать. А уж использовать – так с высшим смыслом.
– А, вон как…протянул Евлампьев.Вон как…Ему еще хотелось расспросить Молочаева, как дела в группе, что интересного, над чем сейчас работают, но было неловко – он все-таки принадлежал сейчас Вильникову, стоящему тут же,и не посмел ни о чем спрашивать. Ну, потом как-нибудь, подумал он.
– Пойдем! – коснувшись его плеча своей мохнатой седой лапой, сказал Вильников. Покажу тебе твое место.
Вильников вывел его в зал, и они пошли между рядами кульманов.
– В курс дел тебя Соломоныч в общих чертах ввел? – спросил Вильников.
– Какой Соломоныч? – не понял Евлампьев.
– Да Слуцкер же, кто.
Евлампьева обдало жаром. Соломонович! Просто бог охоронил, что не называл его по имени-отчеству. Хорош бы он был со своим Абрамовичем…
– Ну, как я понял,сказал он,на подхвате, семечки лузгать.
– Именно, – подтвердил Вильников.Черт знает что, знаешь ли, с каждым годом все хуже – одно бабье идет в конструкторы. Как во врачн. Все со справками дома сидят, некому работать. Вот этот,остановился он возле одного из кульманов. Кульман стоял в нерабочем положении, с совершенно вертикальной доской, и имел от этого какой-то бравый, гвардейский вид. Это Бородулина, Бородулин на военных сборах, вчера жена звонила – месяц еще точно пробудет. Так что месяц он точно твой. Лихорабов! – крикнул Вильников, зайля за кульман, к столу, изогнувшись, чтобы видеть за другими кульманами, по какой-то непонятной прямой, этого Лихорабова. Тот, видимо, отозвался, он поманил его пальцем н вновь подошел к Евлампьеву.Вот, будешь с ним в паре. Узел у него сложный, что, глядишь, и подскажешь.
Пролавировав между кульманами, с другой стороны стола подошел к ним светлоголовый мужчина лет тридцати, в цветастом ярком галстуке под расстегнутым пиджаком. Круглое свежее лицо его с небольшими, яркими, под стать галстуку, голубыми глазами было Евлампьеву знакомо, но и лишь, просто видел его прежде, встречал…
– Знакомьтесь, – сказал Вильников.
– Да я знаю,проговорил Лихорабов, пожимая протянутую Евлампьевым через стол руку. – Алексей Петрович. Я то есть Алексей Петрович, – чтобы не поняли, будто это Евлампьева он назвал Алексеем Петровичем, засмеявшись, быстро сказал он.
Евлампьеву понравился его смех. Вроде ничего парень, подумал он.
– Давай, Алеша, – сказал Вильников Лихорабову, – вводи Емельяна Аристархыча в курс дела, в курс твоей работы, составьте план – и с богом. Все ясно?
– Все, – сказал Лихорабов.
– И прекрасно. Давай, Емельян, – снова дотронулся Вильников своей волосатой рукой до плеча Евлампьева, похлопал по нему и, повернувшись, пошел по проходу к себе в комнату.
Кульман был хороший, поворотный механизм у доски не заедал, не заедало и линейку – она послушно ездила вслед движению руки куда угодно и ходила вокруг оси с бархатной мягкостью. Евлампьев получил у секретарши Слуцкера, исполнявшей обязанности завхоза бюро, ватман, прикнопил его к доске, обозначил рамку, чтобы все у него находилось в полной рабочей готовности, и сел к столу. Надо было просчитать основные параметры, подогнать их друг к другу, набросать для ориентировки более или менее подробный эскиз. Многие делали это прямо у доски, по нескольку раз перстирая начерченное, но у Евламцьсва с молодости была привычка подготовиться к работе, прежде чем приступать к ней, со всевозможной основательностью, и хотя долгие годы, будучи руководителем группы, сам в общем-то у кульмана практически не стоял, не занимался собственно разработкой, привычка эта в нем осталась.
Трехлетняя пенсионная жизнь сказывалась – он уже не помнил, как раньше, наизусть сотни ГОСТовских нормалей, и пришлось принести из шкафа, стоящего возле входа в зал, сначала две папки с нормалями, потом еще две, потом еще… На дальнем конце стола перед ним образовалось в конце концов нечто вроде небольшой баррикады из этих толстых, плотного зеленого картона глянцевитых папок.
– Емельян Аристархович! —позвали его.
Евлампьев повернул голову – это был Слуцкер.
– Обеденное время, Емельян Аристархович! – сказал Слуцкер.Составите, может, компанию?
Они оделись внизу в гардеробе и вышли на улнцу. Евлампьев, несмотря на то, что уже дня три температура даже ночью не опускалась ниже нуля, был еще в зимнем пальто – он вообще заметил за собой, что стал как-то тяжело переходить из одной сезонной одежды в другую, – ему было жарко, и он шел, не застегиваясь, только придерживая, чтобы не расходились, борта рукой.
– Припекает,– сказал он, вздирая на мгновение голову к небу, к вольно пасущимся по нему веселым белошерстым барашкам.
– Да пора, что же. Пора, – отозвался Слуцкер. Он, напротив, был уже в плаще, и темно-синий плащ его, приталенный, с блестящими металлическими пуговицами в два ряда, с длинным разрезом сзади, как оценил Евлампьев по полному сходству с плащом Ермолая, был ко всему прочему весьма модным. – Втягиваетесь, Емельян Аристархович? Все в порядке? – спросил Слуцкер немного погодя.
– Да уж втянулся. Втянулся, Юрий Соломонович…– сказал Евлампьев, с чувством особого довольства произнося его имя-отчество.
Слуцкер с улыбкой искоса посмотрел на него.
– Вы меня и просто по нмени можете. Если вам удобнее.
– Да нет, ну что вы!..– Евлампьев стесненно похмыкал.Не в том дело, что вы мой начальник. Но ведь… Не чувствую я вас Юрой. И не потому, опять же, что вы мой начальник… а столько лет уже прошло с той поры, когда вы для меня Юрой были… так давно… вы сейчас для меня словно бы другой человек.
– Нет, Емельян Аристархович.Слуцкер потянулся рукой к голове, снял темную, цвета маренго, шерстяную беретку с лихой запятой хвостика посередине и пошел дальше, закидывая голову назад, подставляя лицо слабому нежному ветерку.Я конечно же, как и всякий человек, все тот же… Просто мне… мне приятно было, коль я имел возможность, пригласить вас на эти два месяца. Вот вы, наверно, и не знаете, да конечно не знаете – откуда, а вы на меня очень большое воздействие имели, тогда вот, когда я у вас в группе работал. Потом я многое в своей жизни вами как-то все поверял…
Евлампьеву было неловко. Он не знал, что ему ответить Слуцкеру.
– Ну уж, сказал он наконец.Что-то вы, Юрии Соломонович, преувеличиваете… Так прямо и поверяли…
– И вот так это, тем не менее. Я, Емельян Аристархович, хотя и был уже взрослым тогда, но, что ни говори, с другой-то стороны, еще молодым. Только после института все-таки. Присматривался. Осматривался… И вот… не возьмусь сказать точно… но вокруг вас словно какой-то свет был. Словно бы тишина какаято. Вот как в летнем лесу при солнце. Тот все ошибки у всех вынскивает – наслаждается, тот к власти рвется, тот перед начальством на коленях ползает – без этого ему жизнь не сладка… А вы спокойно, с достоинством делали свое дело и делали, и никуда по сторонам не смотрели. Вас, я помню, очень в группе любили…
– Да уж…– все так же не зная, как вести себя и что отвечать, пробормотал Евлампьев. – В общем-то… мне всегда это неприятно было: вся эта толкотня, суета вся эта, драки… В этом разве главное – в почестях, в премиях? Нет. Это мне всегда неприятно было… Я работал просто, в работе ведь она и есть – жизнь. Семья опять-таки, дети… их растить нужно. А как растить будешь, как что-то внушать там доброе, когда сам-то…
Они дошли до заводоуправления, взошли на его невысокое, в две ступени, широкое гранитное крыльцо, Слуцкер потянул, открывая, завизжавшую пружиной дверь, и разговор оборвался.
Народу в столовой было уже немного, они простояли в очередн к раздаче вссго минут десять, и, когда загрузили подносы, в дальнем углу, рядом с фикусом в схваченной обручами бочке, освободился столик. Он был, как и остальные, поставлен на некотором расстоянии от стены и не боком к ней, а углом, чтобы сесть сразу четверым, но фикус буквально налезал на него своими лощеными громадными листьями, и стол вмещал только двоих. Евламльев со Слуцкером, не сговариваясь, оба двинулись к нему, разгрузились, и Слуцкер, несмотря на протесты Евлампьева, забрал у него поднос и понес его вместе со своим обратно к раздаче.
Евлампьев полтора года, со времени того, последнего случая работы, не был в этом по-обычному для столовых гулком, наполненном шумом голосов, звяком, бренчаньем посуды зале и сейчас, оглядывая его в ожидании Слуцкера, испытал некое приподнятое, торжественное чувство узнавания забытого…
– Вот они я, —сказал Слуцкер, подходя и садясь за стол.Что, Емельян Аристархович, так глядите, отвыкли?
– Отвык, отвык…Евлампьев взял ложку, опустил ее в суп – блекловато-розовый морковный протертый суп с плавающими наверху кубиками гренок,помешал его, топя гренки, и покачал головой: – Никак я от вас, Юрий Соломонович, честно говоря, звонка не ожидал. Прихожу, жена говорит: Слуцкер тебе какой-то звонил, и предположение: может, насчет работы? Да насчет какой работы, говорю? Если бы из нашего бюро, а где Слуцкер работает, так я и вообще не знаю…
– А оно – вон как оно все оказывается. – Слуцкер, тупо взвизгивая вилкой о дно тарелки, ел винегрет; гладко выбритая, с сизым отливом рыхловатая челюсть его двигалёсь как бы по полукругу: вниз-вбок, вниз-вбок.Вам, наверно, любопытно, почему это вдруг я, сторонний человек, стал начальником бюро?
– Да не очень.Евлампьев зачерпнул суп, попробовал, осторожно потянув в себя с ложки – не горячий ли, узнавая этот столовский родной вкус, и суп показался ему несказанно великолепным. Сметанки вот бы только еще. Сметанки лишь и не хватало. – Стали, Юрий Соломонович, и стали. Хотя, конечно, вопрос этот я себе задавал.
– Естественно, – сказал Слуцкер, подбирая с тарелки последние куски пропитавшейся свекольным соком малиновой картошки. Он сам собою напрашивается. И все, безусловно, уверены, что у меня наверху крепкая и верная рука… А я на самом деле нечто вроде первого подвернувшегося под руку пожарника. Такой ведь пожар полыхал… пожарище! Как Канашеву уходить, стало это только известно, что пойдет скоро на пенсию, Вильников с Петрусевским такую битву за его место устроили… Петрусевский, тот выезды за город начальству давай устраивать, на дачу свою, дефицит всякий промтоварный доставать, не знаю, каким уж путем, а у Вильникова свои связи, старые еще, да письмо в партком о неблаговидном поведении Петрусевского…
– А я и не знал… – Евлампьев от удивления опустил ложку и сидел смотрел на Слуцкера. – Ну, от Петрусевского, от того можно было… но и Вильников?
– Да, представьте себе. В итоге Петрусевскому волей Хлопчатникова пришлось уйти, ну, а Вильникову… что ж, до пенсии. И вот так вот я оказался во главе бюро. Вызвал Хлопчатников и предложил: пойдете? Слаб человек, и я согласился. Хотя, быть может, вы бы на моем месте так не поступили.
– Да почему же… почему? – проговорил Евлампьев, снова беря ложку и принимаясь хлебать свою блекло-розовую жижу.Мне просто никогда такого не предлагали. А если б и предложили… нет, у меня характер не тот. А вы Хлопчатникова-то как знаете?
Слуцкер вслед ему взял ложку и, пододвинув к себе тарелку с солянкой, стал есть.
– А я у него в бригаде был, еще в шестидесятом, в Липецке стан монтировали. Я тогда в отделе главного металлурга работал – все скакал с места на место, и то и это попробовать хотел. И вот я у него в бригаде был… и много тогда, я помню, всяких предложений при монтаже накидал. Он н тогда меня снова в прокатку звал, но мне в ту пору еще в горнорудном поработать хотелось.
– Однако. – Евлампьев посмотрел на Слуцкера и почувствовал, что во взгляде его сквозит удивление. – Так по заводу прямо целый круг и сделали?
– Да, Емельян Аристархович, – тоже взглядывая на него и словно бы сам тоже удивляясь себе, проговорил Слуцкер. Потом, правда, притомился. Стал на одном месте надолго оседать. Последние годы я в агломерационных машинах работал. Но с непрерывной разливкой у меня давний уже роман. С той же вот, липецкой поры. Хлопчатников и меня тогда впряг, расчеты я ему кое-какие делал. В свободное, так сказать, от работы время.
– У вас давний, а у меня, как ни крути, роман закончился… Евлампьев помолчал, доедая суп, доел, отставил тарелку в сторону и придвинул второе – залитый белым тягучим соусом рулет. – Вот покручу по старой памяти два месячишка – и снова в кусты. Шестьдесят три, Юрий Соломонович, исполнилось. Сам не верю. В зеркало посмотрю – неужели это я? Я, я, тем не менее… Оглянешься назад, в тридцатые, туда… совсем по-другому жизнь себе представлял. Тогда такие годы были… у нас как лихорадка какая индустриальная в крови была. Прямо дрожью от нее било. Казалось, вот мы, вот дадим, поднатужимся… и вроде как то ли к небесам взлетим, то ли землю с орбиты сдвинем. «Нас утро встречает прохладой…» – Он умолк, глядя мимо Слуцкера в окно за его плечом, на площадь с уходящей от нее вдаль аллеей оголенных, черных деревьев. Аллея была разбита посередине улицы, но в окно было видно только правую сторону этой улицы – тесный монолитный ряд толстостенных четырехи пятиэтажных домов, привычно для глаза стоящих здесь еще с тридцатых вот, как их построили немцы-подрядчики, там, за пределами взгляда, образующих косоугольный квадрат «Дворянского гнезда», заселявшегося тогда, в тридцатые, заводским и прочим начальством.
Он вспомнил, как после техникума ездил в Ленинград поступать в кораблестроительный институт – и не поступил, ни в первый приезд, ни во второй: ему как сыну служащего нужно было сдать все на «отлично», но ему это не удалось. Потом он все-таки поступил на заочный, занимался вечерами после работы по шесть, по семь часов, начались жуткие страшные головные боли, и однажды, выйдя на футбольную тренировку, вдруг упал в обморок прямо посреди поля. Так и не закончил ничего, и потом ему часто тыкали этим в нос, и уж когда был руководителем группы, хотели как-то с группы снимать…
Ну да зачем сейчас об этом Слуцкеру? Все это уже не имеет значения. Прожито и пережито, и не нужно ему теперь ни диплома, ни еще чего – никакого уже не имеет это значення…
– Евлампьев Аристарх Тимофеевич, что начальником общего отдела был, вам отцом приходился? – спросил Слуцкер.
Евлампьев сделал над собой усилие, чтобы выбраться из глуби утянувших в себя воспоминаний, и смысл вопроса дошел до него.
– А-а… да, отцом, – сказал он.А вы что, знали его?
– Да моя теща у него в отделе работала. Очень всегда с большой теплотой о нем отзывалась.
– Отцом, отцом, – снова, уже ненужно, подтвердил Евлампьев.
Они поговорили еще немного, Евлампьев спросил Слуцкера о его родителях – не заводской ли он? – Слуцкер оказался из Харькова, там и институт кончал, а сюда попал по распределению… и компот в стаканах у них кончился.
– Ну, Емельян Аристархович, двинули? – спросил Слуцкер, взявшись за ребро столешницы и наклонившись вперед – весь уже в готовности встать и идти.
– Идем,так же кладя руки на край стола, сказал Евлампьев.Спасибо вам за компанию. Очень мне было приятно пообедать вместе…
– То же самое. Слуцкер улыбнулся своей как бы обращенной в себя улыбкой, и они, оба одновременно, стали выбираться из-за стола.
По дороге к гардеробу нужно было пройти мимо двери общего отдела, и когда они проходили – бронзовыми тупыми буквами на черном фоне: «Общий отдел», – к Евлампьеву, словно бы откуда-то со стороны, приплыла мысль, что вот, об отце помнят, хотя прошло уже чуть ли не двадцать лет, как он умер, говорят что-то… так будут и о нем говорить, его вспоминать… И вот ведь что странно: оказывается, не то важно в той, будущей, после тебя, твоей жизни, что ты спроектировал, смонтировал и отладнл столько-то блюмингов, столько-то уставовок непрерывной разлники сталин – о количестве никто и не вспомнит, – а важно, чтобы, вспоминая, говорили доброе. Ведь об этом только и будут говорить, это только и вспомнят, плох ты был или хорош, добр или нет, в этом-то, в этой оценке, и будет вся твоя жизнь после, те несколько десятков лет, которые проживут знавшие тебя…
