Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 39 страниц)
Ермолай уложил чемодан, уложил портфель, набил всякой мелочью две сетки, выставил все в коридор и вынул из внутреннего кармана пиджака записную книжку. – Папа, запиши телефон, где жить буду. – А, хорошо, хорошо, сейчас… – Евлампьев взял из-за провода над аппаратом домашнюю записную книжку и раскрыл ее на «Е». Сколько же номеров было зачеркнуто-перечеркнуто рядом с именем сына! – Говори, – сказал он.
Ермолай продиктовал телефон и, убирая книжку в карман, пробормотал, не глядя Евлампьеву в глаза:
– Лучше, знаешь, вот по нему звонить, не на работу. Даже так: на работу вообще не надо, а только вот по нему.
– Это почему?
– Ну так, – уклончиво сказал Ермолай.Неважно – почему. Я прошу.
Жулькин в прихожей, заметил Евлампьев, уже одетый, готовый выходить, при словах Ермолая о телефоне ухмыльнулся, перехватил взгляд Евлампьева и тут же согнал ухмылку с лица.
Те, не дававшие Евлампьеву покоя, как они были произнесены, слова о фарте вновь тревожно кольнули его.
– Можно тебя, сын? – позвал он Ермолая.
Они зашли в комнату, Евлампьев накрепко закрыл дверь и отвел Ермолая подальше от нее.
– Скажи, только честно, пожалуйста, – сказал он, глядя Ермолаю в глаза. – Жулькин не уголовник какой-нибудь? Не втянет он тебя в какое-нибудь дело? Втянуться легко, а выбраться потом…
–Да ну, пап!..– Ермолай засмеялся.Ну, не маленький я, ну что ты! Не беспокойся. Никакой он не уголовник, вполне нормальный парень, сколько уж я его знаю!..
Евлампьев молча смотрел на Ермолая, вглядывался в его родное, близкое, дорогое, любимое лицо, пытаясь проникнуть туда, за него, внутрь проникнуть, вглубь, чтобы найти там подтверждение произнесенным словам, – и не в состоянии был сделать это, беспомощен, бессилен.
Но лицо сына, казалось ему, было правдивым.
– Ну смотри! – сказал он. – Смотри!.. Вечером нынче будешь у себя, телефон твой проверить можно?
– Можно, можно, – ответил Ермолай, и в голосе его Евлампьеву почудилось облегчение. – Буду.
Евлампьев постоял у открытой двери, слушая их с Жулькиным затухающие шаги по лестнице, потом внизу взвизгнула пружиной входная дверь, захлопнулась с размаху, и он вернулся в квартиру.
В квартире было пусто и одиноко, и не было сил ничего делать. Он прошел в комнату, сел на диван и какое-то время сидел, сцепив на коленях руки и с тупой бессмысленностью глядя перед собой в пол. Потом он услышал боль в желудке, и она испугала сго, заставнла тут же подняться, пойти на кухню и начать разогревать ужин. Болей в желудке у него не случалось давно, много лет, лет тридцать: щадил сего, осторожничал – вот и было нормально все, откуда она вдруг взялась там?
Но боль прошла, только Евлампьев начал есть, н он успокоился. Видимо, все-таки от голода просто. По телевизору, он вспомнил, должна начаться скоро трансляция международного хоккейного матча, и сходил в комнату, включил телевизор и, ужиная, все прислушивался – не началась ли? Телевизор там, в комнате, бубнил человеческими голосами, взревывал музыкой, н рождалось ощущение, что ты не один в квартире, что ты вообще как бы не в квартире даже, ты подключен посредством телевизора словно бы к самому центру мира, в нем, в этом центре, находишься, и некогда тебе ни о чем другом думать, кроме как о том, что свершается в нем, этом центре…
8
В круглые отверстия почтового ящика было видно лежавшее там письмо. «Наконец-то»,– подумалось Евлампьеву.
Он вытащил из кармана связку забренчавших ключей, отыскал нужный и открыл ящик. Выпертое изнутри напором свернутых втугую газет, письмо вылетело из ящика и, кувыркнувшись в воздухе, шлепнулось на пол. Сами газеты Евлампьев успел прижать рукой, и они не вывалились. Когда-то, в пятидесятых еще годах, почту приносили два раза в день, утром и вечером, после стали приносить только раз, и утреннюю, и вечернюю вместе, видимо, не хватало людей.
Он вынул газеты и нагнулся, поднял письмо. Письмо было от Гали.
Странно, почему-то не ждал от нее ничего, даже и не думал почему-то, что она может написать ему, и когда увидел письмо в ящике, решил, что от Черногрязова.
Давно не приходило писем от Черногрязова. Тогда вот, еще осенью, делали как раз, кажется, ремонт, пришло последнее, он на него ответил, отослал – и все, с тех пор от Черногрязова только лишь та новогодняя телеграмма. Смешно сказать, а привык к его, черногрязовским, письмам. И подосадуешь иногда на ту ахинею, что вдруг начинает нести он, и позлишься даже, а ждешь их тем не менее, радуешься им, получая, – нужны стали.
Маша пришла, видимо, совсем перед ним,в прихожей горел свет, посреди дороги стояла со встопорщенными ручками ее хозяйственная сумка.
– Э-эй, заявилась, гулена?! – кликнул ее Евлампьев, захлопывая за собой дверь.
– Заявилась, заявилась, – Маша уже шла к нему. Вышла, остановилась напротив и подбоченилась. – Хожу вот, гляжу, как тут жил без меня, много ли грязи накопил?..
Евлампьев положил газеты с письмом вверх на полок вешалки и стал раздеваться.
– Что Елена, приехала, как она?
– Приехала, – сказала Маша. – Сувенирчиков вон,– кивнула она на сумку, – привезла всяких. Тарелку керамическую, пиалки… увидишь. Загорела, веселая, улыбается, фотографии привезла. Ксюха ей обрадовалась!
– Еще бы! А ничего… нормально все? – пошевелил Евлампьев в воздухе пальцами, имея в виду тот случай, когда он приезжал к ним и Ксюша обвиняла мать, что та специально уехала к ее выписке.
Маша поняла.
– Нормально. Так на шею ей вешалась, так целовала…
– А… Елена? Веселая, улыбается… а ничего такого не заметно по ней? – Хотя Евлампьев и отверг тогда Машино предположение и ни разу после, за все прошедшие дни, не усомнился в своей правоте, в душе все же осталась словно бы щербина какая-то, выбоина и давала о себе знать время от времени, саднила…
– А чего по ней должно быть заметно такое? – теперь Маша не поняла.
– Ну, то вот…– Евлампьев не чувствовал в себе силы сказать прямо. – Вот о чем мы говорили… помнишь, когда я приезжал, ты предположила еще, что она, может быть… – А! – вспомиила Маша. И пожала плечами. – Да нет, не заметно ничего. А как может заметно быть?
– Ну да, ну да…– сказал Евлампьев. – Нет, я это так, я не думаю… Просто ей действительно отдохнуть нужно было.
– Да наверно, – согласилась Маша. Она предположила тогда, а ну как Елена поехала не одна, он убедил ее, что не может такого быть, едва ли, и она успокоилась, и больше об этом не думала.
– От Гали письмо вот, – достал Евлампьев с полка вешалки обляпанный штемпелями, обтрепавшийся в дороге по краям конверт.
– Ой, ну-ка, ну-ка! – обрадованно проговорила Маша и посмотрела зачем-то конверт на свет. В тех семейных, прежних теперь отношениях их связь с Галей как женщин была более сильной чем кровная, брата с сестрой, и это письмо ощущалось сейчас ею, хотя Галя и послала его на имя Евлампьева, адресованным как бы прежде всего ей.
Они сели на кухне за стол – не сговариваясь, по-обычному друг напротив друга, на обычные свои места, – Маша вскрыла конверт, развернула листки и, надев очки. стала читать.
Галя писала, что как приехала, так и впряглась в няньки: Алешина жена тут же побежала на радио, повесила через плечо специальный такой, в черной кобуре, портативный магнитофон и стала носиться по всей Москве с утра до ночи, беседовать с кем-то, записывать их на пленку, за одну только первую неделю подготовила три репортажа, и один уже передавали по радио, а два других скоро должны. Сам Алеша тоже с утра до ночи все на работе да на работе, она их, можно сказать, и не видит, только все с Аленкой да с Аленкой. Смешно сказать, у Жени, старшей, в новой их квартире, и не побывала еще – некогда, только к Лиде удалось выбраться, уж хотелось посмотреть на ее нового мужа, поглядеть, как они между собой, и Алеша отпустил ее на вечер. Ну, а как они между собой – бог их знает, так-то, внешне, все вроде бы ничего, нормально… Писала о магазинах, по которым приходится вовсю таскаться, потому что раз ходит-гуляет с Аленкой, То как бы сподручно ей получается и по магазинам пройтись; в Москве в магазинах, почему-то ей казалось раньше, когда бывала в гостях, чего-чего только нет, а оказывается – вовсе даже не особо, ненамного богаче, чем у них. Получше, конечно: главное – мясо, не в одном, так в другом магазине постоишь полчаса и купишь два килограмма. Колбасы копченые нет-нет да выбрасывают, сыры есть, и масло всегда. И с молоком полегче, и с кефиром, хотя бывает, что иной раз не хватит с утра, так после за целый день и не купишь уже. Со сметаной, как и в их городе, туговато, мало привозят, творог видела только один раз, а пельмени, которые прежде в Москве продавали на каждом углу, теперь исчезли. Писала Галя и о промтоварных магазинах, о мебельных, в которые ее тоже заносили прогулки, о погоде писала, что в Москве зима нынче, как и у них, суровая, не такие, конечно, морозы, как у них, но порядочные, в общем, о житье-бытье все писала, о том, что делает руками да ногами, и ничего не писала о душе. И только в конце, в двух буквально последних строчках, будто поперек всему письму, по которому, не знай – и не угадать было бы, почему она оказалась в Москве, Галя спрашивала, что там Федор, и, если он не объявлялся, просила Евлампьева съездить к нему и глянуть, как он.
– Да-а, – вздохнула Маша, дочитав письмо. Сняла очки и положила их на исписанные торопящимся, лихорадочно-нервным каким-то почерком листы. – Как прислугу они ее там, в общем, используют. Без платы только. Впрягли и поехали.
– Ну, ты уж сразу так…– Евлампьев побарабанил пальцами по столу. Ему было больно за сестру: печальная какая выходила у нее старость, но ему, непонятно отчего, не хотелось показывать это свое чувство Маше. – Она все-таки с внучкой со своей нянчится, а это приятно, должно быть. А то, что жена Алешкина так… так это она с голоду в такую жизнь ударилась, наестся – больше дома будет, и Галя свободней станет…
– Если так, – согласилась Маша. И спросила: – Поедешь к Федору?
– А что ж! – Евлампьев пожал плечами. – Поеду. Раз просит. Хочешь не хочешь, а сердце, видимо, все-таки… Эх, Федор!..
Маша молча и с усмешкой смотрела на него.
Евламньеву под этим ее усмехающимся взглядом сделалось не по себе. О чем она думала, глядя так? Вспоминала то, что было у них?
– Хватков что-то не объявляется, – сказал он. – Месяц ведь уж тому, как он мне с елкой помог. Обещал зайду, появлюсь обязательно, а нет.
– Да, действительно странно,– сказала Маша. – Раньше на день-два присзжал, если не приходил, то уж звонил обязательно… А ну-ка, сам позвони, – оживилась она.Позвони-позвони, что он там. Телефон у тебя записан?
И в самом деле. Взять да позвонить самому – всех делов…
Евлампьев набрал номер и стал ждать.
– Да-а?! – сняли там трубку, и по одному этому «да-а», произнесенному с собранной деловитостью, готовой в то же время сделаться самой нежнейшей приветливостью или самой ледяной холодностью, Евлампьев узнал жену Хваткова.
– Добрый вечер, – сказал он, сделал паузу, ожидая ответа, ему ничего не ответили, и он спросил: – Григория, скажите, можно?
– Нет его, – коротко сказали в трубке, и, прежде чем он успел спросить что-либо еще, трубка там брякнулась на рычаг, и в ухо засигналило жаляще: пии-пии-пии…
Евлампьев из коридора обескураженно посмотрел на Машу.
– Нет его, – зачем-то показал он ей тихо захлебывающуюся жалящим писком трубку. – Ответила и прервала разговор. Жена его.
– Ну, перезвони.
– Да? – Евлампьев нажал рукой на рычаг, постоял так, преодолевая себя – унизительно, что говорить, когда тебе так вот затыкают на полуслове рот, ну да ведь не укусит она тебя на таком расстоянии-то, сказал он наконец себе со смешком, отпустил рычаг и стал набирать номер заново. – Простите, Людмила, – проговорил он торопливо, когда трубку сняли, – это я вам сейчас звонил… Емельян Аристархович, мы с вами знакомы, я к вам летом за мумиё приходил… вы говорите, нет Григория, а где он, простите?
– Понятия не имею, – сказала Людмила, дослушав его. Она так и не поздоровалась.
– Тоесть… как? – Евлампьев смешался. – Как то есть… Он что… он в городе или он уехал куда-то?
– Не знаю, в гороле или уехал куда-то, – эхом, как бы передразнивая, повторила Людмила. – Он мне не докладывает.
– Но он все-таки вообше, в принципе, в городе, да, не уехал, так вот, по вербовке как?
– В принципе в городе, – ответила Людмила.
– Я почему, знаете, спрашиваю, – по-прежнему торопливо, боясь, вдруг она на каком-нибудь слове решит, что достаточно сообщила, и прекратит разговор, сказал Евлампьев, – мы с ним, знаете, виделись, как он приехал, и он собирался зайти ко мне, и вот нет его. Я уж подумал…
– Хорошо, – прервала его Людмила. – Хорошо, я вас поняла, я передам ему о вашем звонке.
В мембране снова запело ужаленно: пии-пии-пии…
Евлампьев с облегчением положил трубку. У него было чувство, будто он выполнил какую-то большую и тяжелую работу.
– Ну? – спросила Маша с кухни.
Он передал ей свой разговор с женой Хваткова, и она, вздохнув, осуждающе махнула рукой:
– А, не знаю, ну что они за муж с женой. Не докладывает он ей… А самой не интересно?
Евлампьев молча развел руками. Что он тут мог ей ответить.
– Что, к Федору завтра днем после киоска мне съездить? – размышляюще проговорил он. – Или как?
– Да днем, конечно, – ответила Маша, поднимаясь и уталкивая обратно в конверт Галино письмо.
– Удобней всего, конечно. А когда же еще?
❋❋❋
Снегопадов из-за морозов уже давно, чуть ли не месяц, не было, и снег всюду потемнел от оседавшей на нем копоти, выбрасываемой трубами сотен заводов и фабрик, разбросанных по всему городу, он уже не играл на солнце слепяще-льдистыми, обжигающими глаз блестками, а лишь коричнево-тускло лоснился, словно мягкая, пушистая шкура некоего гигантского животного.
Евлампьев поднялся на третий этаж, остановился у такой знакомой и такой показавшейся вдруг чужой двери, постоял немного, собираясь с духом, и позвонил.
Вид Федора, без всякого вопросительного оклика из-за двери открывшего ему, ужаснул Евлампьева. Федор, похоже, не брился с той самой поры, как он видел сго,седая, тускло-серебрящаяся щетина обметала ему все лицо, глаза были воспаленно-лихорадочнс красны, и с той самой поры, видимо, он не мылся даже – редкие его седые волосы всклокоченно торчали на голове слипшимися сальными прядями.
– Здравствуй, Федор, – сказал Евлампьев, ступая через порог.
– Аа-а! – медленно проговорил Федор, словно бы лишь теперь, по голосу, признал Евлампьева. Изо рта у него пахнуло настоявшимся водочным перегаром. – Ты, граф… Чего вдруг?
– Да навестить. – Евлампьев закрыл за собой дверь, шагнул вперед и сам включил в прихожей свет. – Посмотреть, что ты тут.
– Баб, что ли, пришел выглядывать? – Морщинистое, дряблое лицо Федора покосилось в его однобокой, иронической ухмылке. – Какие уж мне бабы. Отказаковал.
Евламльева всего внутри передернуло. Такое было ошущение – это совсем не тот Федор, которого знал сущую прорву лет, полвека почти – сорок пять, другой стоял перед ним человек, не зять его, но почему-то вот, тем не менее, и зять вместе с тем…
– Раздеться мне можно, нет? – спросил он.
– А-а, граф, о чем разговор! – Федор приглашающе развел руками.– Раздевайся, а как же! Дай я тебе помогу… – Он зашел сбоку Евлампьева, принял у него пальто, принял шапку и водрузил все на вешалку. – Как, ничего, получается у меня? – спросил он.
– Что? – не понял Евлампьев.
– Гардеробщиком. Подумал сейчас: а не двинуть мне куда гардеробщиком? Гардеробщики, Емельян, богатые люди, особенно если место еще приличное… На водку точно хватать будет.
– А не хватает?
– Тю-ю! – Федор присвистнул. – Что ты, граф. По соседям занимать начал. Пенсионеру гулять как следует – по миру пойти…
– Ты что, – Евлампьев спрашивал – и не верил, что так оно может быть, для успокоения спрашивал, —
ты что, пьешь, что ли, все это время – занимать стал?
Федор помолчал, глядя на него своими воспаленными, красными глазами.
– А не похоже? – обвел он затем рукой вокруг лица. И неожиданно для Евлампьева подался к нему, обнял за плечи, крепко прижался своей неколючей уже, мягкой щетиной к его щеке и какое-то время стоял так. Потом отстранился. В глазах у него, увидел Евлампьев, слюдянисто заблестело.Ну, а что мне, Емель, делать? – сказал он, и в голосе его сейчас не было никакой иронии.Что, скажи мне? В гардеробщики в самом деле пойти? А?
Евлампьев, потерявшись от этого его объятия, не знал, как и что ему ответить, и лицо у Федора снова стало по-обычному ироничным.
– Во, граф! – сказал он. – И ты, умный такой, не знаешь, так откуда мне, дураку?..
На кухне посреди стола, как тогда, когла Федор привел его сюда после вокзала, стояла початая и заткнутая газетной пробкой бутылка водки.
– Грешен передо мной, – сказал Федор, похмыкивая. – От опохмелки оторвал. – Он достал из буфета стопку, вторую и поставил их рядом с бутылкой. – Хлобыстнешь за компанию? Хлоп ее туда, и пусть сидит там, не кукует, зараза.
– Нет, мне не наливай. – Евлампьев закрыл одну из стопок ладонью, подумал, обхватил ее рукой и отнес на дальний край стола.Мне вроде бы ни к чему опохмеляться.
– Была бы честь… – сказал Федор. Вытащил затычку из горлышка, налил в свою стопку, гребущим каким-то движением взял ее в обхват и махом опрокинул в себя. – А-ах, зараза, – передернулся он немного спустя.
– От Гали письмо пришло,– сказал Евлампьев.
– Так и подумал.– Федор ничем не закусил, только обтер зачем-то углы губ, да и не стояло у него ничего на столе для закусывания. – Давай, – протянул он руку.
– Чего? – Евлампьев не сразу сообразил, что Федор о письме. – А! – протянул он, сообразив. – Нет, письмо мне, так что… – Он бы и дал, ничего там такого не было, чтобы не давать, но из-за тех, последних двух строчек, где Галя просила съездить к Федору, посмотреть, как он, еще раньше Евлампьев решил не показывать письма.
– Тайны мадридского двора? – спросил Федор. – Ну, валяй давай в устном пересказе. Давай, как моя благоверная в столице-матушке…
Собственно, рассказывать-то особенно было нечего. Ну, нянчится, ну, жена Алексея тут же «на люди» побежала, сам Алексей миого работает…
– Ясно, граф, – сказал Федор, когда Евлампьев закончил. Налил еще стопку и так же махом выпил. Слохнул воздух, посидел молча и потряс головой. – Лето бы скорее, что ли. Летом жизнь повольготнее… В «козла» бы во дворе стучать стал…
У Евлампьева в голове крутилось: а как воспоминания, не греют?! Ну да мало ли что крутится в голове…
– Чего не бреешься? – спросил он вслух.
– Не бреюсь? – Федор потянулся рукой к щеке и пошоркал по ней ладонью. – А не хочется что-то, Емельян. Ну его… Не могу заставить себя.
– За водкой же ходишь?
– А, за водочкой-то! – вяло засмеялся Федор. – Что жизнь требует, то, значит, и делаю…
Евлампьев обвел взглядом кухню. На плите, на разделочном столе подле стояли сковороды, какие-то грязные кастрюли, валялись ножи, вилки. В раковине громоздилась пирамида тарелок, стаканы н чашки одна в другой… пол на кухне был в скатавшихся летучих шариках пыли – видимо, Федор ни разу даже не подметал его.
Сидеть здесь дальше не имело никакого смысла, что высидишь? Галя просила посмотреть, как живет, – увидел как, едва вошел, увидел, что еще и сидеть? Ведь и разговаривать-то – не получается, не о чем.
– Ладно, Федор, – сказал он, поднимаясь. – Пойду я.
И пошутил, показывая на бутылку, чувствуя себя все же неловко, что, едва вошел, тут же и уходит: – Спасибо за угощение.
Федор покачал головой.
– Тебя угостишь… Никакого куражу с тобой,Посилел, глядя куда-то перед собой, потом медленно встал.– Как думаешь, – взглянул он на Евламниьева, – может, мне написать ей?
Написать ли? Евлампьев попытался представить: ну, как у них так вот с Машей…
– Напиши, Федя, – сказал он.– Напиши. Даже обязательно.
– Заходи! – с шутовской гостеприимностью воскликнул Федор, когда Евлампьев, уже одетый, протянул ему руку на прощание. – Всегда рад!
Водка, видно, дошла, куда нужно, и лицо у него под серебрящейся щетиной посвежело, глаза блестели.
Тускло лоснящийся под солнцем бурый снег после тьмы лестничной клетки ослепил. Подъездная дверь, притянутая к косяку пружиной, всхлопнула за спиной неожиданно громко, как выстрелила, и Евлампьев вздрогнул. Он оглянулся непроизвольно, и тут ему показалось, что он никогда больше не увидит эту коричнево-обшарпанную, с перекрестьями несущих плах старомодную филенчатую дверь, никогда больше не появится здесь. И ощущение это было таким острым, таким сильным, что долго держалось в нем, весь трамвай, уходило – и вновь возвращалось, он глушил его в себе, топил в самых разных мыслях о том о сем, но оно все выныривало и выныривало…
Вечером заявился Хватков.
Было уже почти одиннадцать, уже на экране телевизора по квадратному циферблату с буквами ЦТ в середине прыгала от деления к делению стрелка, показывая, что в Москве дело подходит к девяти, собирались посмотреть «Время» – и ложиться спать.
– Кто это? – недоуменно посмотрела Маша на Евлампьева, когда в прихожей зазвенел звонок.
– Я глянул с улицы – вижу, окна горят, ну, значит, судьба, зайду, – сказал Хватков поперед приветствия. – Можно, Емельян Аристархыч?
– Григорий… это ты, Григорий! – ошеломленно произнес Евлампьев, не сразу отступая с порога. Больно неожиданным, как и всегда, было его появление.
– Здравствуйте, – поздоровался наконец Хватков, входя. – Добрый вечер, Мария Сергеевна! – с тяжеловатой своей, слоновьей грацией поклонился он вышедшей к ним Маше.
– Здравствуй, Григорий, здравствуй! – похлопал его по плечу Евлампьев. – Ты, брат, даешь, однако: пропал – и ни вести. Это тебе, поди, жена, что я вчера звонил, передала?
– Она, она, – сказал Хватков, стаскивая с головы громадную свою лохматую шапку. – Вот, говорит, звонил, мумиё, говорит, наверно, снова потребовалось.
– Ты разве говорил о мумиё? – удивленно спросила Маша Евлампьева.
– Да это она, она так говорит,– объяснил Хватков. – Она ж у меня такая баба!.. Без коньяка нынче, Емельян Аристархыч, – сказал он уже на кухне. А?
Евламиьев засмеялся.
– И отлично. А то уж я испугался, неужели опять с коньяком?
Маша ставила на огонь чайник.
– Чаю вместо коньяка. Того же цвета. Сойдет?
– Сойдет, – махнул рукой Хватков.– Я столько за этот месяц вылакал, в меня, кроме чая, не лезет ничего.
Они сели с Евлампьевым за стол, и Евлампьев спросил: – Ну, а чего ж не объявлялся-то месяц? Сказал, появлюсь – и пропал.
– Загулял, я ж говорю. – Хватков сжал руки в кулаки и пристукнул ими по столу. – Как начал с Нового года, так и пошло-поехало, с кем пил, где ночевал?.. Пятнадцать ведь суток отсидел даже, вот вышел только…
– Да неужели, Григорий? – неверяще и испуганно посмотрела на него Маша. Она подавала на стол – и замерла, не донеся до него блюдец с чашками. – Да не может быть. Ты? Не верится как-то.
– А без узды потому что. Без руля и без ветрил. Между небом и землей, не пришвартован никуда. – Хватков увидел, что она стоит с горкой посуды в руках, взял у нее эту горку из рук и опустил на стол. – В другое бы время, Мария Сергеевна, я бы удержал себя, в руки бы взял, не распустил, – не из страха, что сообщат там, позору не оберешься… нет. Из чувства уважения к себе, к своему месту… в обществе, так сказать, а сейчас что… сейчас никто, некто Хватков Григорий Николаевич, тысяча девятьсот сорок четвертого года рождения, русский и так далее и так далее, вот и распустил себя.
– Как это – распустил? – поинтересовался Евлампьев.
– А в ресторане сидели, Емельян Аристархыч. Под завязку уже дело шло, поздненько, и вот оркестр, слышим, какую-то лабулу несет: две мелодии подряд – и снова их, две подряд, и снова их. Что такое! Встал, вооружился рыжиком, иду…
– Каким рыжиком? – не поняла Маша. – Грибами, что ли?
– Нет, – Хватков усмехнулся. – Десяткой, значит. Красненькая, рыженькая… рыжик, значит. В руку, в общем, ее, иду к лабухам…
– Лабухи – музыканты, – перевел Маше Евлампьев.
– Да, музыканты, – подтвердил Хватков. – Иду, спрашиваю главного, даю рыжика – сыграй другое что-нибудь, «Очи черные», скажем. Он мне плечами пожимает: не могу. Как – не могу? Я тебе деньги даю! Да, говорит, твои деньги!.. Мне, говорит, пятнадцать таких дано, я за них работаю. Ну, тогда я просекаю. До этого не мог, а тут просек. Наторговали, гады, на рынке, ободрали трудовой народ и сейчас изгиляются над ним. А этот их ублажает. Ну, и понесло меня. Взял его крепко, нет, говорю, ты для спекулянтов этих больше ни звука не выдашь, а он мне: без оскорблений прошу, прошу отпустить! А то его не оскорбляет, что его как проститутку последнюю купили. А те, вижу, из-за стола поднялись и идут к нам. Ну вот, дальше сами представить можете, слово за слово… и сошел я с рельсов. Ладно, пятнадцать дали, а могли и больше – хулиганство в общественном месте…
– О-однако!..– протянул Евлампьев. Всегда Хватков, как ни появлялся, чем-нибудь ошарашивал. – Однако, Григорий…
– Да, однако…– присоединилась к нему Маша, облегченно вздыхая: не самым плохим образом кончилось все в рассказе Хваткова.
– Мне, честно говоря, Емельян Аристархыч,– не глядя на Евлампьева, проговорил Хватков,мне еще стыдно у вас появляться было…
– Это почему же? – Евлампьев удивился. – С чего вдруг? Елку, думаешь, плохую купить помог? – решил он свернуть на шутку. – Так вон стоит до сих пор, сами удивляемся.
Хватков шумно, проведя рукой по груди, вздохнул.
– Таким я себе открылся – хоть в рожу себя бей, вот что, – сказал он, не принимая шутки Евлампьева.Оттого и загулял – сам себе противен сделался… Я ведь чего, помните, чего я все вернуться-то хотел? Чтобы с сыном рядом быть, уму-разуму его учить, баб своих нес – дуры набитые, ничего в парня не вкладывают. Вернулся. Не на денек, не на два, как раньше, целая гора времени впереди – вкладывай, а я, оказывается, ничего вкладывать-то и не умею. Хреновый я, оказывается, отец. Раньше думал: что не так – это у меня от спешки, оттого, что срок поджимает… а нет, оказывается – это я сам такой. Не умею с парнем, ничего у меня не выходит, издали только казалось… Ест он медленно, ковыряется сидит – я рявкаю, одевается, майку наизнанку, колготки задом наперед – я рявкаю, играть стали, дом из кубиков строить, дом у него развалился, он заревел – я рявкаю… Чего рявкать, спрашивается? И знаю, что не надо, а рявкаю, сдержаться не могу, раздражаюсь. Бегать от меня парень стал. То ждал: папа да папа, а тут от меня куда подальше… Дерьмо, не отец.
Он замолчал, снова шумно вздохнул, глядя мимо Евлампьева, и широкий его, большой лоб взбух моршинами.
Евлампьев сидел и тоже молчал. Он не знал, что говорить. Нужно, наверное, было что-то сказать, но не просто же так, не проформы ради в ответ на подобное, а что сказать с толком – ничего не приходило в голову…
Выручила Маша. Она, пока Хватков говорил, заварила чай, достала и подала на стол варенья, расставила чашки, чай, видимо, заварился, и она спросила:
– Григорий, тебе как: крепкий, слабый?
– Чай-то? – шершависто спросил Хватков, взглядывая на нее. – Да крепкий давайте, Мария Сергеевна, ничего, пока терпит сердце.
Маша долила в чайничек кипятка, подняла его, наклонила уже над хватковской чашкой и остановилась, прислушалась.
– А зарубеж по телевизору начался,сказала она. – Не хотите?
– О-ой, давай, Григорий, а? – просительно посмотрел Евлампьев на Хваткова.
– Обязательно, обязательно, – двинув табуреткой, стал подниматься Хватков. – У себя там всегда смотрю, здесь вот только… с пьянкой этой забросил.
«У себя там», – отметил про себя Евлампьев. «С пьянкой…» Есть в нем что-то от друга юности Аксентьева, есть…
Рассказывали о событиях в Иране. На экране бурлила толпа – шла демонстрация, усатый мужчина с приставленным ко рту мегафоном что-то кричал, обращаясь к ней; голос комментатора за экраном говорил, что во время разгона демонстрации шахскими войсками убито сто человек, лидер иранской революции аятолла Хомейни со дня на день собирается прилететь в Иран из Парижа.
– Дела у них…– проговорила Маша.
Да, дела… Хоть он и маленький, земной шар, маленький он для самолетов да ракет, а для человека он все так же громаден, и всегда найдется на нем два, три, десять местечек, где будут «дела». И что так они интересуют тебя, эти «дела», – никакого ведь отношения не имеют к тебе, не надо тебе готовить никакого заявления ТАСС, предусматривать какие-то экономические и прочие меры, для тебя это – международные новости, и лишь, выслушал – и все, а однако же интересуют, переживаешь… хочется причастности к судьбам мира, хоть вот такой?..
Комментатор на экране начал рассказывать о Китае. Сказал, что на стене свободы в Пекине появились дацзыбао, в которых содержится критика бывшего кормчего китайской революции Мао Цзедуна. Потом показали одного из нынешних руководителей Китая – Дэн Сяопина, он собирался с визитом в США и перед поездкой давал иностранным журналистам интервью…
«Вы смотрите программу «Время»,появилась на экране заставка, подержалась несколько секунд и сменилась диктором, который передал слово для рассказа о спортивных новостях спортивному комментатору.
– Ну, идемте? – встала с дивана Маша.
– Ага, ага…проговорил Евлампьев, делая ей пальцем знак помолчать.
Они с Хватковым выслушали результаты состоявшихся сегодня хоккейных матчей и, не сговариваясь, поднялись.
Маша на кухне уже разливала им чай.
Она, как обычно, побыла с ними минут десять, не больше, попрощалась с Хватковым и ушла укладываться спать.
Некоторое время, как она ушла, Евлампьев с Хватковым сидели молча. До того, по инерции от увиденного и услышанного по телевизору, говорили о всяких международных делах – об Иране, о Китае, о предстоящей встрече между Брежневым и президентом США Картером для подписания Договора об ограничении стратегических вооружений, – все не могли никак сойти с этой колеи, теперь же, когда Маша ушла, как бы уж сам бог велел перевести стрелку.
– На работу пока никуда не устраивался, не ходил? – спросил Евлампьев.
Хватков хмыкнул:
– Когда? Когда пятнадцать суток сидел?
– Ну мало ли…
– Нет, не ходил. Да и не знаю, куда, по-честному-то говоря, Емельян Аристархыч. В конструкторский снова? Пять лет я как циркуля в руках не держал. Отвык. На производство, в цех куда? В живом деле у меня сейчас больше сноровки. Да вот тоже… – Он оборвал себя, взял чашку, крупно глотая, выпил ее до дна, крякнул и со звяком поставил обратно на блюдце.
– Что – тоже? – напомнил Евлампьев.
– Я налью? – берясь за чайник, спросил Хватков. Он налил себе чая, бухнул в него ложку смородины и стал размешивать. – Об этом вот все и хотел с вами, Емельян Аристархыч, посоветоваться. Как увидел, что не отец я, а дерьмо, только-то от меня проку – деньги в дом таскать, так я и стал подумывать: а не дернуть ли мне обратно?..
