Текст книги "Вечерний свет"
Автор книги: Анатолий Курчаткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)
Маша в этот день поехала с Еленой за город к Ксюше.
У Евлампьева получалось нынче два выходных подряд – тридцать первого, в воскресенье, и первого, – и они еще раньше решили с Машей, что поедут к Ксюше в один из этих дней, скорее всего прямо первого, чтобы тридцать первое было свободно для предпраздничных дел, но Елена упросила мать поехать с ней.
То, что Маша поедет с ней, означало, что первого она едва ли сможет стать ему спутницей: и без того тяжко в их возрасте тащиться по эдаким морозищам два с половиной часа в одну сторону да два с половиной в другую. А уж с таким маленьким перерывом… «Папа, ну ты понимаешь, когда говорят не просто «прошу», а «очень прошу, очень»? – не дослушав, нетерпеливо-раздраженно оборвала его Елена, когда он в ответ на Машин беспомощный взгляд взял у нее из рук трубку и начал было объяснять, почему Маше не стоит ехать с ней. – И ничего вообще особенного, что ты поедешь без мамы. Совершенно ничего! Она со мной, а ты, первого, с Саней. Все нормально, ничего трагичного. Нечего вообще из всякого пустяка устраивать трагедню!»
«Из всякого пустяка устраивать трагедию» – это было напомннание об их прежнем, недавнишнем разговоре, когда Елена сообщила, чго ей дали путевку в Кисловодск и на днях она усзжасг. Опа сообщила об этом вечером, придя с работы, а утром, еше до того, как она ушла на работу, Евлампьев с Машёй позвонили ей, стала было разговаривать Маша, но, как почти всегда случалось, у нее ничего не выговаривалось, и она передала трубку Евлампьеву: «Давай ты».
– Леночка, ты извини нас, может, это, конечно, не вполне наше дело, но по праву все-таки старших…– начал Евлампьев. – Все-таки, наверное, вот тут мы с мамой думали, не стоит тебе, наверно, ехать. Как бы то ни было жалко. Мы все понимаем… такая возможность, конечно… но все-таки Ксюхе, когда она выйдет, после всего, что ей пришлось… конечно бы, ей лучше, чтобы ты ее встретила дома. Ну, ты сама понимаешь. Домашнее тепло, уют… после всех этих ее мучений… просто нужно, чтобы ты была дома.
– Когда выйдет, да? – спросила Елена.
– Ну да, конечно.
– А если не выйдет? – в голосе Елены была отстраняющая, недоброжелательная холодность.
– То есть… почему не выйдет? – растерялся Евлампьев.Ты говорила, ей должны сделать снимок, прямо вот-вот сделать, и если все нормально, то прямо хоть в тот же день…
– А если ненормально?
– Н-ну… почему ненормально? – Евлампьев растерялся вконец, и пуще всего он растерялся от этого тона, каким говорила Елена, ведь она все-таки о собственной дочери говорила. – Почему ненормально? Все вроде бы говорит, что процесс у нее остановился…
– А я устала! – без всякой видимой связи с его словами вдруг истерически закричала Елена.– Устала! Понятно?! У меня сил нет, я подыхаю, понятно? Ведь не ты же с ней в больнице был, горшки возил, не ты там на голом матрасе спал! И я тебе не говорила ничего, не просила тебя – подежурь за меня, так что же ты теперь?!
– Ну, мама-то тебе помогала, ездила, – только и нашелся что сказать Евлампьев. Он был ошеломлен, не готов ни к чему подобному, и потому-то у него и вылетела эта упрекающая глупость.
– Ездила, ездила! – Еленино согласие прозвучало как обвинение.Много я успевала отдохнуть за ее приезды? И весь отпуск в больнице, кончился – снова на работу… Знаешь, как я сейчас работаю? – Она помолчала. – Еле-еле я работаю – вот как! А я все-таки не рядовой сотрудник, я начальник… И мне обязательно отдохнуть нужно, потому что…
Она оссклась, и Евлампьеву осталась в трубке только шуршаще-стеклянно потрескивающзя тишина.
Маша стояла рядом в проеме кухонной двери и смотрела на него испуганными глазами.
– Что, Лена, «потому что»? – виновато спросил Евлампьев спустя некоторое время.
– А, да ничего! – отозвалась Елена. Она уже успокоилась, и голос у нее вновь сделался просто отстраняюще-недоброжелательным.– В общем, папа, у меня путевка, и когда еще предоставится такой случай, я еду. Я вам не для того звонила, чтобы советоваться, не надо мне советов, я сама знаю, что мне надо, я вам сообщить звонила. Мне тоже очень интересно: такой нелепый срок – Новый год в дороге… очень интересно! Спасибо, папа, испортил мне настроение перед работой…
Уезжала Елена тридцатого, в субботу, потому-то и отправилась к Ксюше среди недели. Как ей там удалось за два дня до отпуска получить на работе целый день на личные дела – бог ее знает. Да начальница, что же! Нерегламентированный рабочий день, главное, чтобы дела были сделаны… И то, что с Машей… ладно, что ж. Конечно, лучше было бы первого поехать с Машей. Но и с Виссарионом, что ж, ничего, конечно… никакой трагедии. Другое дело, что не так ей обязательно было ехать с матерью. Просто не хотелось одной – ну, так и скажи так, но зачем же эдак-то: «Очень прошу, очень!» Вот уж действительно, будто иначе – так прямо-таки трагедия…
Маша вернулась из поездки расстроенная.
Она вернулась, когда Евлампьев снова ушел в киоск, и они увиделись только вечером, когда он возвратился домой, и едва он увидел ее лицо, то сразу понял: что-то случилось.
– Что? – спросил он, весь внутренне напрягаясь и готовясь к чему-нибудь страшному. – Что-нибудь с Ксюшей?
– Да нет, – махнула Маша рукой. Она снимала с простокваши в кастрюле желтоватую пленку сметаны, чтобы ставить простоклашу на творог. – С Леной мы… Она как собака. Прямо кидается. Ей-богу… Еще только встретилнсь…
– Как летом, что ли, тогда? – перебил Евлампьсв. – Вот когда ездили тоже, и мы еще опоздали?
– Да, примерно. – Маша налила в большую, десятнлитровую зеленую кастрюлю горячей воды из крана, опустнла в нее кастрюлю с простоквашей и попросила: – Поставь на огонь. Еще, говорю, встретиться не успели, бнлеты только купили, а она давай: что вы меня упрекаете, почему вы это делаете, что, Ксюша мне не родная?! Что тогда, спрашивается, было звать с собой? – в голосе у Маши прозвучало недоумение. – Я, дура тоже, попробовала говорить что-то, так мне еще и на обратную дорогу хватило. Что мы ее меньше любим, чем Ромку, и всегда так было, н сейчас, хотя совершенно его любить не за что: тридцать лет, а все – как говно в проруби.
– Так и сказала?
– Ну конечно, что мне выдумывать? И к Ксюхе меня не подпускала, все даже уводила ее от меня, просидела я там два часа на стуле… потом уже, в автобусе: ты, говорит, с ней еще наобнимаешься, а мне ее целый месяц не видеть!
– Так не уезжала бы – «не видеть»!
– Так то-то и оно.
Они замолчали, и в тишине громко и звонко взбулькнула, подходя к кипению, в кастрюле вода.
– А у Ксюши что? – решился наконец спросить Евлампьев.
– У Ксюши-то? – переспросила Маша. – Да все пока без изменений, Леня. Рентген ей, снимок-то этот новый, после Нового года делать будут. Сразу, сказали, после Нового, числа третьего, четвертого… С зубами вот у нее что-то неладное.
– С зубами? – Евлампьев решил, что ослышался.
– С зубами, с зубами, – подтвердила Маша. – Хрупкие, что ли, стали. Два зуба сломалось. Да передние, вверху, такая прямо дыра… Ей сейчас срочно кальций давать стали – это у нее будто бы от мумиё. Будто бы с мумиё кальций надо пить было. А мы и понятия не имели.
– Ну да, конечно! – подумав мгновение, воскликнул Евлампьев.Конечно, надо было. У нее же регенерация костной ткани шла, а мумиё усилило, весь кальций из организма в ногу уходил… М-да… обидно. – И, не замечая, что стиснул невольно зубы, проговорил, не обращаясь к Маше – не ей, а самому себс: – Ох, да что!.. Рентген бы вот… Лишь бы чтоб с ногой хорошо!.. Лишь бы с ногой… Ох, только бы хорошо!..
Маша не ответила ему. Конечно. Что зубы после того ужасного, что с нею могло быть, что едва не произошло, к чему были уже едва не готовы…
– Сводку погоды передавали,неожиданно сказала она. – До сорока трех обещают ночью сегодня.
– Ну и что? – не понял Евлампьев.
– Так просто, – Маша пожала плечами. Она рассказала об Елене, освободилась, и ей стало полегче. – Студеный какой декабрь стоит.
Поужинав, Евлампьев пошел за елкой.
Маша говорила правду, ночью, видимо, и в самом деле могло перевалить за сорок… мороз за тот час с небольшим, что Евлампьев пробыл дома, заметно полютел, крепко, по-наждачному драл лицо, и каждый вдох воздуха был обжигающе студен и катился потом по груди холодным тугим комом до самых легких.
Елочный базар находился неподалеку, минутах в восьми ходьбы. Он был открыт прн магазине культтоваров, во дворе дома, в котором размещался магазин, поставленный замкнутым четырехугольником, сколоченный из занозистого горбыля забор с калиткой в углу и будкой кассы рядом.
За елкой Евлампьев ходил уже раза два, но все неудачно. Базар работал до десяти, и калитка бывала открыта, он заходил внутрь, бродил там немного и выходил. Елок, таких, чтобы купить, не было, стояли, прислоненные к забору, лишь десятка с три переломанных, поувеченных в дороге, осыпавшихся уже, будто обглоданных, и все.
– Ну, а чего? Чего удивляться, отец! – поколачивая ногой об ногу, отзывался на его вопрос продавец у входа, высокий усатый парень в долгом, до пят, выданном ему, вндно, специально для работы на воздухе, тулупе. – Все ходишь, никак понять не можешь? Двести всего елок привезли, да в три часа! Такая тут толпа налетела – в пять уже ничего не осталось!
С елками что-то становилось год от году все хуже и хуже. Прежде, когда ставили еще для детей, с елкой не было никаких проблем, просто приходил на базар, выбирал да платил деньги, случалось, конечно, что приходил и уходил, ничего не выбрав, но это потому, что назавтра, знал, точно сможешь купить подходящую, и очереди, конечно, были, не без этого, но что за очереди – на пятнадцать-двадцать минут, не больше.
Потом, когда Елена с Ермолаем выросли, когда не то что не нужны им сделались елки, а даже и раздражали, как лишнее, назойливое напоминание о детской глупой, несемышленой поре, Евлампьев с Машей перестали ставить елку и не ставили долго, лет десять, если не больше, до самой Машиной пенсии, когда Ксюша каждые зимние каникулы стала жить у них. Тут-то, впервые после долгого перерыва покупая елку, Евлампьев и обнаружил, что купить ее теперь трудно. Он вспомнил, что раньше можно было, уплатив соответствующую сумму, получить в райисполкоме разрешение на самостоятельный выруб в ближайшем лесу, на отведенном лесничеством участке, пошел в исполком – и выяснилось, что этого порядка уже много лет как не существует, и способ стать обладателем новогодней елки есть лишь один – купить ее на елочном базаре…
Нормальных, товарных елок на базаре нынче опять не было. У будки касс стоял, колотил ногой об ногу, запахнувшись в свой долгополый тулуп, все тот же знакомый продавец с усами.
– Что, отец, ходишь, не устаешь? – сказал он со смехом, увидев Евлампьева. – Не надоело еще?
– Да надоело, молодой человек, – огрызнулся Евлампьев. И так у него было не бог весть какое настроение из-за рассказанного Машей об Елене, и только не хватало сейчас этого молодого беспощадного зубоскальства. – А только елку-то нужно. Где я ее еще возьму, как не у вас?
– Завтра, отец, приходи, – сказал парень, глядя на Евлампьева с высоты своего роста все с тем же чувством веселого превосходства. Завтра два завоза должно быть, утром и вечером. Да если сам не можешь, бабку пошли занять заранее.
– Что, опять ничего? – встретила его дома Маша,
– Опять, – сказал Евлампьев. Он уже устал от бесплодности своих елочных поисков, как-то обтрепался в них, подызносился душой и плюнул бы, никуда бы не пошел сегодня, если б не Ксюша. Обязательно нужна была елка, просто обязательно. Вдруг действительно Ксюша выпишется. Выпишется, приедет – и никакого праздника в доме…
– Так, может, что, искусственную? – спросила Маша.
Они уже говорили с ней об искусственной, но уж больно искусственные были не похожи на настоящие…
– Давай еще завтра попробуем,сказал Евлампьев. – Завтра будто бы два привоза будут, ты часика в четыре, в пять пойди, займи очередь, а там я тебя сменю.
– Ну, давай, что ж, – со вздохом согласилась Маша.Займу. Но конечно, та еще погодка – на улице торчать…
❋❋❋
Назавтра они так и сделали: Евлампьев пошел в киоск, а Маша следом за ним отправилась на базар.
Через полчаса в дверь за спиной постучали. Евлампьев открыл – это была Маша.
– Ну, вот она, наша очередь, – сняв варежку, протянула к нему руку Маша. На ладони у нее химическим карандашом было размашисто написано «143». – Утром привозили уже, одна машина всего, сто елок, за час продали. Второй привоз, говорят, часов в пять, в шесть, пока разгрузят – как раз освободишься. Три машины, говорят, должно быть.
– Ну-у!.. И отлично! – Евлампьев обрадовался. – Сто сорок третья, три машины – вполне нам хватит.
Дома после киоска Евлампьев, наскоро перекусив, написал себе на ладони химическим карандашом, стараясь, чтобы было так же небрежно-размашисто, как у Маши, «143» и пошел к магазину культтоваров.
Елки уже привезли, уже торговали, и вдоль забора тянулась перетаптывающаяся с ноги на ногу, выпыхивающая в студеную черноту над собой белые клубы пара, непрерывно шевелящаяся человеческая змея. Сто сороковые были уже совсем близко от калитки, метрах в четырех, пяти, уже втягивались в плотно, беспросветно спрессованную толчею у калитки.
– Это с какой стати вы сто сорок третий? – с тяжелой, давящей мрачностью спросил кирпичнолицый, с расплюснутым толстым носом, эдакого сталеварского вида мужчина, стоявший за сто сорок вторым. – У меня сто сорок четвертый, а сто сорок третья передо мной женщина была.
– В пальто с лисой?
– Какой еще лисой?!
– Ну, воротник лиса… старая такая лиса на воротнике, – торопясь, выговорил Евлампьев.
– Может, – через паузу неопределенно ответил мужчина. Но в голосе его было то недовольство, которое помимо его воли свидетельствовало, что он вспомнил.
– Так это жена моя, – с прежней торопливостью сказал Евлампьев. – Я ее заменил просто…
Мужчина ничего не ответил, молча пожевал губами и отвернулся. Евлампьев понял, что его пустят.
Минут через десять базар принял внутрь себя новую партию, очередь двинулась, и Евлампьев встал в нее. Ему самому было смешно, но он ничего не мог с собой поделать: он испытывал счастливое, благостное чувство удовлетворения от этой своей маленькой победы. Хорошо вообще, что сто сорок четвертый оказался мужчиной. Была бы женщина – не пустила.
Теперь он находился уже внутри предкалиточной толкущейся толпы и был крепко притиснут ею к забору. Видимо, здесь отирались те, что надеялись проскочить на базар без очереди. Высокий, могучего сложения парень в синтетической коричневой куртке с бело-красными полосками по плечам перегораживал собой путь к калитке и, когда толпа слишком наваливалась на него, кричал с яростью, упираясь руками в забор:
– Ну, куда прете?! Куда прете?! Фиг! Никто, пока я здесь, не пролезет!
Все вокруг дышали друг на друга, облачка пара изо ртов смешивались в искристо-вихрящиеся клубы. Мороз снова, видимо, подваливал к сорока, – стыли, словно бы стягиваемые льдистой тончайшей пленкой, подглазья.
Толпа вдруг шевельнулась, заворочалась и будто сама собой раздалась в стороны, к калитке через нее, один за другим, уверенно и молчаливо пробирались трое парней. Они дотолкались до калитки и остановились, окружив того высокого в синтетической куртке, и, не обращая на него никакого внимания, будто он стоял здесь так же, как и остальные, принялись переговариваться друг с другом и весело-развязно улыбались при этом.
Сейчас полезут, подумалось Евлампьеву. Толпа придавила его к забору совсем вплотную, сзади напирал сто сорок четвертый… Уже совсем рядом, еще пять, десять минут… лишь бы хватило елок. Да должно хватить, должно, купит наконец нынче… Хорошо бы вот пушистенькую… ну, в обшем, чтоб глаз отдыхал… так Ксюша рада будет…
Калитка дернулась с визгом, открылась, из нее высунулся комель елки, вылезли нижние ветки, а уж следом за ними выпихнулся наружу держаший эту елку мужчина и, взметнув ее над головой, стал продираться через толпу. Воротник пальто у него вздыбился, шарф вытащился из-под воротника и торчал одним концом в сторону.
– Еще пятеро, давайте! – небрежно-разрешающе крикнул изнутри голос, Евлампьеву показалось – того самого, усатого, в долгополом сторожевом тулупе.
И разом все вокруг пришло в движение: еще сильнее, еще крепче надавили сзади, те трое парней, увидел Евлампьев, оттесняя очередь, полезли вперед, а высокий, в куртке, загораживал им проход, кричал с яростью: «Куда?! Фиг! Что, сильный? Я тебе дам сильного!» – и теперь парни не молчали, а орали во весь голос и матерились, и тот, что шел тогда через толпу первым, с костистым снисходительно-жестким лицом, вдруг быстрым короткнм ударом хлестнул высокому в лицо – раз и другой.
Очередь впереди двинулась. Евлампьеву, чтобы сделать шаг, нужно было оттиснуть себя от забора, образовать хотя бы самое малое пространство между собой и ним, и он изо всей силы отжался от него плечом, сзади бешено напирал сто сорок четвертый, и Евлампьева вдруг выдавило из очереди, развернуло и отнесло в самую середину колышущейся толпы. Это произошле вмнг, в секунду какую-то, так быстро, что он даже не сумел осознать, что происходит.
– Эй, эй! – попытался он раздвинуть сомкнувшиеся перед ним спины. но бесполезно, не было у него на это силы.
В проеме калитки появился. в черном полушубке, перетянутом ремнями, милиционер.
– А ну! – гаркнул он. – Ну-ка все! Очистить здесь!
Толпа в ответ оживленно, с удовольствием, явно радуясь инциденту, загомонила, зашелестела смешками, сзади с уханьем навалились, нажали, Евлампьев почувствовал, как его потащило вперед, милиционер, парень в куртке, те трое – все очутились за калиткой, внутри базара. и Евлампьева тоже внесло внутрь.
– Дави! Бери приступом! Даешь зеленую! – с азартом ухали за спнной.
– А ну! – приходя в себя, враз как охрипнув, вновь заорал милиционер, сорвал с кого-то шапку и швырнул ее поверх голов за толпу. – А ну! – сорвал он еще одну, и, только Евлампьев подумал: «Неужели и с меня?» – голову ему оплеснуло студеным звенящим воздухом.
– Да вы что!..– не веря еще до конца, что это случилось с ним, воскликнул Евлампьев. – Да вы что делаете?!
– А ну, ни-чего-о! – с угрозою прохрипел милиционер, обходя Евлампьева, и, выставив вперед руки, навалился на толпу: – А ну, разойдись! Разойдись, говорю! Наряд сейчас вызову!..
Евлампьев, как и остальные, с кого он сорвал шапки, хотя они и находились внутри забора, его больше не интересовали. Сами выбегут назад как миленькие. Не походишь без шапки в сорок-то градусов!..
Евлампьев подождал, пока милиционер выдавит всю толпу наружу. протиснулся вслед за ним, толпа на глазах разваливалась, рассыпалась, и он свободно прошел к своей шапке, черно лежавшей на утоптанном, сбитом в твердь сотнями ног синеватом, в ртутном свете фонарей снегу.
– Гляди! Старый черт, а туда же – нахрапом без очереди! – услышал он разгневанный женский голос, надевая успевшую остыть, сделаться как ледяная шапку.
Он пошел обратно к калитке. Толпы совсем не осталось, калитка закрылась, и возле нее, расставив ноги, сунув руки в карманы, стоял милиционер. Сто сорок четвертого, того мужчины, своим напором вытолкнувшего его из очереди, не было, и тех, кто стоял впереди, и тех, кто стоял близко сзади, тоже не было, все они в этой свалке попали, видимо, внутрь.
– Какой у вас, простите, номер? – спросил Евлампьев стоявшего у калитки первым.
– У меня сто пятьдесят пятый, – сказал мужчина.
– У меня сто сорок третий.Евлампьев снял перчатку и показал ладонь. – Тут так получилось… я был уже у калитки…
– Не знаю, – не дослушивая его, поджимая губы, сказал мужчина. – Я с четырех часов стою, чтобы я вперед пропустил кого!..
– Слушайте, товарищ милиционер, да ну моя же очередь! – теряя над собой власть, с ужасом чувствуя. что может сейчас намолоть черт-те что, все, что угодно, с отчаянием закричал Евлампьев. – Вы что’.. Что вы – как с мальчишкой!.. Я седой человек…
– А нечего было лезть! – с металлическим презрением в голосе сказал милиционер. Охриплость его уже прошла. – Постыдился бы, раз седой!
– Да как я лез?! Кто лез! Вы видели, как я лез?! Меня втолкнули, зачем мне лезть, когда моя очередь? Вот мой номер! Вот! Поглядите!..принялся он совать милиционеру под нос ладонь.
Милиционер отвернулся. Он ничего не ответил, и это было хуже, чем если бы он продолжал отвечать, это значило, что он не хочет знать никакого номера и не пустит.
Евлампьев обессиленно опустил руку и надел на нее перчатку.
Высокий парень в синтетической коричневой куртке, что стоял на страже калнтки, без шапки, с втянутой в плечи головой, подошел к очереди, к стоявшей следом за сто пятьдесят пятым женщине, нагнулся и похлопал ее по сапогу:
– Позвольте!
Женщина испуганно приподняла ногу, и он вытащил откуда-то из-под заборной тени шапку.
– Послушайте! – бросился к нему Евлампьсв. – Ну, вот хоть вы скажите, что произошло! Очередь моя прошла, н меня не пускают. скажите, как здесь вот было!
– А, папаша!..– отряхивая шапку о колено, с досадой сказал парень, и до Евлампьева только тут дошло, что парню досталось то же, что и ему. – Чтоб я еще когда взялся порядок наводить!.. Стоял бы тогда здесь все время, – зло посмотрел он на мнлиционера. У меня же нет твоей формы!
Милиционер ничего не ответил и ему, только проводил парня, пошедшего к своей очереди, взглядом, молча повернулся, вынул руки из карманов и подергал калитку:
– Эй, Петька! Открой!
– Кто? – слышал Евлампьев голос из-за калитки и теперь уж точно узнал того усатого.
– Да я, кто! – отозвался милиционер.
Он ушел внутрь, и тотчас же у калитки снова стала сбиваться толпа. Евлампьева толкнули раз, другой, и он отступил в сторону.
Обида была в груди – хоть заплачь. И отвращение к себе. Боже милостивый, как он кричал: «Я седой человек! Что вы – как с мальчишкой!» – стыд какой… Седой он, видишь ли… Ладно еще не закричал, что участник войны. Могло ведь и такое вылететь…
Надо было уходить, ничего он не мог выстоять. Сейчас не пропустили, после уж точно не пустят. Он понимал это, абсолютно ясно понимал – и не мог себя заставить поворотиться.
– Емельян Аристархыч! – позвал его энергичный, мягко-осиплый, будто шершавистый голос.
Голос был Хваткова, но откуда здесь мог взяться Хватков, и Евлампьев подумал, что ему померещилось или же ослышался – просто позвали кого-то, а ему показалось, что его,и не пошевелился, как стоял, так и остался стоять.
– Емельян Аристархыч! – снова позвал голос, и Евлампьев невольно вздрогнул: въявь это происходило, и звали его, никого другого.
Он сделал над собой усилие, заставил себя видеть – и увидел, что темная громоздкая фигура буквально в метре от него – это Хватков, действительно он, в громадной лохматющей шапке и такой же мохнатой, козлиной какой-то, что ли, шубе.
– А, Григорий…– не в состоянии даже удивиться его появлению здесь, тускло сказал Евлампьев.
– А я дай, думаю, заверну, посмотрю, что тут с елками, завернул – ё-моё, как в войну за хлебом, и вдруг – на: вы стоите! – Голос у Хваткова был возбужденный, веселый, и на последних словах эта его возбужденная веселость прорвалась хохотком.
– Это откуда ты знаешь, какие в войну очереди за хлебом были? – Веселая энергия Хваткова будто переливалась в Евлампьева, и он сам удивился, с какой легкостью дался ему шутливый тон.
– Книги все ж, Емельян Аристархыч, почитываем. В кино ходим. Так что просвещаемся. Вы что, за елкой?
Вопрос его был как напоминание обо всем только что происшедшем, и в груди у Евлампьева сделалось горько и горячо.
– За елкой, Григорий, – сказал он.За елкой…
– А чего так мрачно, Емельян Аристархыч? Что-то я вас не узнаю совсем. Очередь большая, что ли, не хватит? Не стоит оно огорчений! – Хватков снова посмеялся своим перекатистым, словно бы комкастым, будто слепленным из отдельных кусков смехом. – Пошло оно все!..
– Да нет, Григорий…– Евлампьеву было так обидно, так горько, что не получилось удержать это в себе, и сбивчиво, сумбурно, спотыкаясь на словах, рассказывал Хваткову обо всем случившемся здесь, рассказывал – и не мог остановиться.
– Так, ясно, Емельян Аристархыч,– проговорил Хватков, оборачиваясь к забору. – А где он, мильтон тот? Там, на базаре?
До Евлампьева мало-помалу дошло, что Хватков сделал для себя из его рассказа какне-то практические выводы.
– Погоди, ты что?! – схватил он Хваткова за полу шубы. – Григорий, погодите, что вы хотите?
Он не заметил, как назвал Хваткова на «вы».
– А вот поглядим, Емельян Аристархыч! – Хватков отнял его руку от своей шубы. Веселости в его голосе не осталось, он был ртутно-медлителен и тяжел. – Его, суку, порядок блюсти ставят, а он… Сейчас я… – Хватков сделал жест, как бы веля Евлампьеву стоять на месте и ждать его, повернулся и влез в толпу.
Ему не открыли калитку ни на первый, ни на второй стук, тогда он с силой задергал ее и гулко ударил в нее несколько раз ногой.
Спустя мгновение калитка растворилась, выпуская человека с елкой, какое-то время, пока человек пробирался через толпу, елка загораживала Евлампьеву калитку, и когда он снова ее увидел, калитка была закрыта, и Хваткова там не было.
Прошло минуты четыре. Толпа у калитки вновь разбухла, загустела, и голова очереди опять терялась в ней. Несколько раз калитка, визжа, открывалась, выпускала счастливцев с елками, которые им снова приходилось выносить над головой, Евлампьев, вытягивая шею: пытался увидеть через дверной проем Хваткова, но из-за толпы, из-за топырившихся ветками елок это было невозможно.
В очередное визгливое открывание калитки гуськом, один за другим, все разом, вышли те трое. Они продрались сквозь толпу, остановились недалеко от Евлампьева, положили елки на снег и, разгоряченными, довольными, как бы похохатывающими голосами перекидываясь фразами о добытой победе, стали доставать сигареты, чиркать спичками и закуривать. И, закурив, запоглядывали в сторону парня в синтетической коричневой куртке, стоявшего сейчас в своей очереди у забора, тоже заметившего их и напряженно пытающегося смотреть лишь прямо перед собой, и разговор их теперь был только о нем:
– Что, так ему и оставить?
– Не, он у меня сейчас получит!
– Да пусть живет, мужики. Елки при нас, пусть живет.
– Не, получит он у меня все-таки, – сказал тот, что был тогда первым, бросил окурок в сторону и двинулся к очереди, но другие двое его остановили.
– Да загоношит сейчас, хай какой будет! Елки при нас, пусть живет!..
Калитка завизжала снова. Евлампьев посмотрел – с елкой никто не показывался, а из-за голов колышущейся толпы тянулась вверх голова Хваткова, он махал рукой, увидел, что Евлампьев увидел его, и позвал рукой: сюда! Рядом с ним, разглядел Евлампьев, стоял милиционер.
Он поколебался мгновение и пошел.
Сквозь толпу ему было бы не пробиться, но милиционер уже действовал.
– А ну, опять собрались! – кричал он. – А ну, разойдись! Наряд сейчас вызову!
Толпа, похмыкивая, посмеиваясь, поохивая, стала разжижаться, и Евлампьев очутился у калитки.
– Давайте, Емельян Аристархович! – вышел Хватков наружу, взял Евлампьева за плечо и направил внутрь. – Идите выбирайте.
Но сто пятьдесят пятый, звучно шоркнувшись о столб калитки, прыгнул и заступил дорогу. В свалке на базар ввалилось много народу, больше с той поры не запускали, и он все стоял.
– А что без очереди?! – закричал он, переводя бешеный взгляд с Хваткова на милиционера. – Что вы тут блат разводите?! Я тут, понимаешь, с трех часов дуба даю, чтобы мне пропускать?! Блюститель тоже! После меня только, вот так!
Милиционер протиснулся мимо Евлампьева, ухватил мужчину за воротник пальто и рывком вытащил из калитки.
– Похайлай еще! – грозяще проговорил он. – Постыдился бы – пожилого человека не пускаешь, участника войны, защищал тебя, гада!.. Человек стоял, номер на руке… покажите руку! – приказал он Евлампьеву.
Евлампьев, чувствуя себя так, словно его заставляют раздеться догола, снял перчатку и показал ладонь.
– И еше права качаешь! – сказал милиционер сто пятьдесят пятому.Проходи, отец, – повернулся он к Евлампьеву.
Евлампьев зашел, и дверь с визгом закрылась.
– Все! Все в порядке, отец! – сказал у него над головой со смешком голос, и Евлампьев увидел того высокого, с усами продавца в долгополом тулупе, он и закрыл дверь. – Иди выбирай. На любой вкус. Хошь – высокую, хошь – низкую. – Хошь – елку-палку.
Евлампьев медленно пошел в глубь базара. Он все еще чувствовал себя как раздевшийся догола. Надо же: «участник войны… защищал…» – нажал Хватков на все педали. Ладно, Героем Советского Союза не сделал…
Потом, когда он уже стоял в очереди к будке, кассы, возле которой закутанная во множество одежд, еле поворачивающаяся продавшица на глазок, не отнимая от стены высоко торчащего над крышей планки-метра, определяла длину елки и называла цену, выписывая квитанцию, к нему подошел милиционер.
– Ты, отец, это самос… ничего… не держи сердца, – как бы не оправдываясь, а приказывая, косноязычно проговорил он. – В горячке, сам понимаешь. Что деластся-то, видишь?! В горячке, отец, не почему другому… На войне-то тоже так, наверно, бывало, а?
– Бывало, – уводя в сторону глаза, сказал Евлампьесв. Ему было неловко и стыдно. Оттого стыдно, что теперь, когда тот, первый стыд, стыд унижения, прошел, он вдруг сделался как-то по-мальчишески радостно счастлив, что все-таки, несмотря ни на что, он здесь, попал, и елка в руках, кончились хождения, будет теперь праздник для Ксюши.
– На войне оно, наверно, не только так, а и похуже, наверно, еще бывало! – продолжил свою мысль милиционер и, стащив перчатку, протянул Евлампьеву руку. Он был молод, совсем немного за двадцать, – деревенский, наверно, парень, поступивший в милицию после армии из-за городской прописки. – В горячке, отец, из-за того только!
Елок Евлампьев взял три: на себя, Виссариона – как собирался, и на Хваткова. Он не помнил точно, что ему сказал Хватков, подойдя, не мог он тогда ничего упомнить – просто ли Хватков завернул сюда посмотреть на елочную торговлю или хотел покупать, – но на всякий случай решил взять и на него.
Пролезать в калитку с тремя да протискиваться потом через толпу было неудобно, тяжело – да просто не под силу Евлампьеву, он застрял у самого забора, но Хватков вовремя разглядел его, протолкался к калитке, принял две елки и вынес их на простор.
– Фу-у…– отдуваясь, выбрался к нему Евлампьев. – Ну, спасибо тебе! Не ты – так бы и остался ни с чем. – Он поправил свалившуюся на глаза шапку, засунул обратно под пальто вылезший шарф. – Тебе самому нужна елка? А то я, прости, не понял, не в том состоянии был.
– Да вообще-то нужна, конечно, как не нужна? – сказал Хватков. – Но вы не волнуйтесь, я без нее не останусь. Не куплю, так поеду и вырублю – дерите с меня штраф.
