Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц)

«Ладно» это еще не «да». Но «ладно» это все же не «нет». А со Степанычем можно говорить завтра.

Я допил молоко, вымыл кружку под рукомойником и вышел. Постоял на крыльце, посмотрел на солнце, вдохнул запах скошенного поля.

Потом пошел к правлению. Степаныч курил обеденную папиросу в полдень, но утром, до поля, он десять минут стоял у ворот зернохранилища, проверяя наряды на день. Десяти минуты достаточно для одной фразы.

Я нашел его у зернохранилища. Фанерный планшет в руке, карандаш за ухом, кепка на лоб. Рядом два тракториста, ждали наряд.

– Степан Никифорович.

Он обернулся. Посмотрел быстро и цепко. Ждал.

– Матери я сказал.

Прошло всего пару мгновений. Он кивнул. Убрал карандаш из-за уха, сделал пометку в планшете.

– После обеда зайди в контору. Бланк заполним.

Повернулся к трактористам, а я ушел.

Глава 12
Провокация

Вечер теплый и долгий, солнце сидело над лесополосой и не торопилось уходить.

Деревня к семи часам вытекала из дворов наружу, старухи садились на лавочки у калиток, мужики шли к правлению, курить и обсуждать уборочную, молодежь направлялась к клубу.

Клуб по вечерам оживал. Не то чтобы там происходило что-то особенное, кино привозили по субботам, танцы устраивали по праздникам, лекции раз в квартал, приезжал агитатор из района.

Но крыльцо клуба, широкое, дощатое, с перилами, служило деревенской площадью, сюда сходились после ужина, сидели на ступеньках, на перилах, на перевернутых ящиках. Курили, лузгали семечки, слушали транзисторный приемник, если кто-нибудь приносил.

Сегодня приемник принес Колька Рябов. Латвийский, прямоугольный «ВЭФ-202», в кожаном чехле, с телескопической антенной и круглой ручкой настройки.

Вещь дорогая, двадцать семь рублей в магазине радиотоваров, если достать. Колька раздобыл с помощью отца, разумеется.

Приемник стоял на перилах крыльца, настроен на «Маяк», пел Муслим Магомаев, песня «Синяя вечность», негромко, с потрескиванием на высоких нотах.

Компания собралась человек восемь. Колька в центре, на верхней ступеньке, ноги расставлены, локти на коленях.

Тельняшка, кирзовые сапоги, кепка задом наперед. Шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, руки большие, красные, рабочие, хотя работал Колька мало. Отец-председатель ставил его на легкие наряды, а летом и вовсе отпускал «помогать матери».

Рядом двое из его компании, Генка Сорокин, пятнадцать лет, длинный, сутулый, с вечно открытым ртом, и Петька Лунев, четырнадцать, маленький, юркий, смеялся любой Колькиной шутке, как по команде. Свита.

Чуть в стороне, на нижних ступеньках, Витька Мосин, сестры Климовы, еще трое-четверо из деревенских и покровских, пришедших пешком из соседнего села. Надька Климова сидела на перилах, болтая ногами, коса через плечо, лицо равнодушное, но глаза внимательные, все фиксирующие.

Я подошел к восьми. Не к клубу, проходил мимо, шел от конюшни, от Егорыча, через правление, по дороге домой.

Но дорога проходила мимо клуба, и обойти подальше значит показать, что ты избегаешь людей. В деревне такие маневры сразу замечают.

Колька увидел меня первым. Или не первым, но среагировал первым, потому что у Кольки словно антенна настроена на таких как я, как у «ВЭФ-202» на радиоволны.

– О! – Голос громкий, на публику. – Мушкетер идет! Портос! Нет, д'Артаньян! Лех, покажи прием!

Генка хохотнул. Петька засмеялся, высоко, визгливо. Кто-то из покровских хмыкнул, не зная контекста, но поддерживая интонацию.

Колька встал. Подобрал с земли палку, обломок ветки, кривой, короткий, и принял позу. Левая рука за спину, правая с палкой вперед, ноги раскорячены, лицо нарочито серьезное, брови нахмурены.

Карикатура. Грубая, несмешная, но публике хватило. Генка согнулся пополам. Петька захлопал. Даже покровские заулыбались.

– Ха! – Колька ткнул палкой в воздух. – Ха! Ха! – Три укола, каждый сопровождался гримасой и выкриком, как в плохом фильме про мушкетеров. – Защищайся, злодей!

Он развернулся, махнул палкой по дереву, акации у клуба, старой, с вырезанными на коре инициалами. Палка стукнула о ствол и сломалась.

Колька посмотрел на обломок, бросил и вытер руки о штаны. Повернулся ко мне.

– Леха, ну серьезно. Расскажи народу. Ты с кем там у амбара сражаешься? С призраком? Или с дедом Кондратом?

Дед Кондрат это местная легенда, якобы привидение, живущее на чердаке заброшенного дома у колодца. Детская страшилка. Смех раздался еще громче, теперь уже смеялись все, включая покровских.

Витька сидел на нижней ступеньке. Смотрел в землю. Ковырял прутиком щель между досками.

Не смеялся, но и не заступался за меня. Витька не трус, просто реалист. Заступиться за меня и выступить против Кольки значит стать следующей мишенью.

А Витьке тоже всего пятнадцать, как и мне, а не тридцать семь, как мне на самом деле. И его отец не председатель колхоза.

Надька Климова перестала болтать ногами. Сидела на перилах, смотрела на Кольку. Потом перевела взгляд на меня. Лицо непроницаемое, тоже не смеялась.

Я стоял на дороге, в пяти метрах от крыльца. Руки держал вдоль тела. Лицо спокойное.

Внутри ничего нет. Пустота. Не злость, не обида и не стыд. Все-таки тридцать семь лет это много.

Это четыре Олимпиады, которые у меня отняли по злой воле судьбы. Это чиновник федерации, сообщивший по телефону, что летит другой вместо меня. Это допинг-офицер, вежливо протягивающий протокол дисквалификации. И еще тренер сборной, не поднимающий глаз: «Алексей, ситуация изменилась».

Так что шестнадцатилетний хулиган с палкой у клуба это мелочь. Пыль на обочине.

Колька ждал реакции. Любой, злости, слез, оправданий, попытки ударить.

Любая реакция значила его победу: злость значит он меня задел, слезы значит я слабый, а драка значит Кольке по статусу положено мне врезать, а потом пожаловаться отцу, и моя мать потом будет стоять перед Рябовым-старшим с поджатыми губами. Любой ответ означал проигрыш.

Я молчал. Стоял и смотрел. Не на Кольку, мимо, чуть поверх его головы, на афишу клуба: «Суббота, 28 августа. Кинофильм „Офицеры“. Начало в 19:00. Вход 10 коп.» Афиша рукописная, тушью на листе ватмана, буквы ровные, ученические, видимо, завклубом просил написать какую-нибудь школьницу отличницу.

Колька подождал три секунды. Полминуты. Минуту.

Ничего не случилось. Магомаев допел «Синюю вечность», приемник зашипел между станциями.

Генка перестал смеяться, не потому что несмешно, а потому что стало неловко. Петька замолк следом за ним. Покровские переглянулись.

Молчание тоже оружие. Не ответить на провокацию значит сломать ей хребет.

Провокатор работает на энергии ответа, а если ответа нет, он стоит один, с палкой, перед молчаливой публикой, которая через минуту начинает смотреть не на жертву, а на него. И видит не остроумного парня, а человека, безуспешно разговаривающего с тем, кто его не слушает.

Колька почувствовал сдвиг. Не умом, а нутром. Публика начала остывать.

Тогда он добавил провокации. Шагнул к краю ступеньки и наклонился ко мне.

– В Сердобск собрался? На соревнования? – Голос сделался тише и злее. Не для публики, а уже специально для меня. – Тебя там за версту учуют, Громов. Деревню нашу опозоришь. Приедешь и займешь последнее место, и все скажут, вот приперся из Громовки, от Рябова. Папаша мой за колхоз отвечает. А ты его подставишь. Всех нас подставишь

Вот оно. Не насмешка, а уже угроза.

Раз не получилось выставить меня смешным, в ход пошла попытка сделать из меня помеху и позорище. Рябов-старший отвечает за колхоз, за его репутацию, за его показатели.

Мальчик от колхоза на районных соревнованиях это лицо колхоза. Если проиграет, это лицо будет потеряно. Рябов-старший этого не потерпит. Колька транслятор его опасений.

Я посмотрел на него. Пару мгновений. Прямо в глаза, светлые, наглые и самоуверенные.

Лицо крупное, круглое, загорелое, с первым пухом на верхней губе. Шестнадцать лет, сын председателя, под задницей мотоцикл ИЖ-49, в руках приемник «ВЭФ-202». Вершина деревенской иерархии.

Отвернулся и пошел.

Не быстро и не медленно. Обычным шагом, по дороге, мимо правления, к своему дому.

За спиной сначала наступила растерянная тишина. Потом раздался Колькин голос, громкий, для публики: «Вот и весь д'Артаньян!»

В ответ смех, но жидкий, неуверенный. Петька засмеялся один, а вот Генка нет. Приемник нашел волну, зазвучала «Песня о далекой родине» из «Семнадцати мгновений весны», тихо, с помехами.

Витька догнал меня у колодца. Шел рядом, молча, держа руки в карманах.

Не извинялся, не за что. Не объяснял ничего, это не нужно. Просто шел рядом, и это было дороже любых слов.

У калитки мы остановились. Витька посмотрел на меня, как будто снизу вверх, хотя мы одного роста.

– Лех, – сказал он тихо. – Ты чего с ним не подрался?

– Не стоит, – сказал я.

Витька кивнул. Помолчал. Потом сказал совсем тихо:

– А в Сердобск правда едешь?

– Правда.

– Ну… – Он засунул руки глубже в карманы. Покачался с пятки на носок. – Ну, удачи тогда.

Развернулся и пошел к себе, по знакомой тропинке, между лопухами и забором. На полпути обернулся и поднял руку, прощаясь. Просто жест, типа, если что, я здесь, рядом.

Я вошел в дом. Мать уже спала, я слышал ровное дыхание за перегородкой.

Керосиновую лампу зажигать не стал. Сел на кровать в темноте. Сверчок стрекотал за печкой. Вдали послышался треск Колькиного мотоцикла, видимо, поехал кататься, выпустить пар.

Наутро я встал в четыре тридцать. Петух еще не кричал.

На улице серое небо. Я облачился в привычную одежду. Кеды, штаны, рубашка.

Утяжелители привязал к щиколоткам, затянул бечевку в два оборота, завязал узлом.

Пихнул рукомойник снизу вверх, выпил глоток воды, холодной, колодезной. Вышел тихо, придержав калитку, чтобы не скрипнула.

Проселок от Громовки к Хопру, три километра в одну сторону, шесть туда и обратно. Маршрут выученный до каждой кочки и колеи.

Здесь яма, обойти слева, здесь камень, торчащий из глины, не наступать, здесь лужа, оставшаяся от позавчерашнего дождя, обогнуть справа, по обочине.

Первый километр разминочный. Темп шесть минут на километр, медленнее обычного.

Тело тугое после вчерашнего сенокоса, вечерней верховой и утренней рыбалки, мышцы не разогреты, суставы похрустывают. Дыхание три-три, вдох-выдох, носом-ртом.

Стопа на среднюю часть, затем перекат, мягко. Утяжелители шуршат песком, бечевка чуть врезается в кожу над кедами, надо потом подложить тряпку.

Вот на обочине показался километровый колышек, сделанный мой, воткнутый в обочину, с зарубкой ножом.

Второй километр рабочий. Темп пять двадцать, чуть быстрее, тело проснулось, разогрелось, пошел пот, по вискам, по спине, рубашка потемнела между лопатками.

Слева показалось скошенное поле, в валках, я почувствовал запах сена. Поле справа из пшеницы, еще не убранной, колосья тяжелые, золотые, неподвижные в безветрии.

Небо розовеет, солнце еще за горизонтом, но свет уже идет, длинный, косой, каждая травинка на обочине с тенью.

Третий километр к повороту возле реки. Пульс сто сорок, ровный, без перебоев.

Дыхание устойчивое. Ноги работают как надо, утяжелители привычные, тело перестало их замечать на второй неделе, пришлось добавить песка, теперь по пятьсот граммов в каждом, килограмм суммарно. Два с половиной процента от массы тела. Достаточно.

Развернулся. Обратно пошел тем же темпом.

Теперь тоже три километра до финиша, до калитки.

Общее время на глаз, без секундомера должно уйти тридцать две минуты на шесть километров. Раньше мне требовалось сорок четыре минуты.

Прогресс двенадцать минут за пару недель. Двадцать семь процентов. Довольно много.

Это подростковая адаптация, рост ударного объема сердца, капилляризация мышц. Плюс работает техника бега, экономичный шаг и правильная постановка стопы.

И еще ежедневный объем: бег, плавание, сенокос, верховая езда. Тело перестраивается быстро и жадно, как сухая губка, впитывающая воду.

Пятый километр. До Громовки совсем немного. Я уже видел избы, темные силуэты на фоне светлеющего неба, дым из трубы у Федотовых, репродуктор на столбе пока молчит, еще рано.

Сзади, от поворота раздался треск. Характерный, рваный, знакомый каждому в деревне, это работал одноцилиндровый двухтактный двигатель, объем сто двадцать пять кубов.

ИЖ-49, Колькин мотоцикл. Синий, с хромированным баком и треснувшим крылом.

Треск приближался. Быстро, ведь мотоцикл на грунтовке разгоняется до пятидесяти, хоть и трясет, но Кольку тряска не пугает.

Я не обернулся. Держал темп. Стопа – перекат, стопа – перекат, дыхание три-три.

Мотоцикл поравнялся со мной. Колька ехал справа, в полутора метрах, на обочине.

Двигатель тарахтел на низких оборотах, еле тянул на первой передаче, чтобы держать мою скорость. Запах бензина и выхлопа, резкий, горький, ударил в ноздри, перебив утренние ароматы росы и сена.

– Утренняя зарядка? – Голос громкий, хорошо слышен сквозь треск мотора. – Молодец, Леха! Физкультпривет!

Я не поддался на его ложную вежливость и не ответил. Стопа – перекат. Дыхание три-три.

Пульс сто сорок пять, чуть подскочил, не от нагрузки, а от адреналина. Плевать. Не реагировать.

Пульс это физиология, а она управляется дыханием. Надо удлинить выдох, вдох на три шага, выдох на четыре.

Парасимпатическая активация, блуждающий нерв, снижение частоты сердечных сокращений. Через тридцать секунд замедлился до сто сорока. Теперь норма.

Колька газанул. Мотоцикл рванул вперед, обогнал меня, развернулся в пятидесяти метрах, аж грунт полетел из-под заднего колеса и дуга пыли повисла в утреннем воздухе

Поехал обратно, ко мне навстречу. Мы разъехались, Колька слева, я справа, он протянул руку и хлопнул меня по плечу на ходу, несильно, но демонстративно.

– Не спи, д'Артаньян! Враги кругом!

Развернулся снова. Поехал рядом, теперь слева, вплотную, полметра до моего локтя.

Пыль от переднего колеса летела мне в лицо, мелкая, рыжая, набивалась в нос, в рот и в глаза. Я прищурился, но не остановился. Не отвернулся, не ускорился и не замедлился.

Скорость пять двадцать на километр.

– Леха, ну хорош дуться! – Колька перекрикивал мотор. – Я ж по-дружески! Просто интересно, ты правда думаешь, что в Сердобске тебя ждут? Там пацаны из секций, из ДЮСШ, из города. А ты колхозник в кедах. С мешками на ногах. Смешно же!

Он объехал меня кругом, сделал широкую дугу по полю. Мотоцикл подпрыгнул на кочке, Колька крякнул и вернулся на дорогу.

Пыль столбом, я бежал сквозь нее, как сквозь туман, видимость два метра, глаза слезились.

Так прошло пять минут. Колька кружил вокруг, комментировал мои действия, газовал, тормозил, снова газовал.

Мотоцикл чихал синими выхлопами, видимо, масло в смеси, кольца изношены, подумал я машинально, как подумал бы тридцатисемилетний инженер с дипломом МАИ.

Тогда Колька перестал говорить, просто начал молча кружить вокруг меня. Пыль, треск, выхлопы как выстрелы.

Еще несколько минут. Я бежал все также.

Темп тот же. Главное, что пульс сто сорок. Глаза прищурены, рот закрыт, я дышал носом, несмотря на пыль.

Пыль оседает, она не убивает, это просто раздражитель, не более. Это часть тренировки.

На соревнованиях бывает ветер, дождь или жара. Попадается судья, который смотрит не туда. Или чиновник, который звонит за сутки до вылета.

Бывает допинг-офицер с протоколом, который хочет отстранить тебя от соревнований. Я же говорил, что Колька на мотоцикле это мелочь. Пыль на обочине.

Колька сделал еще круг. Широкий, по полю, и вернулся, уже медленнее, по-прежнему без комментариев. Молча ехал рядом.

Смотрел на меня. Я чувствовал взгляд, сбоку, на уровне груди, потому что Колька сидел на мотоцикле ниже, чем когда я бежал в полный рост.

Затем он газанул. Поехал вперед, по прямой, к деревне. Мотоцикл затрещал, удаляясь, пыль за ним повисла длинным рыжим хвостом, и начала оседать.

Наконец-то наступила тишина. Треск мотоцикла раздавался далеко, у деревни, потом послышался за домами, и наконец совсем пропал.

Я бежал все также. Пыль осела на лице, на рубашке и на утяжелителях. Во рту привкус земли и бензина. Глаза красные, слегка слезились. На ресницах тоже пыль.

Но темп не упал ни на секунду. С четвертого по шестой километр – ровный, стабильный, скорость пять двадцать километров в час, как метроном.

Добежал до калитки. Остановился. Руки на колени, старался восстановить дыхание. Пульс сто десять через минуту, надеюсь будет девяносто через пару минут. Тогда это будет нормально.

Я снял утяжелители. Повесил на перила крыльца.

Умылся под рукомойником, долго, тщательно, смывая пыль с лица, с шеи, вытаскивая даже из ушей. Вода холодная, чистая, колодезная. Прополоскал рот, сплюнул.

За забором у тети Паши тишина. Рано, еще спит.

Мать вышла на крыльцо. Посмотрела на меня, мокрого, усталого, с красными глазами.

– Что с глазами? Ты что, ревел?

– Пыль. Ветер поднял.

Она посмотрела на дорогу, пустую, тихую, в утреннем свете. Ветра не было. Ни дуновения. Тополя у правления стояли неподвижно, флаг на крыше правления обвис.

Ничего не сказала. Ушла доить Зорьку.

На крыльце остались мокрые грязные утяжелители. Рядом ведерко с удочкой. Рыбалка сегодня после бега. Потом опять сенокос.

Затем плавание. Через день к Митричу, стрелять, еще через день к Егорычу, сорок минут шагом на Орлике.

До соревнований осталось совсем немного.

Глава 13
Два удара

Вода в Хопре в начале сентября остыла до четырнадцати градусов. Днем еще терпимо, после обеда, когда солнце прогревает отмель, можно зайти и поработать двести-триста метров.

Вечером уже зябко, но терпимо. Ночью другое дело.

Я полез в реку в одиннадцатом часу. Дурость, если разобраться.

Днем не успел, утром тоже, школа с семи тридцати, четыре километра до Покровки, столько же обратно, потом огород, полчаса с кирпичом на вытянутой руке, в конце бег.

Плавание осталось на вечер, а вечер растянулся, мать попросила починить шесток у печи, половина кирпича раскрошилась, надо замазать глиной. Затем Зорька не давалась доить, мать промучилась сорок минут, я держал корову за рога.

Когда все закончилось, уже давно стемнело. Репродуктор у дома правления уже отыграл гимн и замолк.

Окна в избах погасли, только у Мосиных горел свет в сенях, Витькина мать стирала, из открытой двери тянуло запахом хозяйственного мыла.

Я взял рубашку, запасные штаны и пошел к реке.

Ночной Хопер в сентябре это темная, тяжелая вода с запахом ила и прелого листа. Ивы свесились до поверхности, их не видно, только слышно, как ветки шуршат по течению. Над рекой низко стелился туман, белый, холодный, оседающий на лице мелкой влагой.

Зашел по пояс. Кожу стянуло мгновенно, гусиная дрожь прошла от бедер до затылка.

Четырнадцать градусов далеко не те двадцать два, что в июле. Тело не хотело идти в воду. Тело хотело чтобы я выскочил на берег, вытерся, согрелся и лечь под теплое одеяло.

Оттолкнулся и поплыл. Кроль, локоть поднимается высоко, выдох в воду.

Первые пятьдесят метров терпимо, дыхание ровное, руки тянут нормально. Через сто начала сводить правую икру, несильно, намек на судорогу. Я растянул стопу на себя, прогреб еще двадцать метров и развернулся.

Двести метров, два подхода. На берегу вытирался запасной рубашкой, стуча зубами от холода.

Руки тряслись. В темноте не видно ни берега, ни воды, только белый туман и звезды над головой, яркие, сентябрьские, без городской засветки.

Пробежал три километра до дома трусцой, чтобы согреться. Лег. Заснул.

Утром проснулся от того, что не мог вдохнуть полной грудью.

Не задохнулся, нет. Воздух шел нормально, легкие наполнялись, но справа, в нижней части грудной клетки, при каждом глубоком вдохе возникала боль. Тупая, тянущая, как будто кто-то прижал к ребрам горячий утюг и держал не отпуская.

На выдохе боль уходила. На вдохе возвращалось.

Я сел на кровати. Панцирная сетка звякнула. Попробовал вдохнуть медленно, через нос, до упора.

На три четверти вдоха боль усилилась, резко, как удар. Я выдохнул. Подождал. Попробовал еще раз. То же самое.

В школу шел четыре километра и дышал поверхностно, мелкими глотками, как собака в жару. Витька шагал рядом, рассказывал что-то про новую учительницу по химии, рыжую, молодую, из Саратова, строгую до невозможного.

Я кивал и считал шаги. На каждый двадцатый пробовал глубоко вдохнуть. Боль не уходила.

На третий день пошел к фельдшеру.

Не к Анне Ивановне в деревенский медпункт, та бы сразу рассказала матери в тот же вечер, а в район, в Сердобск, в поликлинику на улице Кирова. Поехал на попутном молоковозе, как тогда, в июле.

Только теперь дядя Гриша в кабине курил по-настоящему, не жевал мундштук, а затягивался. Дым в кабине стоял сизый, густой, я старался не кашлять.

Поликлиника находилась в одноэтажном здании, побеленном известью, с крыльцом в три ступени и вывеской «Сердобская районная поликлиника». Внутри меня встретил запах карболки, хлорки и чего-то кислого, больничного.

Линолеум на полу стертый, стены покрашены масляной краской, зеленый низ, белый верх, граница по деревянной рейке. Очередь из шести человек, пожилые женщины, мужик в ватнике с перебинтованной кистью, молодая мать с грудным ребенком на руках.

Фельдшер принял через сорок минут. Семен Аркадьевич, худой, лет пятидесяти пяти, в белом халате с пожелтевшими лацканами, очки на кончике носа, за ухом карандаш. Руки сухие, жилистые, с коротко стриженными ногтями.

– Раздевайся. На что жалуешься?

Я снял рубашку. Ребра привычно торчали наружу, но уже не так, как в июле.

Мышцы на животе обозначились, предплечья уплотнились, плечи стали чуть шире. Два месяца тренировок. Тело менялось, медленно, но все-таки менялось.

– Боль при глубоком вдохе, – сказал я. – Справа, в нижней части грудной клетки. Уже три дня.

Семен Аркадьевич надел стетоскоп. Приложил холодную металлическую головку к груди.

Сказал: «Дыши». Я задышал как собака.

Головка стетоскопа перемещалась к ребрам, под лопатку, на спину, снова вперед. Фельдшер слушал молча, с закрытыми глазами, чуть наклонив голову, как радист, ловящий слабый сигнал.

Потом пальпация. Сухие пальцы прошли по ребрам, надавливая точечно, по костям, в межреберье. При нажатии на шестое-седьмое ребро справа я дернулся.

– Тут?

– Да.

Он снял стетоскоп, повесил на шею. Снял очки, протер полой халата и надел обратно.

– Когда началось?

– Три дня назад. После купания.

– В речке?

– В Хопре.

– Ночью, небось?

Я промолчал. Он кивнул, как человек, получивший то что и так ожидал услышать.

– Плеврит, – сказал Семен Аркадьевич. Голос ровный, без драмы, констатирующий, как у Степаныча, когда тот говорил что «скоро дождь будет». – Воспаление плевры, оболочка вокруг легких. Не пневмония, до нее не дошло, но рядом ходишь. Полез в холодную воду, переохладился, организм молодой, но слабый, грудная клетка неразвитая, и вот тебе результат.

Он выписал рецепт на серой бумаге, химическим карандашом, почерк врачебный, неразборчивый.

– Покой. Тепло. Горчичники на ночь. Теплое питье. Аспирин, одна таблетка три раза в день. Никакой нагрузки. Никакого плавания, бега или подъема тяжестей. Две недели минимум.

Он протянул рецепт через стол. Я взял бумагу. Посмотрел на нее.

Две недели. Соревнования пятнадцатого-двадцатого сентября. Сегодня третье.

Две недели покоя это до семнадцатого. Из четырех недель до старта две вычеркнуты начисто.

– На ногах не переноси, – добавил Семен Аркадьевич, уже глядя мимо меня, в окно, где за тополями виднелась крыша райкома. – Если перейдет в пневмонию, то не неделями будешь лежать, а месяцами. Мать предупреди.

Я надел рубашку. Застегнул пуговицы, пальцы слушались, руки не дрожали.

Поблагодарил. Вышел в коридор. Линолеум скрипел под кедами. В коридоре пахло хлоркой и вареной капустой из столовой напротив.

На улице стояло бабье лето. Солнце грело, тополя на Кирова начинали желтеть, золотые, с бурыми краями листья кружились и ложились на асфальт.

Женщина с авоськой шла мимо, в авоське белый батон и бутылка кефира. У магазина «Культтовары» витрина с будильниками, тремя гипсовыми статуэтками и стопкой тетрадей в клетку.

Обратную попутку я ждал на выезде из города сорок минут. Доехал на «ЗИЛе» с мешками комбикорма, сидел в кузове, на мешках, трясся и дышал мелко и часто. Боль в боку возвращалась при каждой кочке.

Домой пришел к пяти. Мать на работе, в конторе. Сел на кровать. Достал тетрадь.

Открыл на странице с графиком. Столбцы цифр за два месяца, аккуратные и ровные. Бег тысяча метров за три минуты пятьдесят две секунды. Подтягивания девять раз.

Плавание четыреста метров свободным, восстановление девятнадцать секунд. Стрельба у Митрича тридцать два из пятидесяти, уже стабильно. Метание гранаты на двадцать девять метров. Вес уже сорок шесть килограммов.

Все шло вверх. Каждая неделя и строчка прибавляли секунды, метры, килограммы. Кривая росла ровно и уверенно, как температурный график на стене в конторе матери.

Теперь кривая пойдет вниз.

Я закрыл тетрадь. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Рецепт от Семена Аркадьевича спрятал в карман, мать увидит, задаст вопросы, потом наложит запрет, а это конец всему, что я планировал.

На следующее утро я вышел на пробежку. Не в полную силу. Трусцой, шаркающим шагом, по обочине проселка, мимо скошенных полей и стогов, уже слежавшихся и потемневших от сентябрьских дождей.

Первый километр прошел нормально. Дыхание неглубокое, короткие вдохи и выдохи. Боль в боку тлела, не вспыхивала.

На втором километре попробовал ускориться, перейти с шести минут на пять. Ребра тут же напомнили о себе, я ощутил острый укол в правом боку, как шилом. Пришлось сбросить темп и дотрусить до поворота.

Три километра вместо шести. Пять минут сорок секунд чтобы пройти километр вместо четырех минут пятидесяти. Минус пятьдесят секунд.

Я стоял у обочины, наклонившись и держа руки на коленях, считал пульс по сонной артерии. Восстановление заняло тридцать четыре секунды. Неделю назад занимало двадцать.

Подтягивания на суку за огородом, смог только семь раз. Минус два от максимума.

На восьмом потянул грудную мышцу справа, боль полоснула от подмышки до пояса. Я спрыгнул на землю и стоял, пережидая пока пройдет.

Вечером я отметил результаты в тетради на столе. Керосиновая лампа, тени по стенам.

Бег только три километра, за пять минут сорок секунд. Подтягивания только семь раз. Плавание прочерк. Стрельба тоже прочерк, Митрич уехал в район за порохом.

На пятый день температура поднялась до тридцати семи и двух. Горчичники, аспирин, горячее молоко с медом.

Мать все-таки заметила мое состояние, но рецепт еще не видела. Услышала, как я кашляю ночью, сухо, лающе, сквозь сон.

Утром положила ладонь на лоб, молча, как тогда, в первый день, когда я очнулся на покосе. Ладонь сухая, прохладная и жесткая.

– Боже, да у тебя же температура, – сказала она. – К Анне Ивановне пойдем.

– Я у фельдшера в Сердобске уже был. Подозрение на леврит. Лекарства прописал, рецепт в кармане куртки.

Она долго смотрела на меня. Потом молча достала рецепт из куртки, прочитала, сложила и положила на полку, рядом с аптечкой. Аптечка это жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное», внутри бинт, зеленка, аспирин и горчичники в бумажном пакете.

Неделю я лечился и тут же тренировался вполсилы. Утром три километра трусцой вместо шести.

Темп шесть минут на километре, как пенсионер, с позором и хриплым дыханием. Ноги могли быстрее, а вот легкие нет.

Подтягивания всего пять-шесть раз, через силу, через тянущую боль в правом боку. Плавание пришлось оставить, Хопер остыл до двенадцати градусов, лезть в воду с плевритом означало мгновенную пневмонию.

Каждый вечер записывал результаты тетрадь. Цифры заставляли сердце сжиматься.

Показатели неумолимо падали. Не обвалились катастрофически, а медленно, упрямо сползали вниз.

Как песок по склону, горстями. То, что я набирал неделями, теперь уходило за считанные дни. Тело, недополучало кислорода и начало терять наработанное.

Кривая на графике в тетради, нарисованная карандашом от руки, впервые за два месяца пошла вниз.

Но это еще не все

В конце недели Степаныч пришел к нам вечером. Без предупреждения и звонка, хотя звонить некуда, телефонов в Громовке нет.

Просто открыл калитку, прошел по тропинке и поднялся на крыльцо. Мать сидела в горнице, штопала чулки при лампе. Я за столом, с тетрадью.

Степаныч вошел, снял кепку, кивнул матери. Не сел. Стоял у порога, мял кепку в руках, что на него непохоже.

Степаныч обычно ничего не мнет, руки у него всегда заняты делом или спокойно висят вдоль туловища.

– Нина. Лешка. – Голос ровный, но тише обычного. – Я сегодня в Сердобске задержался, зашел в спорткомитет. С направлением.

Направление от колхоза «Заря» через общество «Урожай» на районные соревнования по многоборью ГТО. На бланке, с печатью и подписью Рябова, все как положено. Степаныч оформил две недели назад, когда я принес ему заявление, и повез в район.

– Они потребовали справку из школы, – сказал Степаныч. – С подписью директора. Возраст участника, класс и печать школы. Стандартная процедура, говорят, для всех одинаковая.

Он замолчал. Мять кепку перестал, положил на лавку у двери. Мать подняла глаза от штопки, иголка замерла в воздухе.

– Я зашел в Покровку, к Борису Михайловичу. Попросил выписать. Он выписал.

Снова пауза. Степаныч не торопился. В своей манере раскладывал факты по порядку, одно за другим, без спешки, как кирпичи в кладке.

– Справку в спорткомитет я отвез. Инспектор посмотрел. – Степаныч вздохнул. Коротко, через нос. – А потом говорит не положено.

Он замолчал. Сверчок за печкой утих, как будто тоже слушал. За окном на столбе у правления темнел уснувший репродуктор. Керосиновая лампа тихо потрескивала.

– Как так не положено? – спросила мать. Голос ровный, бухгалтерский, без эмоций.

– По возрасту, – ответил Степаныч. – Соревнования по второй ступени ГТО, для юношей. Возрастная группа пятнадцать-шестнадцать лет. Лешке пятнадцать, он проходит. Но по нормативам нижней группы у него результаты на старшую, а в старшую, шестнадцать-семнадцать лет, он не попадает по дате рождения. Месяца не хватает.

Он объяснил это просто, по-деревенски, но суть я понял мгновенно.

Нормативы ГТО второй ступени делились на подгруппы. В младшей подгруппе нормативы мягче, но для зачета на соревнованиях районного уровня требуется подтверждение минимума.

В старшей подгруппе нормативы жестче, но минимальный порог ниже. Я оказался на стыке, по фактическим результатам дотягивал до старшей группы, но по паспорту проходил только в младшую, а в младшей на соревнования такого уровня не набирал минимальный квалификационный норматив по бегу. Дьявол кроется в деталях, в одной строчке таблицы, в столбце с датой рождения.

Борис Михайлович, директор покровской школы, выписал справку честно, как и положено педанту. Дату рождения указал реальную, не завысил и не занизил. Девятый класс. Печать круглая, синяя, подпись с завитком. Все по правилам.