Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 49 страниц)

– Какой запас над Голубевым после стрельбы?

– Очков двадцать пять‑тридцать по ЕВСК. В беге это секунд двадцать‑двадцать пять. То есть ты можешь отдать Голубеву в беге до двадцати секунд и остаться вторым. Если уступишь больше, станешь третьим.

* * *

На четвертый, последний день прошли бега. Стадион при комплексе, расчищенная гаревая дорожка под февральским снегом. Полторы тысячи метров, общий забег.

На старте собрались все сорок восьми участников. Лидеры по сумме Терентьев, я и Голубев, дальше остальные.

Перед стартом подошел Голубев.

– На зональных ты меня прошел темпом с первого круга, – сказал он. – Я это учел. Сегодня я не дам тебе диктовать темп. Я сам пойду высоко с первого круга. Посмотрим кто кого.

Я кивнул.

– Это будет интересно.

Он отошел к своей дорожке.

Мы встали на старт.

– На старт. Внимание.

Раздался выстрел.

Голубев ушел вперед с первых метров, сразу дал высокий темп, как и обещал. Длинный шаг, мощный накат.

Терентьев пошел за ним, он фаворит, его держали большие очки в фехтовании и плавании, хотя в беге он тоже был силен.

Я не пошел за Голубевым. На зональных я диктовал темп сам, быстро пошел с первого круга.

Но там я обошел Голубева на стратегии. Сейчас он эту стратегию хорошо знал, он сам пошел быстрым темпом.

Тащиться за ним значило сесть к нему на хвост и развалиться на дыхалке, то есть сделать то самое, чем он меня пугал в декабре.

Я пошел своим темпом. Расчет был другой, мне не нужно обгонять Голубева, просто надо удержать его в двадцати секундах.

Я бежал ровно, держа Голубева в поле зрения впереди, не давая ему оторваться больше критического разрыва.

Мы миновали первый круг. Голубев бежал впереди на пятнадцать метров. Терентьев между нами, следовал за Голубевым.

Второй круг. Голубев прибавил еще, увеличив разрыв до двадцати метров.

Я держал темп, считал в голове секунды, двадцать метров на этой скорости это секунд восемь‑десять разрыва. Пока что в пределах запаса.

Вот мы вышли на третий круг. Голубев пошел в отрыв сильнее. Разрыв увеличился до тридцати метров. Это уже секунд двенадцать‑пятнадцать. Запас таял как снег в пустыне.

Я начал прибавлять скорость, но не финишным рывком, а длинным накатом.

Сократил разрыв с Голубевым обратно до двадцати пяти метров. Бок справа давал о себе знать, я дышал часто, стараясь контролировать дыхание.

Последний круг. Голубев пошел в рывок, тот самый поставленный финиш, которым он меня так пугал. Длинный шаг, раскрытые плечи, мощный накат на последних трехстах метрах.

Разрыв между нами начал расти, тридцать метров, тридцать пять.

Я ответил, прибавил еще, держась на пределе. Но финишного рывка против Голубева у меня не было, у меня ровный накат, а не взрывной финиш. Разрыв я не сократил, только удержал от дальнейшего роста.

Наконец мы достигли финиша.

Арбитр стоял с секундомером у финиша:

– Терентьев четыре тридцать восемь. Голубев четыре и сорок. Громов четыре пятьдесят семь.

Я отдал Голубеву семнадцать секунд, не превысив норму. На финише я согнулся, держа руки на коленях, дыша через горло и держа горящий бок. Голубев тоже стоял рядом, тяжело дыша как собака в жаркий день.

Лев Борисович подошел, быстро считая очки в блокноте. Наконец посмотрел на меня.

– Семнадцать секунд. По ЕВСК это двадцать‑двадцать два очка. Твой запас над Голубевым после стрельбы был двадцать пять‑тридцать. – Он посчитал еще раз, проверяя цифры. – Мы на грани, но очень близко. Ждем официальный протокол.

В фойе комплекса, через сорок минут, главный судья зачитал итоговый протокол первенства РСФСР среди юниоров.

Зал набит битком, собрались все сорок восемь участников, тренеры, представители команд и местная пресса.

– Первенство РСФСР по современному пятиборью среди юниоров, Горький, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. По сумме пяти видов, по таблице ЕВСК, личное первенство.

Пауза.

– Первое место – Терентьев Игорь, город Москва, ЦСКА.

Раздались громкие аплодисменты.

– Второе место…

Он снова сделал многозначную паузу. Я стоял рядом с Львом Борисовичем. Голубев замер через несколько человек, тоже со своим тренером.

– Второе место Голубев Андрей, город Горький, «Локомотив».

Зал взорвался аплодисментами, свистом и криками, все‑таки тут много местных, горьковских. Свой взял второе место на республиканском первенстве.

– Третье место Громов Алексей, Пензенская область, ДЮСШ облспорткомитета.

Хлопки в мою честь раздались ровные, без накала.

Третье место. Бронза.

Лев Борисович рядом нисколько не изменился в лице. Голубев обошел меня в беге ровно настолько, чтобы перекрыть мой запас после стрельбы. Семнадцать секунд при критическом пороге, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место, и не хватило мне, чтобы удержать завоеванный результат. Всего несколько очков по ЕВСК сыграли свою роль.

Меня вызвали на пьедестал. Третья ступень. Бронзовая медаль на ленте, с гравировкой первенства РСФСР и грамота за третье место.

Я поднялся на ступень, наклонил голову и медаль легла на грудь.

Терентьев стоял на верхней ступени, Голубев на второй

Голубев повернулся ко мне со своей ступени и подал руку.

– Чисто прошел, – ответил я. – Поздравляю.

– Ты меня по фехтованию пустил вперед на сто очков. Шпага не твое дело. – Голубев смотрел мне в глаза. – Был бы ты на шпаге как на рапире, мы бы тут с тобой за золото бились, а не за второе место. У тебя в остальных видах все сильнее. Фехтование тебя срубило.

– Знаю.

– Через год приезжай, подготовься на шпаге хорошенько. Тогда и поговорим.

Терентьев со своей ступени тоже подал мне руку, по‑чемпионски, без лишних слов. Прошлогодний первый чемпион, в этом году он подтвердил свое звание. Фаворит, прошедший ровно, без провалов.

После награждения, фотографирования и прочих церемоний мы собрались уезжать вечерним поездом обратно в Пензу. Лев Борисович собрал команду.

В раздевалке, пока я переодевался, он сел рядом.

– Третье место на первенстве РСФСР. На шпаге, на которой ты почти не тренировался. – Он говорил с улыбкой. – Ты понимаешь, что это такое?

– Ну да, это третье место, не первое, к сожалению.

– Дурачина, это ведь бронза республики. Из сорока восьми лучших юниоров России ты третий. В первое свое республиканское первенство, без Никитина. – Лев Борисович с улыбкой смотрел на меня. – Любой тренер в стране подписался бы под таким результатом для ученика твоего возраста. Это не поражение. Это очень сильный результат с провальным фехтованием.

– Я привык выигрывать.

– Ну что же не всегда так получается. – кивнул Лев Борисович. – Ты проиграл первый раз. Это полезнее золота, Громов. Золото расслабляет. Ты теперь точно знаешь, где твои слабые места. Год работаешь над шпагой и эта бронза превратится в золото на следующем первенстве.

Он встал.

– Никитину расскажешь сам, когда вернемся. Я отправлю ему результат телеграммой сегодня, чтоб не ждал в неведении. Он тебе сделает разбор при встрече.

В поезде обратно я снова открыл тетрадь. Записал результаты и детали соревнований.

За окном поезда тянулась темные поля под снегом, кое‑где плыли редкие огни. Дягилев спал на верхней полке. Лев Борисович напротив читал газету при свете ночника.

Бронзовая медаль лежала в коробочке в портфеле.

Глава 21Шпага

В Пензу мы вернулись утренним поездом. На вокзале Пенза‑I было сыро и серо, февраль сходил, под ногами на перроне таял ноздреватый снег, перемешанный с угольной крошкой.

Лев Борисович пересчитал команду в последний раз, раздал паспорта и отпустил нас. Дягилев с двумя другими пошли к трамваю, я к автобусу на Кирова. Бронзовая медаль в коробочке лежала в портфеле, между страницами тетради и всю дорогу от Горького я ее не доставал

Чемодан занес в общежитие, переоделся, умылся с дороги. Архипов был на тренировке, в комнате привычный порядок: заправленная койка, учебник по плаванию корешком вверх на столе, форма «Динамо» на спинке стула.

Я не стал ложиться, хоть и не спал толком в ночном поезде. До среды, до часов посещения в больнице, оставалось полдня.

Я съел в столовой ДЮСШ поздний обед по талону, вернулся в комнату, открыл тетрадь и до четырех часов переписывал начисто горьковские записи, по дисциплинам, очкам, местам, чтобы во время разговора с Никитиным держать все цифры под рукой.

В четыре пошел на улицу Лермонтова.

Областная клиническая встретила тем же запахом, что и в январе: карболка, хлорка, поверх них вареная капуста из кухни в конце коридора. Я сдал пальто в гардероб, надел казенный халат с завязками на спине, поднялся на третий этаж.

Нянечка в окошке записала меня в журнал, не спрашивая фамилию, за полтора месяца уже запомнила.

Никитин в этот раз сидел не в кресле у окна, а на стуле у стола в торце палаты, одетый в свой серый свитер, без больничного халата. Перед ним на столе лежала развернутая газета, рядом тонкая книжка Тютчева с золотым обрезом и телеграмма, бланк с наклеенными полосками текста. Телеграмма Льва Борисовича, отбитая из Горького в день финала.

Он поднял на меня глаза, кивнул на табурет напротив.

– Выписывают через неделю, – сказал он первым делом, заметив, что я смотрю на его одежду. – Уже разрешают одеваться, ходить по отделению. Сердце, говорят, дало рубец, держится. – Он отодвинул газету. – Садись. Ты взял бронзу. Давай рассказывай. По порядку, не торопясь. Я тут не на дорожке стою, времени у меня много.

Я сел, положил тетрадь на колени открыл на нужной странице и стал рассказывать.

Начал с фехтования. С того, как утром перед боями Лев Борисович за полчаса поставил мне в первом приближении укол в руку с оппозицией, единственное, что успели добавить под шпагу за то утро.

С первого боя в группе, с ростовским, где я пошел в привычном рапирном рисунке, провалил его атаку, достал в корпус и одновременно получил укол в незакрытую кисть. Рассказал все как есть без остатка.

Никитин слушал молча, не перебивая и не уточняя. Только один раз, на месте про двойные уколы, чуть качнул головой, не упрекая, а отмечая про себя.

Я перешел к плаванию, конкуру и стрельбе, где отстрелял сорок восемь из пятидесяти, лучший результат из нашей тройки, без помех, в строгой тишине. К бегу, где я отдал Голубеву семнадцать секунд, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место.

Когда я закончил, Никитин помолчал. За окном палаты серел поздний февральский день, на больничном дворе на скамейке лежал мокрый, оседающий снег.

– Где проиграл, понял? – спросил он наконец.

– На фехтовании. Шпага не пошла.

– Правильно. – Он кивнул. – Я тебе в январе говорил, что месяц на шпагу мало. Ты это подтвердил на деле, в Горьком, своими руками. Теперь у тебя есть не только мои слова, а собственный опыт. Это дороже. – Он подвинул к себе тетрадь, посмотрел на мою запись. – До следующего республиканского первенства год. Это время мы изучаем шпагу. Это твоя главная работа на сезон. Стрельбу, конкур, плавание, бег держишь на уровне, не роняешь. А шпагу поднимаешь с нижней трети, где ты был в Горьком, до первой пятерки. Тогда с твоими сильными видами ты на следующем первенстве уже не будешь третий. Ты будешь биться за золото. Запиши это как главную задачу. Покажешь мне через неделю, как выпишусь.

Я сделал как он сказал и записал. На чистой строке, печатными: «Главная задача шпага. С нижней трети до первой пятерки». Никитин посмотрел, как я пишу, и больше про Горький не сказал ни слова.

Через неделю его выписали.

На работу он вышел не сразу в полную силу, доктор разрешил поначалу по полдня, и первые две недели Никитин появлялся в ДЮСШ к обеду, сидел в тренерской до вечера, вел разборы, но на манеж и в бассейн не ездил, берег сердце.

Похудевший, с серым еще лицом, он двигался медленнее прежнего, по лестнице поднимался с остановкой на площадке. Но блокнот снова был в левой руке, пустой правый рукав привычно подколот булавкой у плеча. На людях он его опять заправлял, как до больницы, и только я знал, что в палате он его не подкалывал.

К концу марта он вышел на полный день.

Первое, что он сделал, вернувшись по‑настоящему, это собрал на своем столе под зеленой лампой все бумаги разом, мою тетрадь, годовой план Льва Борисовича по фехтованию, и свои собственные расчеты, которые вел в больнице на листках левой рукой.

Свел все в один план на год. Я сидел напротив и смотрел, как он раскладывает листки по столу, сверяет и прикидывает.

– Шпага, – сказал он, когда разложил. – Распишем не наскоком, а по этапам, по порядку. Первое это физика. Кисть и предплечье под тяжелое оружие. Шпага весит до семисот семидесяти граммов против четырехсот пятидесяти на рапире. Почти вдвое тяжелее. Твоя кисть поставлена под небольшую тяжесть – винтовку с упором и рапиру. Под тяжелую шпагу на длинном бою твоя кисть не натренирована, садится к четвертому поединку, острие начинает плыть. Так и было в Горьком, посмотри свои записи, последние твои бои хуже первых. Это техника тебя подвела, а кисть.

– Да так и есть, – подтвердил я. Так оно и было.

– Значит, ставим выносливость кисти под вес, который тяжелее боевого. Это месяцы работы, не недели. Второе техника шпаги, отдельная от рапирной, будем изучать заново. Третье перенос техники в живой бой, против клинка, не на стенке. По порядку, не перескакивая. Перескочишь этап, получишь вторую бронзу.

Физику кисти мы начали немедля, когда сошел снег и стало можно работать с открытым окном в зале, чтобы не задыхаться от нагрузки в духоте.

Лев Борисович с Никитиным расписали отдельный блок, после основной тренировки, каждый день по двадцать минут, на кисть и предплечье, под весом тяжелее боевой шпаги. Никитин достал из старого инвентарного шкафа тренировочный клинок с тяжелой гардой, навинтил на нее свинцовую насадку, и шпага стала весить килограмм с лишним, почти вдвое тяжелее боевой.

Эту утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке в боевой стойке, на время. В первый день всего сорок секунд, рука падала сама, предплечье сводило судорогой.

Лев Борисович стоял рядом с секундомером, как Крюков когда‑то в первый день в спортзале ПТУ и записывал время. Через неделю я держал минуту.

Через две недели полторы минуты. К концу мая три минуты на вытянутой руке, без дрожи в острие.

Потом пошли уколы утяжеленной шпагой в мишень на стене, не на технику, а для развития выносливости. Сто уколов подряд, рука между уколами не опускается, держит клинок на весу.

Кисть к концу этой сотни горела ровным жгучим жаром и это знакомое ощущение. Так же горели ладони в слесарной мастерской ПТУ от напильника, сотни движений за час, нажим на ходе вперед.

Только теперь жгло не там, где я держал напильник, а глубже, в тех мышцах предплечья, что ведут острие на длинной руке и держат его в линии.

К физике добавились эспандер и пластилин. Эспандер кистевой Никитин дал жесткий, армейский, тугой, сказал делать по двести сжатий каждой рукой утром и вечером.

Первые дни пальцы к ночи не разгибались до конца, я отмачивал их в горячей воде в умывальной. Пластилин Лев Борисович принес сам, кусок, серый, заскорузлый, велел разминать по вечерам пальцами вооруженной руки, для развития мелких мышц. Тех, что ведут острие тонко, не грубой силой, а чувством.

Я сидел вечерами за столом в комнате на Кирова и мял пластилин, пока Архипов читал свой учебник по плаванию и щелкал, как и зимой, моим стрелковым тренажером, когда я переходил к пистолету.

К июню кисть переменилась. Утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке пять минут. Боевая после нее ложилась в руку легкая, как рапира.

Во время длинного боя из восьми поединков кисть больше не горела к четвертой схватке, острие держало линию до последнего укола в последнем бою.

Технику шпаги ставили параллельно с физикой, не дожидаясь, пока кисть дойдет до конца, по средам у Льва Борисовича в зале и по выходным отдельными занятиями, которые Никитин выкроил в плане за счет легких дней.

И вот тут, на технике, проявилось то, что я хотел скрыть, но Лев Борисович и Никитин сразу заметили.

На рапире я отработал целый год, и сделал это хорошо. Контратака в темп, провал атаки и встреча на возврате, слияние защиты с ответом в один темп, все это я в свое время принес из той, прошлой жизни, где фехтовал не один десяток лет.

Только фехтовал я там шпагой. Пятиборье в будущем всегда проводилось шпагой, рапиры в нем нет.

Когда в новой жизни, полтора года назад, меня поставили на рапиру по упрощенной юниорской программе, а упрощали ее везде, в районе и на области, я использовал свои навыки шпаги для рапиры. Обрезал навыки под правила, приоритет атаки, которого нет на шпаге, поражаемый корпус и легкий клинок.

Это была шпага, сжатая под рапиру. И сжатая удачно, рапира давалась мне легко, я не проигрывал боев на областных и зональных соревнованиях.

Теперь, на шпаге, сжимать ничего не требовалось. Можно разворачивать арсенал целиком, со всеми навыками, которые я знал из прошлой жизни.

Беда только в том, что новое тело их почти забыло.

Год работы на рапире въелся в молодые мышцы несмываемой привычкой. Рука сама шла в корпус и не прикрывала кисть, на рапире кисть не поражается, там это незачем.

Рука сама работала в таком приоритете, не закрываясь на контратаке. На рапире приоритет атакующего прощал открытую контратаку, на шпаге за нее приходилось платить двойным уколом.

Шпажные движения, которые в прошлой жизни намертво сидели в мышечной памяти взрослого пятиборца, в этом теле приходилось ставить заново, поверх слоя навыков работы на рапире. Головой я их знал все до единого. Тело должно было вспоминать с трудом, один за другим.

Вот это и оказалось настоящей работой. Не выучить заново, а вспомнить навыки и перенести в новое тело.

На первом же занятии по чистой технике, в начале мая, я показал Льву Борисовичу укол в руку с оппозицией. Не в первом приближении, как он наскоро ставил мне утром перед Горьким, а полностью, с переводом, захватом чужого клинка в свою линию и закрытием собственной кисти гардой в момент укола. Лев Борисович остановил занятие на середине.

– Стоп. – Он опустил свою шпагу. – Это ты откуда взял?

– Сам пробую. – Я ответил, как и приготовился. – Я изучил, как Кузьмин меня в Горьком достал. Запомнил его движение, дома разложил по частям.

– За два месяца после Горького ты разложил по частям движение мастера‑шпажиста? И теперь делаешь его мне? Причем так чисто делаешь.

– Через раз выходит, но не всегда.

Это была правда, и за нее можно держаться. В памяти остались знания приема целиком, безошибочно.

Тело выполняло его через раз, спотыкаясь на рапирной привычке открыть кисть. Но Лев Борисович видел все полностью, опытным глазом.

Он увидел, что юный пятиборец, у которого за плечами месяц шпаги и провал в Горьком, вдруг показывает движение, которое его собственные шпажисты в ДЮСШ ставят за два‑три года.

Он не поверил в мое объяснение. Так же, как не поверил Зубов в первый день на стадионе «Труд» и удивился Крюков и конечно же не поверил Никитин в коммуналке на Карла Маркса. Но, как и все они, допытываться не стал. Постоял, посмотрел на меня поверх своей шпаги долгим взглядом, и сказал только:

– Ну, разложил так разложил. Отрабатывай до восьми из десяти. Через раз мне на дорожке не нужно.

Я старался контролировать свои навыки. Это важнее всего, не вывалить весь арсенал разом.

Внезапный мастер шпаги из ниоткуда не прошел бы даже у привыкшего ко мне Льва Борисовича, не говоря уже о Никитине, который и так знал про меня больше, чем говорил. Я выдавал по одному приему в неделю‑полторы, и каждый обставлял одинаково.

Попробовал, разложил по чужому бою, увидел у соперника или вспомнил из книжки. Прием за приемом, неделя за неделей, я переносил в эту реальность то, что помнил из прошлой жизни.

Укол в руку с оппозицией. Ремиз, то есть повторный укол без возврата руки. Батман с переводом на длинной шпажной дистанции.

А еще действие второго намерения, то есть вызвать чужую атаку нарочно открытой линией и взять ее на контртемп, с обязательным закрытием, чтоб не словить двойной. Работу на дальней дистанции, где длинный выпад идет в открывающуюся кисть противника, в ближайшую цель, раньше, чем тот достанет тебя.

Никитин на разборах смотрел, как растет уровень моего фехтования и записывал в блокнот короткие пометки. Однажды, не поднимая глаз от страницы, сказал ровным голосом:

– Ты эти приемы не пробуешь, Громов. Ты их вспоминаешь.

Я промолчал. Отвечать тут было нечего, любое слово прозвучало бы хуже молчания.

– Я тебя про это спрашивать не буду, – продолжил Никитин, с тихим шелестом перевернув страницу блокнота. – Мы с тобой про это договорились полтора года назад, у меня дома. Откуда это у тебя, это твое дело. Мне важно одно, к следующему соревнованию твоя шпага должна быть как у Д'Артаньяна. Так что вспоминай быстрее. Время есть, но его не так много, как кажется.

Весна и начало лета прошли на сборах под Никольском, в сосновом бору на берегу реки, в дощатых корпусах с печками‑голландками. Шпагу мы там гоняли каждый день.

Лев Борисович привез на сборы двух старших шпажистов из ДЮСШ, нарочно для спарринга, чтобы я работал не на пустой стенке, а против живого, думающего клинка. Утром общая физика и бег, днем две дисциплины по плану.

Вечером, после ужина, в дощатом спортзале лагеря, при двух тусклых лампах под потолком, снова шпага. Стук клинков, гудение электрофиксатора от движка, который Лев Борисович привез с собой, шарканье ног по дощатому полу, запах разогретой канифоли и пота из‑под масок.

Вскоре рост пошел неудержимо. Привычка к рапире в новом теле перекрылась шпагой.

Понемногу, день за днем, как новая краска покрывает старую. Рука стала сама прикрывать кисть в атаке.

Я держал дальнюю дистанцию под укол в руку. Закрывал контратаку оппозицией, как полагается, не оставляя себя под двойной. То, что раньше выходило через раз, теперь получалось восемь из десяти, а к концу сборов и все девять.

На контрольных боях со старшими шпажистами в конце сборов я спокойно одолевал их. Не за счет физики, я был младше обоих, легче и короче в руке.

За счет того арсенала, который наконец перетек из прошлой жизни в это новое, за полгода наработанное под шпагу тело. Дистанция, темп, укол в руку на чужой подготовке, второе намерение.

Те самые принципы, что когда‑то держали меня на дорожке взрослым пятиборцем, теперь работали в молодом теле, переставшем им сопротивляться.

Никитин в последний день сборов посмотрел мой контрольный бой со старшим из шпажистов от начала до конца, не отрываясь. Сделал в блокноте пометку. Подождал, пока я сниму маску и подойду.

– Шпага вышла из опалы, – сказал он. – В Горьком ты по ней был бы в нижней трети. Сейчас по области наверняка в первой пятерке, по стране проверим на осенних стартах. К февральскому первенству доведем до такого уровня, при котором ты уже не отдаешь Голубеву сотню очков по фехтованию. Сейчас ты идешь с ним вровень. А то и выше.

– А Терентьев?

– Терентьев фаворит. – Никитин закрыл блокнот. – Но он идет на трех сильных дисциплинах и двух средних. Если ты добьешь шпагу до его уровня, а свои сильные виды удержишь, то есть стрельбу, конкур и плавание, тогда у тебя по сумме получится пять отличных дисциплин против трех его сильных. Это арифметика пятиборья, ты ее знаешь с области. Бронза была картой того, что надо отыгрывать. Вот ты по этой карте и отработал. Скоро мы проверим на местности, верная ли вышла у нас карта.

За окном дощатого корпуса догорал последний летний вечер. В сосновом бору пахло нагретой за день хвоей и дымком из лагерной кухни.

Никитин сидел на лавке у стены спортзала, в сером пиджаке поверх свитера, с подколотым правым рукавом, вернувшийся к работе. Сматывал левой рукой провод электрофиксатора в моток, неторопливо, виток за витком и задумчиво поглядывал на меня.

Глава 22Лестница

Первый старт нового сезона поставили на середину октября, это было открытое первенство Пензенской области среди юниоров, такое же, что и год назад, в сентябре семьдесят третьего, когда я выиграл в Кузнецке у Котельникова.

И точно такое же, после которого пришел запрос из облспорткомитета. Теперь его проводили дома, в Пензе, на базе областного совета.

Никитин не придавал этому старту большого веса. Для него октябрьское первенство области было проходным, проверкой формы после летних сборов, не более.

Серьезное соревнование будет зимой, реванш на первенстве РСФСР в Горьком, ради которого мы целый год тренировали бой на шпагах. Но и проходной старт он велел пройти всерьез, без поблажек. Потому что именно на проходных стартах, говорил он, спортсмен проверяет, перешло ли наработанное на тренировках в соревновательный навык или осталось просто теорией.

Фехтование на этом первенстве впервые в моей областной практике поставили на шпагах, а не на рапирах. Областной комитет с этого сезона перевел юниоров на шпагу, подтягивая программу к республиканской и союзной.

Год назад это меня бы подкосило, как было в Горьком. Теперь же получилось ровно то, к чему я готовился все эти месяцы.

В фехтовальном зале базы, на знакомых дорожках с электрофиксатором, я надел казенную шпагу, уже проверенную, по руке, с крупной гардой‑колоколом, прикрывающей кисть и встал в первый бой группы. Соперник незнакомый, из кузнецкого ПТУ, юниор первого года на шпаге. Клинок держал неуверенно, руку выставлял открытой.

С первого же касания стало ясно, насколько все переменилось за этот год.

Раньше я работал на рапире, сжимая навыки шпаги под чужие правила. Сейчас я выставил навыки целиком, в полное дыхание, и тело, тренированное за лето под тяжелое оружие, с кистью, держащей острие на длине без дрожи восемь поединков подряд, больше не сопротивлялось.

Рука сама прикрывала кисть в атаке. Почти сама на автомате держала дальнюю дистанцию. Колола в открытую кисть соперника на его подготовке, в ближайшую цель, раньше, чем тот успевал начать свою атаку.

Кузнецкого я в итоге взял пять‑ноль. Он не нанес мне ни одного укола, ни в корпус, ни в руку, ни одного двойного. Я ловил его на подготовке, уколом в кисть и предплечье, не подпуская к началу атаки.

Так и пошло дальше. В группе из шести человек я отдал за все бои три укола суммарно, три на пять боев, при том что брал каждый бой до пяти очков.

Из нижней трети, где я болтался в Горьком, моя шпага поднялась на самый верх. В финальной части, на выбывание, я снял всех своих соперников по сетке, не отдав ни одного боя.

Фехтование на этом первенстве я выиграл начисто. Первый по виду, с огромным отрывом по очкам.

Год назад на этой же дорожке, на рапире, я тоже был первым по фехтованию, но тогда против таких же рапиристов‑юниоров, по упрощенной программе. Теперь я выиграл на шпаге, на которой год назад в Горьком сыпался против таких же шпажистов,

Лев Борисович стоял у бровки, смотрел, как я снимаю последнего в финале. Когда я снял маску, он подошел, не пряча того, что редко показывал на лице, выражение глубокого удовлетворения мастера, чья работа дала результат.

– Помнишь, как ты показал мне в мае укол в руку с оппозицией и сказал что через раз выходит? – спросил он.

– Помню.

– Сейчас вышло пять боев по пять уколов, ни одного двойного, три отданных за весь день. Это не через раз. Это великолепно поставлено. – Он помолчал. – Откуда оно к тебе пришло на самом деле, я спрашивать не стану. Никитин сказал, не надо спрашивать, поэтому я молчу. Но скажу одно, я ставил шпагу многим. Так быстро, за год с нуля, до этого уровня не поднимался никто. Запомни это.

Остальные виды на октябрьском первенстве я прошел ровно, без провалов и без особого блеска. Плавание на технике, выиграл дисциплину.

Конкур на жеребьевочной лошади тлже чисто, без штрафных, второй год работы с лошадьми давал себя знать. На стрельбе я набрал сорок семь очков из пятидесяти из винтовки, юниорская программа держала меня в лидерах. Только бег отдал сильнейшему бегуну дистанции, но запаса набранных очков хватало с избытком.

По сумме пяти видов я занял первое место, с таким разрывом, какого на областном уровне я еще не показывал. Не на грани провала, как в Кузнецке год назад против Котельникова, не с минимальным запасом, а с разрывом, не оставляющим место для вопросов. Фехтование, год назад утянувшее меня вниз, теперь потянуло вверх вместе с остальными дисциплинами.

На награждении мне вручили грамоту и кубок областного комитета. Никитин на этом старте не присутствовал, берег силы после больницы, на проходные старты он не ездил, ждал меня в Пензе с разбором. Лев Борисович отвез ему протокол соревнований в тот же вечер.

Через неделю, в среду, Никитин разложил протокол октябрьского первенства на своем столе рядом с моей тетрадью.

– Проходной старт прошел как надо, – сказал он. – Шпага у нас выровнялась, это видно по протоколу, что ты первый по фехтованию против шпажистов. Сумма с хорошим разрывом. Форма после сборов рабочая. – Он отодвинул протокол. – Теперь садись, расскажу, куда идем дальше. Не на месяц вперед, как обычно, а на два года.

Я послушно сел.

Никитин достал чистый лист, положил перед собой и взял карандаш в левую руку.

– Смотри до Олимпиады в Монреале осталось два года, это будет летом семьдесят шестого. Дорога туда длинная, по ступеням, и каждую ступень надо взять в срок, не раньше и не позже. Опоздаешь на ступень, выпадешь из отбора и тогда Монреаль мимо, жди следующих Игр четыре года. Поэтому слушай меня внимательно, чтобы ты знал, куда ведет каждый старт.

Он стал чертить на листе ступени, снизу вверх, проговаривая вслух.

– Сейчас ты кандидат в мастера спорта, по юниорскому зачету. Ты вот здесь. – Он отметил нижнюю ступень. – Первая ступень над тобой это мастер спорта СССР. Норматив мастера выполняется на стартах не ниже республиканского, по взрослому зачету или по юниорскому высшего уровня. Ближайшая твоя возможность это зимнее первенство РСФСР в Горьком, февраль семьдесят пятого. То самое соревнование, где ты взял бронзу. Если возьмешь там призовое место с суммой выше мастерского норматива, то выполнишь мастера. Это первая ступень и взять ее надо в феврале.

Он отметил вторую ступень.

– Над мастером первенство Советского Союза среди юниоров. Это уже всесоюзный уровень, там будет вся страна, не только Россия. Туда попадают по результатам республиканских первенств, от РСФСР едет сборная, четыре‑шесть лучших юниоров. Если ты в Горьком возьмешь призовое место, ты попадаешь в сборную на первенство СССР. Первенство Союза среди юниоров будет проходить весной‑летом семьдесят пятого. Вот это уже ступень, с которой тебя начинают видеть тренеры главной сборной страны. На первенстве СССР среди юниоров сидят селекционеры, смотрят молодых талантов, ведут картотеку, кого брать в молодежную сборную, а кого готовить под основную.