Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 49 страниц)

– Но я все равно взял бой.

– Взял, но за ценой потери двух уколов на двойных по приоритету. Если бы судья был построже, он мог бы оба засудить тебе. Запомни контратака в темп против атаки с приоритетом это всегда риск двойного туше. Если играешь чисто на ней рано или поздно проиграешь спорный укол.

– Понял.

– Сейчас плавание. Бассейн на пятьдесят метров. У тебя по плану не цепляться за Котельникова, идти на свой результат. Я меняю план.

– Прямо так на ходу?

– Да, иди за ним. Сядь ему на ногу, на хвост, в его волну. У него в воде тяга мощная, он гонит волну за собой, ты на этой волне сэкономишь сил процентов на пятнадцать. На повороте он сделает только один, у тебя тоже, у обоих по одному, но твой кувырок чище его. Выиграешь там полсекунды. Финиш будет твой, по технике касания.

– А если он сразу пойдет тяжело и я не удержусь?

– Если не удержишься отдай его. Не рви, пробьешь дыхалку. По плану отдай ему не больше трех секунд. По старому плану ты должен был ему отдать три секунды на чистой воде. По новому попробуй взять или удержи в той же норме.

– Хорошо.

Глава 12Не по плану

В раздевалке я переоделся в плавки, надел резиновую шапочку, повесил очки на шею. У соседнего шкафа Котельников делал то же самое. Сосредоточенный, не смотрел по сторонам.

Бассейн «Суры» действительно пятидесятиметровый, по‑новому большой. Шесть дорожек, разметка пробковыми поплавками, новая, белая.

Стартовые тумбочки повыше пензенских, с насечкой под две ступни. Электронное табло на торцевой стене, цифры зеленые, не красные, как в Пензе.

Стартовый протокол гласил что я во второй дорожке, а Котельников в третьей, рядом. Соседняя дорожка.

– На тумбочки, приготовиться.

Я взошел, Котельников тоже. Натянул очки на глаза. Согнулся в стартовой позе, пальцы на переднем краю тумбочки, ноги в полусогнутом. Задержал дыхание.

– На старт. Внимание.

Свисток.

Я ушел плоским входом, как привык. Котельников ушел чуть длиннее, в воду прошел дальше, у него вход был с более глубоким захлестом, чем у меня. Я сделал под водой пара гребков и вышел на поверхность.

С первых же метров стало понятно что его волна самая сильная. Я держался на полтемпа сзади его, в той самой зоне, где волна от ведущего тащит за собой как затягивающий поток.

Гребок длинный, до бедра, высокий локоть, выдох в воду, вдох на третий гребок. Котельников шел гребком пошире, размашистее, с заметно большей тягой. Но я не пытался его обогнать, держался на его хвосте, в волне.

К сороковому метру я понял, что план Никитина работает, я заметно экономил силы, легкие шли ровнее, чем должны были на такой скорости. Котельников вел меня.

Поворот.

Он подошел к стенке. Группировка нормальная, по‑новому, кувырком без касания руками. Я подошел к стенке через полтемпа после него.

И тут случилось непонятное.

Я перепутал расчет на поворот. Поворот в двадцатипятиметровом бассейне у меня был отлажен до сотых долей, я знал, за сколько метров до стенки начинать группировку.

В пятидесятиметровом я тоже тренировался, у Никитина была установочная по бассейну за день до старта. Но в реальной противостоянии, под нагрузкой и в волне ведущего, мой глазомер дал сбой. Я начал группировку чуть позже, чем нужно, на полметра позже.

Кувырок вышел смазанным. Ноги встали на стенку не так, как должны были, выше, ближе к воде. Толчок получился слабее. Я вышел из поворота не стрелкой под водой, как привык, а полу‑стрелкой, корпус заваленный чуть в сторону, на половине гребка.

На этом я потерял две секунды.

Котельников был впереди уже на корпус, потом на два корпуса. На отметке семьдесят метров я отставал на два корпуса.

Зрители на трибунах загудели, пензенские, болевшие за меня, и куйбышевские, болевшие за него. Гул разный, но громкий.

Я не стал рваться. Никитин предупредил, не рви, пробьешь дыхалку. Доплыл свой темп до финиша.

На табло после прихода значилось: «Дорожка три. Котельников. Одна минута, две и шесть.», «Дорожка два. Громов. Одна минута, четыре и девять.»

Разница две и три десятых секунды. По плану должно быть три. Норма, в общем. Но если бы поворот вышел чисто, разрыв был бы в районе полутора секунд. Я отдал Котельникову полсекунды на повороте.

Никитин на бортике встретил меня полотенцем.

– Поворот провалил.

– Не знаю, как так вышло.

– На один поворот в большом бассейне ты тренировался на установочной восемь раз. На восьмой делал чисто.

– На девятом сорвал, под нагрузкой.

– Под нагрузкой да. Такое бывает. Но запомни, каждый сорванный поворот в большой воде это секунды, которые не вернешь. На взрослом старте таких быть не должно. Заруби себе на носу.

Он подал мне махровое полотенце. Я обмотал плечи.

– По сумме после плавания: ты первый, Котельников второй. Запас четыре очка по таблице, не четыре по сумме, по ЕВСК. По сумме мест ты с ним вровень практически. В очках две единицы преимущества. Это ничего.

– А по плану?

– По плану должно было быть восемь единиц. Получилось всего две. У нас впереди конкур, стрельба и бег. Конкур самый непредсказуемый. Если ты там пропустишь штрафной, а он пройдет чисто мы проигрываем. Стрельба твой плюс, по плану. Бег его плюс.

Никитин потер переносицу.

– Подведу промежуточные итоги. На сегодняшний день, через два вида, у тебя минимальное преимущество. Завтра три вида. Каждый имеет вес. Спать сегодня иди в десять, без книжек, без писем. Свет в десять погаси и спи. Понял?

– Понял.

Ночевали мы в Кузнецке, в гостинице «Сура» при спорткомплексе. Типовое здание, две койки в номере, общий душ в конце коридора.

Я с Никитиным в одном номере, не с другими спортсменами. Никитин так распорядился специально, чтобы я не разговаривал с ребятами после первого дня и не накручивал себя.

Свет погасил в десять, как велено. Никитин лежал в темноте, не двигаясь. Не разговаривал.

Я заснул сразу, за день соревнований устал больше, чем обычно. Снов не было.

В шесть утра подъем. Завтрак в гостиничной столовой каша на воде, сосиски, чай, два куска хлеба. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам. Я ел так же.

В семь переезд в манеж. Манеж в Кузнецке старый, при кавалерийской базе, оставшейся еще с конца сороковых, когда тут стоял кавполк.

Кавполк давно расформировали, манеж передали ДОСААФ под конный спорт. Бревенчатый, с земляным грунтом, темнее и тяжелее пензенского. Лошади местные, кузнецкого кавклуба, плюс две куйбышевские, привезенные Шамиловым специально под Котельникова. Об этом я узнал у конюха при разгрузке.

– Котельникову лошадь по жребию или своя?

– По регламенту первенства по жребию. – Конюх махнул рукой. – Они привезли двух своих не для Котельникова, для конкурсантов взрослого разряда. У них старший идет завтра, ему лошадь дают свою по линии куйбышевской ДЮСШ, это согласовано.

– А Котельникову?

– Котельникову по жребию, как и тебе. Сейчас будут тянуть.

Жеребьевка прошла в манеже, перед стартом. Главный судья по конкуру, женщина лет сорока пяти, в синем тренировочном костюме, с папкой, выкликала фамилии и подносила пакет с бумажками. Каждая бумажка кличка лошади и номер денника.

Я подошел, вытащил бумажку. Развернул.

«Орлик. Денник 7».

Я взглянул на конюха. Он усмехнулся в усы.

– Не тот, что в Пензе у нас под этим именем стоит. Свой, кузнецкий. Мерин, восемь лет, темно‑гнедой. Темперамент «непостоянный». Это значит, что в добром настроении пойдет, как часы, а в дурном ложится перед барьером и не идет.

Котельников вытащил свою бумажку. Посмотрел на нее. Не показал. Шамилов подошел, тоже посмотрел. Что‑то сказал тихо. Котельников кивнул.

– Кто у него? – Я спросил конюха.

– Гремучая. Кобыла четырех лет, рыжая, нервная. Молодая. Не любит, когда садятся тяжелые.

– А Котельников тяжелый.

– Семьдесят кило с экипировкой. Это для нее на грани. Если поймает с ней общий язык пройдет. Если нет будет сбрасывать перед каждым третьим препятствием.

Я кивнул и пошел к денникам.

Орлик на меня действительно посмотрел не сразу. Из трех, кто подошел к деннику в первый момент (я, конюх и сопровождающий судья) поглядел самого последнего, потом отвел голову в угол.

Темно‑гнедой, ниже Зефир на полголовы, в холке. Шкура матовая, не блестящая, настоящий рабочий конь, не выставочный. Хвост слипшийся в одном месте от помета.

Я стоял у решетки минуты три, не входя в денник. Орлик не подошел ко мне. Стоял в углу, иногда поднимая голову к кормушке.

Я зашел. Прикрыл за собой щеколду. Сделал три шага к нему, спокойно, не торопясь, голос на низком выдохе, без слов. Орлик повернулся ко мне всем корпусом, посмотрел.

Я не подал руку первым. Стоял, дышал, ждал.

Через минуту он опустил голову и сделал один шаг ко мне.

Я положил левую руку ему на шею, ниже гривы. Продавил по кругу.

В правой ладони у меня в кулаке был кусок сахара, прихваченный из столовой при завтраке, у Никитина в наставлении был отдельный пункт, сахар или морковь, заведи привычку приходить к лошади не пустым.

Я раскрыл ладонь. Орлик обнюхал, взял сахар губами, медленно.

Конюх через щеколду кивнул:

– Пошло. Седлай.

В соседнем деннике Котельников седлал Гремучую. Я слышал, как она перебирала ногами, прижимала уши, как Шамилов оттуда говорил что‑то ей через зубы, короткой, успокаивающей речью. Гремучая ему отвечала фырканьем.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, посложнее моего прошлогоднего заезда. Связка из трех в три темпа, тройник на повороте, оксер с шириной, ров с водой, стенка из крашеных чурок, двойная связка на выходе. Норма времени две минуты двадцать.

Я шел первым по жеребьевке, перед Котельниковым.

Орлик слушался на разминке. Шагом, рысью, легким галопом. Прошли пробный круг без барьеров. Я почувствовал в нем настроение, в этот день у него хорошее, ход легкий. Не идеальный конь, но рабочий.

Подъехал к стартовой линии. Главный судья поднял флажок.

– Готов?

Я кивнул.

– Пошел.

Орлик понес. Я повел его собранным галопом по первой кривой. Первое препятствие невысокий чухонец на крестовине. Взяли легко.

Калитка с подвесными досками, Орлик шевельнул ухом на звук качающихся досок, но пошел. Чисто.

Тройник в подъем, я выслал его коленом, перемахнул.

Поворот направо. Оксер на ширину. Я вывел его на собранный галоп за пять темпов до прыжка, дал растянуться. Взяли задними чуть зацепили жердь, но не сбили. Жердь качнулась в опорах, не упала.

Ров с водой четвертое препятствие.

Орлик на заходе увидел воду. Услышал, как блестит на свету. Затормозил.

Я почувствовал, как ход обрубается. Шенкель сильнее, корпус подал вперед. Орлик дернулся, пошел снова. На самом краю рва опять прижал уши.

Я выслал его всем корпусом.

Орлик прыгнул но прыгнул низко, без полной отдачи. Задними копытами зацепил воду в самом краю рва. Хлюпнуло.

– Касание задними копытами. Штраф четыре очка, – донеслось от судьи у рва.

Я не остановил Орлика, продолжил маршрут. Ров уже позади.

Дальше связка из трех барьеров в три темпа. Я угадал ногу на заходе, выдержал темп между прыжками. Три барьера чисто.

Стенка из чурок, Орлик не любил стенки, как и в Пензе многие лошади. На заходе попытался обнести. Я не дал, натянул левый повод, правый шенкель сильнее, прошли через стенку. Чисто.

Поворот налево. Тройник на повороте взяли. Одиночный тоже взяли.

Двойная связка на выходе, два барьера в два темпа.

Я зашел в нее на длинной ноге, под темп левый. Один темп между барьерами. Орлик прошел первый, взлетел, приземлился, должен был сделать один мах галопа и пойти на второй.

Второй барьер вышел тяжело. Орлик подсел перед прыжком, не успел собраться. Прыгнул, но низко, и задней ногой задел верхнюю жердь.

Жердь упала. Стук в опилку.

– Повал. Штраф четыре очка, – тут же сказал судья.

Я довел маршрут. Последнее препятствие одиночный чухонец. Взяли чисто.

Вот и финиш.

Орлик перешел на шаг, остановился. Бок ходил тяжело, пена падала с губ. Я слез, потрепал по шее. Конюх подошел и забрал повод.

Никитин стоял у бортика.

– Восемь очков штрафа. – ровно сказал он.

– Знаю.

– Восемь это плохо. Не катастрофа, но плохо. По плану ты должен был пройти чисто или с одним касанием. Восемь это два повала или один повал плюс касание.

– Касание в воде и повал в связке.

– Видел. Связка твоя ошибка, не Орлика. Не вышел вовремя на ногу. По воде вина лошади, не твоя. Сжимай восемь до четырех в голове, четыре очка твоих, четыре Орлика. Из четырех твоих делай выводы.

Я промолчал.

– Сейчас идет Котельников. Стой и смотри. От его маршрута зависит, какой у нас расклад.

Я отвел Орлика конюху, остался у бортика. Никитин рядом.

Котельников подошел к стартовой линии на Гремучей. Кобыла была заметно нервной, перебирала ногами, дергала головой. Котельников сидел в седле тяжело, как и сказал конюх, он весил семьдесят кило с экипировкой.

Главный судья поднял флажок.

– Пошел.

Котельников повел Гремучую. Первое препятствие взяли. Второе взяли. Третье взяли. Четвертое – ров с водой.

Гремучая остановилась перед рвом. Не закидка, а просто остановилась.

Котельников выслал ее вперед. Гремучая дернулась, пошла, на самом краю рванула в сторону.

Закидка. Штраф восемь очков.

Котельников развернул кобылу, зашел на ров второй раз. Гремучая опять не пошла. Закусила удила и помотала головой.

Котельников выслал на этот раз жестко, шенкелем сильно, с хлыстом. Гремучая прыгнула и взяла ров. Не зацепила.

Дальше пошла.

Тройник в подъем взяли.

Стенка из чурок Гремучая обнесла. Закидка. Еще восемь очков.

Зашли на стенку второй раз, взяли.

Дальше маршрут пошел нервно, кобыла плясала, путалась с ногой. Связку из двух барьеров на выходе они прошли с одним повалом, четыре очка.

Финиш.

Громкоговоритель доложил:

– Котельников. Штраф двадцать очков. Время в норме.

Никитин выдохнул сквозь зубы:

– Двадцать очков! Это его три закидки и повал, в сумме. На двенадцать очков больше нашего.

– То есть…

– То есть после конкура. – Никитин достал блокнот. – По таблице ЕВСК конкур переводится в очки следующим образом. – Он начал считать карандашом, у бортика, в столбик. Я смотрел через его плечо.

Через минуту он закрыл блокнот.

– После конкура ты первый. Запас от Котельникова на четырнадцать очков. У нас впереди стрельба и бег. Стрельба твой плюс. Бег его преимущество. Расчет такой: ты должен выбить по стрельбе не меньше сорока пяти из пятидесяти, чтобы держать запас в плюс по этому виду. Если выбьешь сорок шесть‑сорок семь будет хорошо. По бегу отдай не больше десяти секунд. Десять секунд это твоя норма проигрыша против таких, как он. Все, что больше, мы теряем.

– Понял.

После конкура был обед в столовой при гостинице. Гречка с тушенкой, компот, хлеб. Никитин ел молча, я тоже.

После обеда два часа отдыха в номере. Я лежал на койке, не спал, смотрел в потолок. Никитин ушел смотреть бои взрослых на фехтовальную дорожку, к двум вернулся, кивнул и снова лег читать что‑то из своих папок.

В четыре пополудни переезд в тир ДОСААФ при кузнецком стрелковом клубе. Полуподвал, длинный, с мишенными установками на пятьдесят метров. Лампы тусклые, в проволочных намордниках. Пол бетонный, маты для лежания казенные, потертые.

Винтовки стандартные, ТОЗ. Я взял ту, что мне выдали по жребию, проверил на пристрелке. Два пробных. Первый в восьмерку, низом и вправо. Поправил целик. Второй в десятку, в центр.

Хорошая винтовка. Не та, к которой я привык в пензенской, но рабочая.

Стрельба шла по два человека на рубеже одновременно. Я и Котельников оказались в соседних позициях, по жребию.

Я разложился на мате. Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо. Глянул на Котельникова, он раскладывался так же, но с заметно более напряженной шеей. У него стрельба не была сильной стороной.

– Зачетная серия. Пять выстрелов. На рубеже Громов, Котельников. По готовности, – сказал судья.

Я поймал прицельную, выровнял дыхание. Спуск повел плавно. Хлопок. Перезарядка. Пробоина в десятка, я видел в трубу краем глаза.

Второй выстрел десятка.

Третий девятка.

Четвертый десятка.

Пятый тоже десятка.

Итого серия сорок девять очков из пятидесяти.

Я не дрогнул, не показал радости. В трубу зрительной я в перерыве посмотрел повторно, все правильно, пробоины кучные, в центр.

Котельников в соседней позиции набил серия сорок три из пятидесяти.

Никитин у меня за спиной коротко выдохнул. Не похвалил, только выдохнул.

После стрельбы пересчет очков.

– После стрельбы ты у нас первый. Запас от Котельникова на двадцать восемь очков. – Никитин закрыл блокнот.

– Целых двадцать восемь?

– Да. Сорок девять очков в мишень это твой личный рекорд на старте. По плану я ждал сорок шесть‑сорок семь. Ты дал сорок девять. Это покрыло почти весь его остаток шансов. Котельников по бегу должен тебе отдать максимум, он бегает километр‑полтора за четыре сорок, ты бегаешь за четыре пятьдесят пять. Десять секунд разницы. По таблице ЕВСК это очков двенадцать‑четырнадцать. Запас двадцать восемь, минус четырнадцать.

– То есть если он берет максимум по бегу…

– Запас все равно остается на четырнадцать очков. Мы выигрываем.

Никитин снял очки, потер переносицу.

– Но не торопись с выводами. Бег это бег, может случиться все. Иди по плану, не цепляйся за него. Беги свой темп. Не падай. Не сходи.

Бег проходил на стадионе спорткомплекса «Сура», вечером, к шести часам, в сумерках. Гаревая дорожка, освещенная прожекторами с угловых столбов. Полторы тысячи метров.

На старте все участники общим забегом. Я в центре, Котельников справа от меня.

Стартер с пистолетом.

– На старт.

Я наклонился, ступни уперлись в стартовые колодки.

– Внимание.

Выстрел.

Я сразу ушел в свою скорость, не цепляясь за лидеров. По плану. Котельников убежал вперед длинный шаг, ровный накат, как метроном.

С ним пошли еще двое местный, кузнецкий, и пензенский Лебедев из моего фехтовального круга, тот, что бегал лучше, чем фехтовал.

Я сел четвертым.

Первый круг четыреста метров. По времени мое одна минута двадцать две. По плану нормально.

На втором круге пошло расслоение. Кузнецкий отстал, Лебедев тоже отвалился. Впереди только Котельников. Я по‑прежнему четвертый, между мной и Котельниковым двое чужих, не из моего разряда, не имеющих значения для общего зачета.

На третьем круге Котельников начал прибавлять. Я пошел в свой темп, не дернул за ним. По плану мне нужно отдать ему не больше десяти секунд.

Перед последним кругом я почувствовал, что дыхание не разваливается. Прибавил. Не финишным рывком, длинным накатом, на сложении сил.

Догнал третьего. Обошел.

Догнал второго. Тоже обошел.

На последних трехстах метрах впереди остался только Котельников.

Я не догонял его даже не пытался. Бежал свой темп. По часам считал в голове, его шаг быстрее, его финиш с рывком, мой темп ровный. По плану надо отдать не больше десяти секунд.

На последних ста метрах Котельников рванул финишным. Я не пошел за ним. Доплыл темп до конца.

Вот и финиш.

Котельников набрал четыре сорок две. Я четыре пятьдесят три.

Одиннадцать секунд разницы. По плану было десять. Отдал на секунду больше.

Никитин стоял на финише с полотенцем.

– Одиннадцать секунд. Норма.

– На секунду больше плана.

– Норма, говорю. Запас по стрельбе все перекрывает.

Он подал мне полотенце, я вытер лицо.

Зачитывали итоги в фойе спорткомплекса, у стенда. Главный судья на трибуне с микрофоном. Зал плотно набит, участники, тренеры, болельщики.

– Открытое первенство Пензенской области по современному пятиборью среди юниоров, сентябрь тысяча девятьсот семьдесят третьего года. По итогам пяти видов соревнований, по сумме очков по таблице Единой всесоюзной спортивной классификации, личное первенство.

Он сделал томительную пацзу.

– Третье место Лебедев Сергей, ДЮСШ‑3, город Пенза.

Аплодисменты.

– Второе место Котельников Сергей, ДЮСШ‑2, город Куйбышев, спортобщество «Локомотив». Сумма очков приближается к нормативу первого разряда взрослого зачета. От первого места отстает…

Судья назвал число. Маленькое число. Очков пятнадцать‑семнадцать, по моим прикидкам.

– Первое место Громов Алексей, ДЮСШ‑1, город Пенза, по линии облспорткомитета, через перевод из пензенского ПТУ номер двенадцать. Сумма очков превышает результат первого места прошлого года. Норматив подтвержден на уровне кандидата в мастера спорта с превышением.

Аплодисменты громче. Никитин рядом не аплодировал. Стоял прямо, с папкой под мышкой.

Меня вызвали к трибуне. Грамота на этот раз не областной совет «Трудовых резервов», а областной комитет физкультуры и спорта, с гербом РСФСР, типографская, с тиснением. Кубок настоящий, серебристый, на деревянном постаменте, с гравировкой: «Открытое первенство Пензенской области. Современное пятиборье. Юниоры. 1973».

Котельников подошел вторым на пьедестал. Поднялся, встал на ступень ниже. Подал руку, пожал крепко, без улыбки.

– Ты не идешь по плану, – тихо сказал он опять.

– Я по плану иду. Просто по своему.

– Ну, тогда до следующего раза.

– До следующего.

После награждения общая фотография на ступенях. Все призеры. Местная газета «Кузнецкий рабочий» прислала фотокорреспондента, снимок пойдет в номер пятничного выпуска.

Никитин подошел в фойе, когда фотограф закончил свою работу.

– Поехали. Машина у входа. Надо готовиться к следующим соревнованиям.

В машине обратно в Кузнецке поужинать, потом в Пензу. Кубок я держал на коленях, грамота в портфеле.

– Двадцать восемь очков запас после стрельбы. – Никитин в темноте салона. – На самом деле я ошибся в подсчете на восемь очков, оказалось двадцать. После бега пятнадцать. Это минимум, при котором победа считается уверенной. Мы прошли по нижней границе.

Я торжествующе молчал.

– Прошли. По стрельбе тебе плюс, я не ждал сорок девять очков. По фехтованию ты Котельникова взял пять‑три, через двойные туше. Это плохо. По плаванию ты ему отдал две и три на повороте это еще хуже. По конкуру у тебя восемь очков штрафа это твоя ошибка в связке на половину. Только по бегу нормально. Запиши все это в тетрадь сегодня. Перед сном. Будем работать.

– Хорошо.

Машина шла по тракту, ровно, в темноте. За окнами сентябрьские поля под жнивьем, в перелесках уже густо желтели березы.

В кармане у меня лежал листок с записанными за вечер новыми тренерскими замечаниями. Кубок стоял у меня на коленях, тяжелый, прохладный на ощупь. Никитин смотрел в свою сторону, в темное окно, и больше не разговаривал.

Глава 13Пистолет

Через неделю после Кузнецка, в среду в восемнадцать ноль ноль, Никитин повел меня в тир «Динамо» на улице Красной.

Тир находился в полуподвале углового кирпичного дома, в квартале от облсовпрофа, напротив Лермонтовского сквера. Над входом синяя жестяная вывеска: «Стрелковый тир общества „Динамо“. Часы работы для членов общества: 10.00–21.00. Прием новых членов по средам и пятницам, в комнате 3 на втором этаже».

Сбоку отдельная дверь под номером «2‑Б», с надписью «Только для занимающихся пятиборьем и пятиборцев». Никитин толкнул эту дверь.

Спуск по бетонной лестнице, шесть ступеней, побеленные стены, на стене портрет Дзержинского в дубовой раме. Внизу длинный коридор, направо раздевалка, налево оружейная комната с зарешеченным окошком, прямо собственно тир.

Стены тира покрашены серым цветом, не казенным желтым, как в ДОСААФ. Пол бетонный, с резиновой полосой на огневом рубеже. Дистанция двадцать пять метров, разметка нанесена белой краской по полу через каждый метр.

На дальней стене мишенные установки, шесть штук в ряд. По первому впечатлению установки сложные, на каждой по два механизма.

Один для неподвижной мишени, другой на повороте, с электрическим приводом и проводами, уходящими в стену. По всему помещению тянулись толстые провода в металлической оплетке, прихваченные скобами к стене.

Запах не такой, как в ДОСААФ. В ДОСААФ пахло кислым пороховым нагаром от десятков ежедневных стрельб, мелом и мокрой бумагой мишеней. Здесь запах был плотнее, тяжелее: промасленный металл, ружейная смазка, и от вентиляции под потолком тянуло наружу. Свежо.

У бокового стола сидел человек. Невысокий, лет шестидесяти, в темно‑синем свитере с воротом, в очках в стальной оправе, с седыми коротко стриженными волосами. На столе перед ним открытый журнал учета, перо в подставке, чернильница, кружка с холодным чаем и блюдце под кружкой.

– Харченко, Никита Сергеевич, – представил Никитин. – Мастер спорта по пулевой стрельбе с пятьдесят шестого года, тренер ДЮСШ «Динамо» по стрельбе из пистолета, заслуженный тренер РСФСР. До спорта армейский офицер, демобилизован по выслуге в шестьдесят втором.

– Громов, Алексей. – Я подал руку.

Харченко руку пожал скупо, без размашистости. Перо в подставке шевельнулось от движения воздуха.

– Сядь, – сказал он, указав на табурет у бокового стола. – Виктор Семенович сказал, что ты стреляешь из винтовки. ТОЗ‑восемь?

– Да. С упора, лежа.

– Сколько набиваешь стабильно?

Я пожал плечами.

– Сорок шесть‑сорок восемь?

– Сколько сделал на последнем старте?

– Сорок девять из пятидесяти. Из винтовки, лежа, на пятьдесят метров.

– Хорошо. – Он перевернул лист журнала. – На современном чемпионате СССР, на первенстве Союза и на Олимпиаде не стреляют из винтовки, а из малокалиберного пистолета. Дистанция двадцать пять метров. Стойка стоя, одной рукой. Мишень поворачивающаяся, появляется на три секунды лицом, потом уходит боком, пауза семь секунд, снова появляется. Двадцать выстрелов, четыре серии по пять. На каждый выстрел дается три секунды.

Я ничего не сказал. Сидел навострив уши.

– Виктор Семенович тебя готовил под винтовку, потому что под винтовку готовится вся периферия. На областных юниорских всегда винтовка. Это упрощенная программа для тех, кто еще не выходит на союзный уровень. Но еа взрослом разряде все изменится, придется работать с пистолетом. Кандидата в мастера спорта ты выполнил по юниорскому зачету. Дальше взрослый зачет, а значит пистолет.

– Когда сдавать?

– Не сдавать, а учиться, – Харченко поправил очки. – Перевод с винтовки на пистолет это не пересдача. Это другой вид оружия, стойка, техника, другое дыхание и счет времени. Все другое. У винтовочников обычно уходит год‑полтора, чтобы пистолет лег в руку. У тебя времени меньше, Виктор Семенович сказал, ты готовишься к Монреалю, значит у тебя всего три года. Ты уже должен показать результат через полгода.

Он встал из‑за стола. Подошел к шкафу у дальней стены. Это был узкий металлический шкаф с двумя замками, как сейф.

Открыл оба замка ключами из связки на поясе. Распахнул дверцу.

Внутри рядами, на специальных деревянных подставках с прорезями, стояли пистолеты. Я насчитал восемь штук. Под каждым табличка с номером.

Харченко выбрал один, снял с подставки. Подошел и положил передо мной на стол.

– Это малокалиберный пистолет Марголина, модель эмцэ‑эм. Калибр пять и шесть миллиметра, патрон кольцевого воспламенения. Вес девятьсот граммов с пустым магазином. Этот пистолет на международных стартах применяется с пятьдесят четвертого года и до сих пор стреляет. Возьми его.

Я осторожно поднял пистолет. Харченко не торопил меня.

Пистолет лег в правую ладонь тяжелее, чем я ожидал. Девятьсот граммов на одной руке это совсем не то же самое, что винтовка, у которой вес распределен по всему корпусу через приклад, ремень, цевье и ствол.

Здесь все девятьсот граммов сидели на кисти правой руки, и пальцы сразу почувствовали тяжесть. Не баланс, а именно тяжесть.

Рукоять оттягивает кисть вниз, ствол стремится вверх, потому что центр тяжести сильно вынесен вперед, к стволу.

Рукоятка из темно‑коричневого орехового дерева с резкой текстурой. Под большой палец и под основание ладони выемки, не совпадающие с моими пальцами.

Пистолет был подогнан под чью‑то чужую руку, более широкую и длинную, чем моя. Большой палец у меня лег на полсантиметра выше, чем нужно.

Указательный палец потянулся к спусковому крючку. Крючок маленький, металлический, на полусогнутом пальце ощущался иначе, чем винтовочный, короче, легче, с другим ходом.

Я взвесил пистолет в руке. Покачал кистью.

Ствол ушел вниз, я подправил его, ствол все равно пошел вверх. Без приклада и упора, без ремня держать целик ровно это работа отдельной группы мышц, которую у меня в плече и предплечье пока не наработана.

Харченко смотрел не на меня, а на мою кисть.

– Кисть у тебя сильная, – сказал он. – Винтовочная. Это и плохо, и хорошо. Хорошо потому, что не нужно ставить хват с нуля. Плохо потому что винтовочный хват жесткий, для приклада. Пистолетный должен быть мягче, кистевой, не лучезапястный. У тебя сейчас вся рука зажата, от плеча до пальцев. Расслабь плечо. Кисть оставь твердой, но плечо опусти.

Я попробовал. Расслабил плечо. Пистолет качнулся в руке.

– Так, – Харченко кивнул. – Теперь стойка. Это должна быть дуэльная стойка, – он указал на резиновую полосу на огневом рубеже. – Встань на эту линию. Ноги на ширину плеч. Корпус боком к цели, левым плечом вперед, правым назад. Лицо повернуто к цели через правое плечо. Голова чуть откинута назад, чтобы прицел был на уровне глаза.

Я встал. Не сразу, пришлось переставлять ноги, пока Харченко не кивнул. Стойка казалась неестественной, боком к цели, как старинная дуэль из книг, с одной выпрямленной рукой и пистолетом, направленным вперед. В прошлой жизни я стоял по‑другому.

– Правую руку вверх, на цель. Полностью выпрямленная. Локоть не сгибать. Левая рука на пояс, большим пальцем за ремень, остальные четыре пальца в кулак. Левая рука стабилизирует корпус, не дает плечу заваливаться.

Я выпрямил правую. Сразу почувствовал, как плечо начинает гореть от напряжения.

– Подними пистолет на уровень цели.

Я поднял. Пистолет качнулся.

– Не качай его, держи. Дыхание глубокое и плавное.

Я задержал дыхание. Пистолет держался спокойнее, но плечо начало дрожать.

– Через двадцать секунд опусти. Иначе разовьется тремор и сегодня уже стрелять не сможешь.

Вскоре я так и сделал.

– Так, – Харченко указал на дальнюю стену. – Это мишень. Двадцать пять метров. Сейчас включу механизм. Мишень будет поворачиваться лицом на три секунды, потом боком на семь. Двадцать серий, по одному выстрелу в каждой. Без пробных выстрелов. Сейчас сухой режим, без патронов. Только подъем руки на цель, прицеливание, нажатие на спуск. Всухую.

Он подошел к боковой стене, к рубильнику и щелкнул им вверх. В дальнем конце тира лязгнул механизм. Слабо загудел электромотор в стене.

Мишень, белый круг с черным яблоком, силуэтом грудного формата, на металлической рамке, стояла боком к мне, ребром. Виден был только узкий темный профиль.

– Готов?

– Готов.

– Поехали.

Мишень повернулась лицом ко мне. Белая сторона с черным силуэтом.

Я поднял руку. Пистолет в полусогнутом положении, на бедре, потом на цель. Подъем занял время.

Мишень ушла боком, встала обратно в исходное положение.

Я не успел выстрелить.