Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 49 страниц)

Рябов поднял глаза от журнала. Узнал. Не выказал ни удивления, ни беспокойства, на его лице ничего не дрогнуло.

– Громов. Заходи, садись. – Указал рукой на стул напротив стола, через перегородку. – Семен Петрович, я тебя сейчас приму, через пять минут.

Дед кивнул.

Я прошел за перегородку, сел. Положил перед Рябовым свою старую метрику в пакетике. Сверху справку из ПТУ‑3 о том, что являюсь учащимся первого курса группы слесарей‑инструментальщиков, с печатью.

– По какому делу, – сказал Рябов.

– Прошу выписать повторное свидетельство о рождении. Старая метрика выцвела, на повторной нужна гербовая печать и подпись, для подачи в личное дело областной ДЮСШ при облспорткомитете города Пензы.

Я говорил казенно, как пишут заявления. Это для Рябова проще для понимания.

Рябов взял старую метрику. Развернул, осмотрел.

Положил на сукно. Раскрыл бланк, гербовый, типографский, с тисненым гербом РСФСР наверху и пустыми графами. Взял ручку с пером, обмакнул в чернильницу.

Стал переписывать данные из старой метрики в новый бланк. Делал это медленно, аккуратно, каллиграфическим почерком, какому учили в гимназиях до революции, у Рябова, как у многих сельских чиновников его возраста, такой почерк сохранился еще с реального училища, которое он, по слухам в деревне, успел до семнадцатого года прихватить три класса.

– Громов Алексей Сергеевич, – он диктовал себе под нос, выводя. – Дата рождения десятое мая тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Место рождения село Громовка Сердобского района Пензенской области. Отец Громов Сергей Петрович, дата рождения… – Он замолчал на минуту. – Мать – Громова Нина Петровна.

Дописал. Промокнул пресс‑папье. Поднял бланк к свету, проверил. Положил обратно на сукно.

Я сидел, не двигаясь. Выражение лица каменное.

С Рябовым старшим у нас была вся та история, Колька, его сын, дразнивший меня у клуба. Колька пошел в техникум, как Рябов и хотел. Теперь я сидел перед ним кандидатом в мастера спорта, с приглашением в областную ДЮСШ, и просил гербовую метрику.

Рябов мог бы сказать многое. Мог бы спросить, кому такой Лешка нужен в Пензе, и зачем колхозному пацану ехать туда, где Колька его не встретит. Мог бы и палку в колеса вставить, придраться к запросу, отправить уточнять, гонять между подписями. Сельский чиновник умеет затормозить любую бумагу.

Он не сказал ничего.

Взял печать из деревянной обоймы. Подышал на резиновую подушечку, опустил на штемпельную подушку с фиолетовой краской, прижал плотно. Поднял. Опустил круглым оттиском на бланк, внизу, под графой «Подпись председателя».

Печать легла ровно, плотно, всеми буквами в кругу: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся».

Рябов поставил подпись слева от печати. Размашисто, без лишних завитков. Промокнул пресс‑папье.

Положил готовый бланк на сукно передо мной, развернул в мою сторону.

– Возьми, – сказал.

Я взял. Бланк был еще чуть влажный от чернил и от штемпеля.

– Спасибо, Иван Григорьевич.

Он кивнул, не отвечая. Подвинул к себе журнал входящей корреспонденции, обмакнул перо, стал записывать: «25.11.1972. Громов А. С. Свидетельство о рождении, повторное. Гр. бланк №…», далее номер бланка.

Я сложил метрику вдвое аккуратно, чтобы не сломать на сгибе, спрятал во внутренний карман пиджака. Встал и отодвинул стул.

У двери обернулся.

– До свидания.

– Будь здоров, Громов, – сказал Рябов, не поднимая головы от журнала. – В Пензе передай поклон Лермонтовскому фонду. – И, уже совсем не подняв глаз, ровным голосом: – Был я там, в библиотеке областной, в сорок седьмом году. Хорошее место. Книги там есть, каких в районе нет.

Это он сказал глядя в журнал. Я не ответил.

Семен Петрович, дед на лавке, поднял на меня глаза, не понимая, к чему присказка про библиотеку. Я кивнул ему и вышел.

На крыльце сельсовета остановился. Достал метрику из‑под пиджака, развернул. Печать стояла ровно, чернила уже подсохли.

Я сложил метрику обратно, убрал глубоко во внутренний карман, на пуговицу. Запахнул пальто.

Снег шел мельче, поверх старого. По улице к колодцу шла баба с двумя ведрами на коромысле, поскрипывая валенками по укатанному. От правления через двор тянуло дымом из печной трубы.

Я пошел домой. Мать ждала с пирогом к четырем.

* * *

Третьего января, в среду, я выехал из Сердобска утренним автобусом. С каникул ребята возвращались в общежитие первого, занятия в ПТУ начинались со второго.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, поставил мне отметку «по уважительной» и подмахнул на проездном командировочном листе печать. Никитин накануне прислал короткое письмо: «Среда, третье. 18.00. Адрес у Крюкова. Принеси тетрадь, два карандаша, чернильную ручку. Спортивной формы пока не нужно».

Адрес у Крюкова был такой: Пенза, областная ДЮСШ при облспорткомитете, улица Калинина, дом сорок один. От автовокзала пешком минут двадцать пять.

Я сел за вокзалом на троллейбус, не дошел двух остановок до улицы Калинина, обледенелые провода захлестало куржаком, троллейбус встал, водитель открыл двери и сказал ровным голосом: «Дальше пешком, граждане». Я вышел и брел оставшиеся два квартала.

Здание ДЮСШ представляло из себя двухэтажный кирпичный дом дореволюционной постройки, с лепным фронтоном, переделанный после войны под спортивную школу. На фасаде щит: «Детско‑юношеская спортивная школа областного совета Союза спортивных обществ. Отделения: легкая атлетика, плавание, фехтование, современное пятиборье, стрелковый спорт».

Вход с угла, под навесом. У входа куски колотого льда, посыпанные песком, лопата прислонена к стене.

Я вошел в десять минут седьмого. Сразу в гардероб, бабка в очках за барьером, доска с номерками.

Сдал пальто и шапку, получил жестяной номерок «43». В вестибюле стенд с фотографиями выпускников ДЮСШ, выступавших на всесоюзных стартах.

Лица в синих формах сборной, под каждым фамилия и разряд. Рядом расписание тренировок по отделениям, отпечатанное на машинке через выцветшую ленту.

Тренерская Никитина была на втором этаже, в конце коридора, по правой стороне. Я прошел по коридору, мимо открытой двери фехтовального зала, откуда несся стук клинков об нагрудники и голос Льва Борисовича, считавшего вслух выпады.

Лев Борисович в дверях поднял на меня глаза, кивнул, не отвлекаясь от работы. Я кивнул в ответ и пошел дальше.

Дверь Никитина двадцать четвертая, табличка: «Тренер по современному пятиборью. Никитин В. С.». Я постучал в шесть ноль ноль ровно, когда секундная стрелка на коридорных часах легла на двенадцать.

– Заходи, – раздалось из‑за двери.

Комната метров двенадцати, узкая, с одним окном на улицу. Письменный стол с зеленым сукном, тот же образец, что и дома у Никитина на Карла Маркса, видно, мебель ему давали из общего хозяйства.

Стопка папок на столе, чернильница, перо в стакане, рядом печатная машинка «Москва», заправленная листом. На стене три карты: схема стадиона «Локомотив» в Пензе, схема манежа войсковой части, и общая карта Пензенской области с воткнутыми флажками, Сердобск, Кузнецк, Никольск, еще пять точек.

На другой стене шкаф с папками личных дел, надписи на корешках: «Группа Б, юниоры. 1968», «Группа Б, юниоры. 1969», и так до текущего года.

В углу кресло, в нем сидел Никитин. Тот же серый пиджак, что и на трибуне, под пиджаком серый же свитер тонкой вязки.

Пустой правый рукав подвернут и заколот булавкой у плеча, как и тогда. Очки в стальной оправе, в руках папка.

– Садись, – сказал он, не вставая. – Тетрадь, ручка. Положи перед собой.

Я сел на стул напротив стола. Достал из портфеля общую тетрадь в клеенчатой обложке, чернильную ручку и два карандаша. Разложил на столе.

– Тетрадь общая, девяносто шесть листов. Хорошо. – Никитин кивнул. – Эта тетрадь твоя рабочая на год. Подпиши на обложке: «Громов А. С. Рабочая тетрадь по пятиборью. Группа Б, юниоры. 1973». Печатными буквами.

Я взял ручку, обмакнул в чернильницу, которую Никитин подвинул через стол. Подписал, как сказано. Чернила синие, перо чуть царапнуло.

– Открой первую страницу. Сверху напиши заголовок: «План января».

Я открыл и написал что сказано.

– Теперь слушай. Я буду диктовать. Ты пишешь. Если что не понял, переспрашиваешь сразу, не позже. Перебивать меня это нормальная рабочая практика, я тебя за это ругать не буду. Не понять и не переспросить, это хуже. За это ругать как раз буду.

– Понял.

– Поехали. Январь. Понедельник: восстановительная пробежка, шесть километров, спокойным темпом, по гаревой дорожке стадиона «Локомотив». Среда: с восемнадцати до девятнадцати тридцати фехтование у Льва Борисовича в этом здании, потом ко мне на разбор и теорию, с девятнадцати тридцати до двадцати одного. Пятница: с восемнадцати до девятнадцати тридцати стрельба в тире ДОСААФ при облсовете, тридцать минут пешком от ДЮСШ. Суббота: с одиннадцати конкур в манеже войсковой части, со своим извозом, машина ДЮСШ забирает у входа в десять тридцать. Воскресенье выходной, обязательный, занятий нет, отдыхаешь полностью.

Я писал, не поднимая головы. Никитин диктовал ровно, без повторений, но и не быстро, ждал, когда я закончу писать что он говорит.

– Это пензенская часть. Сердобская часть остается у Крюкова, три занятия в неделю, по его плану. Вторник, четверг, суббота утром до отъезда в манеж. Бег, плавание, общая физическая. План я с Крюковым согласую отдельно, в твою тетрадь его записывать не нужно, тебе достаточно знать, что у тебя в неделе четыре дня Сердобск, два дня Пенза, один выходной. Записал?

– Записал.

– Теперь главное. – Никитин положил папку на стол, открыл. – Я тебя смотрел на трех стартах. Я с Крюковым говорил подробно. Я твою таблицу по дисциплинам видел, ту, что ты ведешь в общей тетради под матрасом. Не удивляйся, Крюков мне ее показывал, ты ее ему один раз давал на проверку, он переписал себе, потом я переписал у него.

Я кивнул. Никитин теперь мой тренер, ничего удивительного.

– У меня по итогам три замечания. – Никитин открыл папку, ткнул карандашом в первую строку. – Замечание первое. Твоя кривая по дисциплинам растет неравномерно. По стрельбе и фехтованию ты идешь на уровне взрослого второго разряда, в фехтовании местами первого. По бегу, плаванию, конкуру на уровне юношеского первого. Между этими двумя уровнями щель в год‑полтора подготовки. На юношеских стартах эта щель тебя не топит, ее перекрывает фехтование с конкуром. На юниорских уже сложнее, ты КМС закрыл за счет первых двух видов. На взрослых это перестанет работать. Если ты идешь к мастеру спорта, а ты к нему идешь, три отстающие дисциплины надо подтягивать.

Я писал. Никитин подождал, когда я закончу.

– Замечание второе. Ты по своему плану часто меняешь раздражитель. Месяц интервалы, потом длинные кроссы, потом темповый бег. Это правильный принцип, но ты его применяешь по чутью, а не по системе. Чутье в твоем возрасте это хорошо для разовых решений, но плохо для систематики. Систематика выигрывает у чутья на дистанции в три‑четыре года. Тебе четыре года до Монреаля. Значит, систематика должна быть основной. С этого месяца циклы я ставлю сам, ты исполняешь и записываешь. Через год, может быть, верну тебе право менять цикл по чутью. Не раньше.

Я кивал и писал.

– Замечание третье. – Никитин снял очки, потер переносицу. – Ты применяешь приемы и подходы, которые я в советской спортивной литературе на сегодняшний день не встречал. Это касается фехтования, твоего рисунка боя на провале атаки и встрече, твоего слияния защиты и ответа в один темп. Это касается стрельбы, твоей работы с пульсом, ты стреляешь в паузе между ударами сердца, я это видел по тому, как ты задерживаешь дыхание. Также и в плавании, твой кувырковый поворот в семьдесят втором году в районной школе освоили человека три на всю область. В конкуре у тебя есть привычка заходить к лошади в денник за двадцать минут до старта, класть руку на шею и дышать с ней в одном ритме. Это касается, наконец, твоей утренней привычки мерить пульс лежа, два пальца на сонной артерии, шестьдесят секунд по часам, ты однажды забыл часы в раздевалке, тебе их Крюков отдал утром, я спросил Крюкова, зачем тебе часы у кровати, он сказал, что ты меряешь пульс. Это набор приемов, которые я знаю по работе с мастерами спорта. Их у юноши шестнадцати лет быть не должно. Я об этом тебя спрашивать второй раз не буду, мы договорились с тобой, я тебе сказал, твое дело, как ты к ним пришел. Я повторяю это только для того, чтобы ты знал, что я знаю. Не более того.

Помолчал.

– У тебя есть вопросы?

– Только один.

– Слушаю.

– Когда вы говорите систематика, это значит, я не пишу план сам себе?

– Это значит, что ты исполняешь то, что я тебе даю. Если у тебя в исполнении возникают замечания, ты идешь ко мне с ними, по делу, не споришь, а докладываешь. Я слушаю и решаю, корректирую план или нет. Это называется работа в группе спортивного совершенствования. Понятно?

– Тепеьр да.

– Это все теория. Вроде разобрались. Дальше практика. Сейчас спустимся вниз. У Льва Борисовича я забронировал один поединок, как наблюдатель. Ты будешь фехтовать с его первым номером. Я хочу посмотреть тебя с ним.

Глава 9ДЮСШ

Никитин встал, надел пиджак ровнее, пустой правый рукав он движением плеча подал в нужный, не поправляя левой рукой. Взял со стола блокнот, сунул в нагрудный карман пиджака. Прошел к двери, придержал ее ногой и пропустил меня вперед.

Спустились по лестнице. Гул фехтовального зала шел из‑за двойной двери, стук клинков, голос Льва Борисовича, шарканье ног по линолеуму дорожек.

Зал длинный, в торце здания, с шестью дорожками вдоль одной стены, в каждой провод‑катушка от электрофиксатора, аппарат у дальней стены с двумя лампочками, красной и зеленой.

У другой стены стойки с маркой ССС, на стойках маски, нагрудники, рапиры. На полу под стойками мел в коробке, перчатки белые на полке.

Лев Борисович в темно‑синем тренировочном костюме, в кедах, с секундомером на шнурке. Увидел Никитина, закончил счет ученикам, отпустил их перетянуть нагрудники и подошел ближе.

– Лев Борисович. Громова на дорожку с Барышевым. – Никитин кивнул в сторону аппарата. – При мне. Учебный поединок, не зачетный, до пяти уколов.

Лев Борисович посмотрел на меня. Кивнул, без вопросов.

Подозвал Барышева, того самого армейского, у которого я выиграл на первенстве области. Барышев уже стоял у стойки в полной экипировке, видно, ждал заранее. Подошел ровно, протянул мне руку, молча, без слов. Я пожал ее.

Я переоделся быстро, у Никитина в тренерской уже стояла в углу моя сумка, привезенная заранее ноябрьским визитом по его указанию, со всем для фехтования.

Я надел куртку, нагрудник и перчатку. Маску взял в руки, не надел пока.

Мы встали на дорожку. Лев Борисович справа от аппарата, в роли судьи. Никитин у дальней стены, с блокнотом раскрытым, карандаш в левой руке.

– На дорожке готовы? – Лев Борисович. – Бой.

Барышев пошел первым. Тот же рисунок, что и в ноябре, провокация на мою контратаку, чтобы взять ее защитой и ответом.

Я с ноября ждал, что он этим начнет, и был готов. Не пошел на провокацию, остался в стойке.

Барышев навалился на меня, длинной атакой с финтом. Я провалил атаку, отступив на длинной ноге, на два темпа. Поймал на возврате, прямым уколом в грудь. Вспыхнула лампочка.

– Туше Громов. Один‑ноль.

Никитин не шевельнулся, карандаш в блокноте коротко чиркнул один раз.

Барышев перестроился. Пошел на короткую экономную атаку, без замаха задней ногой, без телеграфа.

Я вспомнил Льва Борисовича, как тот учил в октябре, круговая защита, обвести его острие по вертикали, и сразу ответ прямым уколом в открывшийся сектор, защита и ответ слитно, в один темп. Снова заработал очко.

– Туше Громов. Два‑ноль.

Барышев замер на секунду. Поправил маску. Пошел иначе, заходом с боковым шагом, пытаясь сместить дистанцию по горизонтали.

Я не поддался, выдержал дистанцию шенкелем, нет, стопой, отступил ровно на длину его шага, остался на той же дистанции, на какой стоял. Барышев атаковал, я встретил контратакой на подготовку, в темп, минуя его соединение.

– Туше Громов. Три‑ноль.

Никитин писал свои заметки.

На четвертом уколе Барышев попробовал свой коронный, длинную атаку второго намерения. Я взял ее провалом, отступил на два темпа, дал ему пройти острием мимо моего корпуса в пустоту, и поймал на закрытии, на возврате руки в стойку.

– Туше Громов. Четыре‑ноль.

– Стоп. – Никитин поднял руку, не вставая. – Лев Борисович, прошу прервать.

Лев Борисович остановил бой. Барышев опустил клинок.

Никитин подошел, левой рукой с карандашом указал на дорожку, на то место, где Барышев стоял на исходной.

– Барышев, – сказал Никитин. – Ты идешь по стандартной схеме. Громов твою схему знает. На области, в финале было то же самое. Громов тебя читает на старте, выбирает контр‑действие за два темпа до твоей атаки. Это не Громов умней, это ты предсказуем. У тебя одна и та же подготовка перед каждым уколом, длинная атака с финтом. Поменяй подготовку.

– Как поменять? – Барышев снял маску. Лицо у него было мокрое.

– Прерви ритм. Шаг назад вместо шага вперед на исходной. Двойной финт вместо одинарного. Атака на четверть длины руки, ложная. Ты их умеешь делать, я их у Льва Борисовича в твоей раскладке видел. Ты их не используешь, потому что коронная атака у тебя проходит у всех, кроме него. Так вот, у него она не пройдет ни сегодня, ни завтра. Учись брать его не своей коронной, а тем, чего ты у себя не любишь.

Барышев кивнул. Никитин повернулся ко мне.

– Громов. Ты выиграл четыре укола подряд. Это много. Ты сейчас по статистике должен расслабиться и пропустить один‑два укола на ровном. Не пропусти. Барышев перестроится, я его сейчас перестроил при тебе, ты слышал. Жди новый рисунок.

Я кивнул.

– Продолжаем. На дорожку.

Барышев надел маску. Встал на исходную. Лев Борисович у аппарата.

– Бой.

Барышев пошел иначе. На исходной шаг назад, отрицание движения.

Я по привычке шагнул вперед, в дистанцию. Барышев тут же сделал короткий выпад, без длинной подготовки, на коротком отрезке руки.

Я не ждал такой коротки, успел только закрыть защиту в шестую, клинок отбил, но не взял на сцепление. Барышев освободил оружие, прошел в моей открытой зоне переводом и достал в бок, на спаде моей защиты.

– Туше Барышев. Четыре‑один.

Никитин кивнул. Не Барышеву, сам себе. Карандаш в блокноте.

Я перестроился. Барышев в следующем заходе попробовал ту же короткую атаку, я уже ждал ее, выдержал дистанцию на длинной ноге, не пошел вперед, дал ему пройти острием мимо. На возврате сработал мой укол, прямой, в грудь.

– Туше Громов. Пять‑один. Бой окончен.

Лев Борисович поднял руку и выключил аппарат. Барышев снял маску, тяжело дыша. Подошел и пожал мне руку второй раз за день.

– На коротке ты меня снял, – сказал он. – В четвертый раз попробуй.

– Попробую.

Никитин закрыл блокнот.

Мы поднялись обратно. Никитин сел в кресло, я на стул напротив стола. Тетрадь моя лежала открытой, с записанным январским планом.

– Итоги по поединку. – Никитин раскрыл свой блокнот, посмотрел в записи. – Ты выиграл пять‑один. Замечания. Ты идешь экономно, это правильно, продолжай в том же духе. Второе, ты пропустил укол на смене ритма противника, это ожидаемо, но в следующий раз должен ловить смену ритма за один темп до его реализации, не на втором темпе. Также Барышев теперь будет работать против тебя коротко, я ему это указал при тебе. Не меняй к нему отношения, в следующий раз он будет другой. В‑четвертых твоя контратака в темп по‑прежнему работает, но через полгода она работать перестанет, потому что все в области ее уже видят. Тебе нужно расширять арсенал. С весны буду давать новые приемы. Принимай это с пониманием, не упрямься.

– Понял.

– Запиши в тетрадь, на сегодняшнюю дату.

Я записал, под планом января. Никитин подождал.

– Теперь до пятницы бег в Сердобске у Крюкова, по плану. Стрельба в пятницу, восемнадцать ноль ноль, тир ДОСААФ облсовета. Возьмешь свою куртку и ремень. Винтовка будет казенная. Когда тебе обратно?

– Автобус в Сердобск в двадцать один тридцать. Успеваю.

– Хорошо. – Никитин закрыл папку. – На сегодня свободен.

Я встал, собрал тетрадь и карандаши. Поправил пиджак.

– Виктор Семенович.

– Слушаю.

– Спасибо.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Громов. Между мной и тобой это слово лишнее. Между тренером и спортсменом такого слова нет. Есть «понял», «не понял», «сделал», «не сделал». Спасибо это оставь для матери. А теперь иди.

Я кивнул, взял портфель и вышел.

В коридоре часы показывали двадцать один ноль две. На автобус я успевал в обрез, двадцать минут пешком до автовокзала. Я спустился по лестнице, забрал у бабки в гардеробе пальто и шапку. У выхода натянул шапку поглубже и поднял воротник.

На улице мело, фонари по улице Калинина горели мутно, через кружащий снег. Под ногами поскрипывало. Я пошел к автовокзалу быстрым шагом, по уже наезженной за день дорожке вдоль трамвайных путей.

* * *

К концу июня семьдесят третьего весь второй курс ПТУ‑3 в Сердобске остался позади. Я сдал переходные экзамены, слесарное дело, материаловедение, технологию металлов, технические измерения, общеобразовательный цикл, все на четыре и пять, ниже четверки у меня в дневнике не стояло.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, подписал мне выпускную характеристику за второй курс ровным каллиграфическим почерком: «За время обучения проявил себя дисциплинированным, аккуратным учащимся. Слесарное дело усвоил хорошо, на станке работает уверенно. К общественной работе относится добросовестно. Имеет ряд побед в спортивных соревнованиях областного уровня». Под характеристикой печать училища и подпись директора Ивана Тимофеевича.

Перевод оформляли две недели. Никитин подал ходатайство через облспорткомитет в областное управление профтехобразования. С той стороны пришло сопроводительное письмо в пензенское ПТУ номер двенадцать, тоже по слесарной специальности, с такой же программой третьего курса. Документы пошли по своему пути, я в это время ездил на сборы в Кузнецке по легкой атлетике.

Двадцать пятого июня пришла бумага: «Зачислить Громова А. С. в число учащихся третьего курса группы слесарей‑инструментальщиков пензенского ПТУ номер двенадцать с первого сентября 1973 года. С предоставлением общежития облспорткомитета по адресу: г. Пенза, ул. Кирова, дом 8, по линии ДЮСШ как воспитаннику группы спортивного совершенствования». Подпись начальника облуправления.

Это была та самая бумага, после которой моя жизнь двигалась с места.

Из Сердобска переезжал я просто. Фанерный чемодан, перетянутый ремнем, внутри смена белья, две рубашки, тренировочный костюм, старые кеды на смену новым, мыло в мыльнице, зубной порошок, безопасная бритва, пока не нужная, бумаги в клеенчатой папке, тетрадь под матрасом, снял и сунул в папку, отдельно.

Лыж, рапиры, стрелковой куртки и винтовки в Сердобске у меня не имелось в личной собственности, все казенное, осталось у Крюкова и в ДОСААФ. Книги, два тома Матвеева, что Никитин выдал зимой, и еще один потрепанный учебник анатомии, купленный весной в букинистическом за рубль семьдесят, я связал бечевкой.

Крюков пришел на проводы в спортзал ПТУ за полчаса до моего автобуса. Постоял, посмотрел, как я застегиваю чемодан. Сказал коротко:

– Никитин знает, что делает. Слушай его. Меня забывать не нужно, я с тобой по плану остаюсь работать через него, разбор твоих стартов он мне отправляет почтой. По любому делу можешь писать мне напрямую, сразу отвечу.

– Понял, спасибо вам большое за все.

Он протянул руку. Я пожал. Помнится как полтора года назад я жал руку Крюкова в первый день в спортзале, а сейчас у меня тут последний день. И тоже самое рукопожатие. Между этими движениями уложилось то, чего не было за всю мою прошлую жизнь.

Сенькин Валера, мой сосед по комнате четырнадцать в общаге, ушел из ПТУ еще раньше меня, после второго курса распределился на завод в Сердобск, в инструментальный цех учеником токаря. Мы простились с ним за неделю до моего отъезда, у проходной.

Он подал руку, сказал «не теряйся», я сказал «не потеряюсь», и больше слов не нашлось.

Из Сердобска я выехал утренним автобусом в Пензу двадцать восьмого июня, в четверг. К двум часам был на улице Кирова.

Дом восемь, типовая кирпичная пятиэтажка, с балконами по фасаду, построенная в начале шестидесятых для работников облсовета профсоюзов. Часть второго подъезда отвели под общежитие областного спорткомитета, для иногородних воспитанников ДЮСШ и сборных области.

Внизу у двери звонок с табличкой «Звонок коменданту», под звонком расписание, дежурный по этажу, банный день, выдача белья. Я нажал.

Открыла комендант, женщина лет пятидесяти, в халате поверх платья, с ключами на поясе, с характерным выражением лица. Ясно что она на этом посту уже не первый год, и удивить ее тут уже нечем. Прочла мою бумагу из облспорткомитета и кивнула.

– Громов? Третий этаж, комната двадцать два. Постельное получишь у кастелянши на втором, у нее режим до восемнадцати. Кухня общая на каждом этаже, газовая плита, две конфорки. Ванная одна на этаж, расписание на двери. Курить только во дворе, в подъезде поймаю, двухнедельный наряд по этажу. Понял?

– Понял. Только я не курю.

– Ключ от комнаты один, второй у соседа. Сосед твой Архипов, плавание, восемнадцать лет, второй разряд по плаванию, у нас четвертый сезон. Спокойный, не пьет, по ночам не шумит. Тебе с ним повезло.

– Хорошо.

– Иди.

Комната двадцать два оказалась на третьем этаже, по коридору налево. Дверь без обивки, выкрашенная в светло‑зеленый цвет. Ключ повернулся легко.

Внутри комната метров четырнадцати, с одним окном. Две кровати с панцирными сетками, по противоположным стенам, между ними проход.

У каждой кровати тумбочка, у изголовья на стене настенная лампа с зеленым абажуром, не везде такие давали. Два письменных стола под окном, торцами друг к другу, на одном из них стопка учебников по плаванию и тетрадь, на другом пусто.

Шкаф один на двоих, у двери, тоже фанерный, в две створки. На полу серый половик. Окно выходит на завод. Через дорогу высокая красная труба, дымит белым, за трубой виднелись кварталы заводских корпусов, за ними пензенский холмистый горизонт.

На свободной кровати у окна свернутый матрас в синюю полоску, как в общаге ПТУ. На матрасе записка карандашом на тетрадном листе: «Громов. Постельное у кастелянши до 18. Ужин в столовой ДЮСШ до 20. Дима».

Архипова в комнате не было, то ли на тренировке, то ли в столовой. Я разобрал чемодан в тумбочку и на свою половину шкафа.

Книги на стол, в стопку. Тетрадь по пятиборью внутрь тумбочки, в верхний ящик, под чистый платок. Чемодан задвинул под кровать.

К пяти вернулся Архипов.

Дима оказался выше меня на полголовы, плечистый, с короткой стрижкой. В тренировочных штанах, в синей майке с надписью «Динамо‑Пенза» на спине.

Волосы влажные, видно что после бассейна. В руке сетка с пустой бутылкой из‑под кефира.

Кивнул. Не «привет», не «здорово», а просто спокойный кивок в дверях.

– Громов Алексей.

– Архипов Дима. – Он прошел в комнату и повесил сетку на гвоздь у шкафа. – Все нашел?

– Да, спасибо.

– У кастелянши был?

– Сейчас пойду.

– Иди, пока она не ушла. Я тут разберусь, заварю чая, как придешь, попьем.

Сел за свой стол, открыл учебник. Не спрашивал, откуда я, какой разряд и кто тренер.

Может уже знал от коменданта, а может просто неинтересно. Так и сидел до моего возвращения с постельным, в одиночестве, сам с собой и с книгами.

Когда я вернулся с матрасом, простынями, наволочкой и одеялом, Архипов оторвался от учебника один раз, глянул, как я заправляю кровать, проверил по своему правилу, правильно ли подоткнул углы, ничего не сказал, кивнул и опять опустил глаза. На электроплитке у него уже стоял маленький чайник, шипел и плевался кипятком.

– Чай вскипел. Сахар у меня, бери, не спрашивай. Ложку вон в стакане можешь взять.

– Спасибо.

– У нас тут «спасибо» особо не принято. Бери и все.

Я налил себе чая и сел за свой стол. Архипов тоже налил себе, не поднимая глаз от учебника. Так и пили молча, минут десять.

Через десять минут он закрыл учебник.

– Завтра подъем в шесть. У меня плавание в семь. У тебя у Никитина?

– Манеж. Конкур, в восемь.

– Никитин знает, к каким лошадям тебя не подпускать?

– Конечно знает.

Он опять открыл учебник. Я отнес пустой стакан в общую кухню, вернулся, разделся и лег. Сетка просела, пружины звякнули.

За окном завод гудел тяжелым низким гулом, ночная смена начала работать в прокатном цеху. Где‑то на заводе три раза прогудел тепловоз, переставляя вагоны на путях.

Архипов погасил настенную лампу над собой, оставил мою. Я еще лежал минуту, глядя на побеленный потолок, на тонкую трещину, идущую от люстры к углу. Потом погасил и свою.

Глава 10Пенза

Манеж пензенского облсовета «Динамо», который Никитин получил на лето для своих воспитанников в порядке кооперации между ведомствами, стоял за городом, на берегу Суры, в военном городке. Тот же самый, где осенью семьдесят второго я выступал на Орлике.

Машина ДЮСШ, старый газик с фанерным верхом, забрала нас в полседьмого у общежития. Со мной в кузове сидели трое, двое старшего возраста, видно, давние воспитанники Никитина, и один помладше, лет тринадцати, с круглыми очками, державшийся за поручень обеими руками.

Дорога заняла двадцать минут. Манеж находился в длинном низком здании из бревен на каменном цоколе, еще довоенной постройки, с высокими пыльными окнами и широкими воротами для въезда коновозок.

Снаружи манежа конюшня и левада. В леваде на утренней мокрой траве паслись три‑четыре лошади, без седел, в недоуздках.

Внутри манеж сорок на двадцать метров, песчано‑опилочный грунт, выровненный с утра граблями, по периметру деревянное ограждение в человеческий рост. На дальнем конце конкурное поле с настоящими крашеными барьерами, сложенными в комплект.

Восемь препятствий, готовые жерди, опоры с зацепами для перекладин, ров с водой, забор‑стенка и оксер на разной ширине. Все по правилам, не деревенский выгон с двумя жердями на чурках, какой я знал по Громовке.

Никитин уже был на месте. Стоял у дальней стенки, в той же сером пиджаке поверх клетчатой рубашки, с блокнотом в руке. Рядом конюх ДЮСШ, мужик лет сорока, в стеганке и хромовых сапогах.

– Громов, переоденешься в раздевалке, там же получишь ботинки и бриджи по размеру. Иди.

В раздевалке у конюха мне выдали казенные конкурные бриджи, не совсем по росту, но терпимо, кожаные краги, шлем со шнуровкой и перчатки. Хлыст я взял свой, привезенный из Сердобска.

Когда вышел, Никитин уже стоял у первого денника. Конюх маячил рядом, держал в поводу серую кобылу.

– Зефирка, – сказал Никитин. – Семь лет. Полукровка, орловско‑донская. Темперамент по бумаге «нервный». По моему наблюдению за два года и вправду нервная, но честная. Не везет всадника, но и не подведет, если будет уважать. Если будет зажатая рука, то сбросит. А если ровная, то пойдет.