Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 49 страниц)

Пятиборец 2

Глава 1Понедельник

Без десяти восемь я подошел к спортзалу ПТУ. Не на стадион «Труд» к Зубову, а сюда, к Крюкову.

Отдельное здание во дворе, за мастерскими, низкое, из того же силикатного кирпича, что и учебный корпус. Над дверью жестяная вывеска с облупившейся краской «Спортивный зал». Рядом, на гвозде, прибит фанерный щиток с расписанием секций, отпечатанным на машинке через выцветшую ленту.

Я потянул дверь. Тугая пружина‑доводчик скрипнула и протащила створку обратно, пришлось придержать рукой. Внутри тамбур с цементным полом, дальше зал.

В нос ударил запах. Мастика для пола, кожа снарядов, сухой мел из ящика у брусьев и поверх всего застарелый дух пота, въевшийся в стены за годы. Знакомый до мелочей запах любого спортзала страны.

Стены до пояса окрашены масляной краской мутно‑зеленого цвета, выше побелка с разводами от протечек под потолком. Под потолком забранные сеткой лампы и два высоких окна с решетками.

На дальней стене шведские стенки, выкрашенные той же зеленой краской, рейки залоснились от рук. У правой стены гимнастический козел с потертым кожаным верхом, маты, свернутые в рулон и штанга с разнокалиберными блинами на деревянном помосте. В углу боксерский мешок на цепи, обмотанный по шву синей изолентой.

Трое пацанов разминались у шведской стенки. Один тянул заднюю поверхность бедра, закинув ногу на третью рейку.

Двое других по очереди подтягивались на перекладине, негромко считая. На меня посмотрели вполоборота, без интереса, по привычке скользнули взглядом по новенькому и вернулись к делу.

Крюков стоял посреди зала. В синем тренировочном костюме с белыми полосами, в кедах, на шее на шнурке секундомер в стальном корпусе. Рослый, сухой, с короткой стрижкой и обветренным лицом физкультурника, привыкшего работать на улице в любую погоду.

– Громов. – Он не повернул головы, заметил меня раньше. – Подходи.

У стены под окном стоял канцелярский стол со столешницей, обтянутой потертым зеленым сукном. На нем графин, перевернутый стакан, стопка тетрадей в коленкоровых обложках и круглая жестяная банка из‑под леденцов с карандашами и обмылком резинки.

Крюков выдвинул табурет, сел. Кивнул мне на второй.

Я сел. Спина прямая, руки на коленях.

– Дышишь как? – Он смотрел не в лицо, а на грудь, на то, как ходят ребра. Профессиональный взгляд, такой же, как у Зубова в субботу. – Я еще в тире заметил, у тебя что‑то не так? Приболел? Астмы нет?

– Плеврит это. Остатки.

– Что значит остатки? Говори толком.

Я ответил коротко, как привык за лето говорить со взрослыми. Без жалоб и объяснений, одни факты.

– Кашель по утрам, сухой, три‑четыре раза. При глубоком вдохе тянет справа, под нижними ребрами. Температуру меряю вечером ртутным градусником. Вчера тридцать семь ровно. Неделю держится между тридцать шесть и девять и тридцатью семью и одной.

Крюков смотрел на меня секунду, не мигая. Потом перевел взгляд на свои руки, сцепил пальцы.

– Никаких замеров, – сказал он. – Ни сегодня, ни на неделе. Сначала долечивайся.

Это прозвучало довольно жестко. Так на производстве мастер говорит ученику не лезть руками в станок, не благожелательно, а потому, что знает, чем это кончается.

– Объясню один раз, чтобы потом не спорил. – Он положил ладонь на сукно. – Плевра воспалена. Листки еще трутся, спайки не рассосались. Дашь сейчас нагрузку по остаточному воспалению, температура к вечеру подскочит, плеврит вернется в полную силу. И тогда потеряешь не две недели, а месяц, а то и до зимы проваляешься. Тебе это надо?

– Не надо.

– Вот и делай что говорят.

Я знал это и сам, знал лучше многих врачей в районе. Но слышать из уст тренера выходило иначе.

Крюков подтянул к себе верхнюю тетрадь, открыл на чистой странице. Достал из жестянки карандаш, послюнил грифель и стал писать. Писал медленно, печатными буквами, как пишут люди, привыкшие, что их почерк потом разбирают другие.

– Так. Слушай режим на две недели. – Он проговаривал вслух то, что выводил карандашом. – Прогулки пешком. Сорок минут, шагом, не быстро, дыхание носом, ровно. Утром и вечером.

Грифель скрипел по бумаге. На странице ложились строчки, одна под другой.

– Дыхательные упражнения. Лежа на спине, утром и перед сном. Вдох на четыре счета животом, задержка два, выдох на шесть. По десять раз. Без рывков, без глубокого вдоха через боль. Понял меня? Через боль не делай.

– Понял.

– Дальше. – Он подчеркнул следующую строку. – Бега нет. Бассейна тоже. И в подвал к стрелкам не суйся. В тире сырость и пороховой газ, плевре сейчас это хуже всего. Отстреляешься через две недели, никуда твоя мишень не денется.

Он дописал, поставил снизу короткую закорючку вместо подписи. Вырвал лист по линии сгиба, ровно, придержав корешок ногтем. Протянул мне через стол.

– Держи. Выполняй. Через две недели придешь в это же время, тогда посмотрим, что с тобой делать дальше.

Я взял листок. Бумага в клетку, на сгибе уже наметилась светлая полоса. Буквы крупные, грифель кое‑где продавил страницу насквозь.

Сложил вдвое, убрал во внутренний карман пиджака. Встал, задвинул табурет под стол.

У шведской стенки один из пацанов сорвался с перекладины, спрыгнул на мат, мат глухо ухнул. Крюков, не оборачиваясь, бросил через зал:

– Сенькин, не считаешь, не подтягиваешься. Заново давай.

И уже мне, не поднимая глаз от тетради, ровным голосом, каким говорят о деле решенном:

– Столовая в семь, в двенадцать и в шесть. Не пропускай ни разу. Тебе сейчас еда нужнее тренировки.

После полудня я зашел в учебную часть. Нина Георгиевна выписала направление в общежитие, не отрываясь от своих бумаг, привычным движением.

Достала из ящика бланк, заполнила перьевой ручкой, макая ее в чернильницу с фиолетовыми разводами, промокнула пресс‑папье и пристукнула круглой печатью.

– Комната четырнадцать. Второй этаж, по коридору направо до конца, – сказала она, дуя на оттиск. – Кастелянше отдашь, она белье выдаст. Матрас, одеяло, две простыни, наволочка, полотенце. Распишешься в журнале.

Бумажка с печатью легла мне в руку, еще влажная.

Общежитие стояло в соседнем дворе, кирпичная трехэтажная пристройка к учебному корпусу, соединенная с ним крытым переходом. У входа на стене застекленная доска с распорядком дня и списком дежурных по этажам.

На вахте у двери сидела пожилая женщина в вязаной кофте, перед ней журнал и графин. Она глянула в мое направление, провела пальцем по списку, кивнула на лестницу.

Лестница бетонная, со стертыми краями ступеней, перила покрашены в коричневый цвет. На площадке второго этажа стоял бак с водой и алюминиевой кружкой на цепочке, рядом ведро. По коридору тянулась ковровая дорожка, протертая до основы посередине.

Комната четырнадцать оказалась в самом конце. Я постучал и толкнул дверь.

Четыре кровати с панцирными сетками, по две у каждой стены. Четыре тумбочки.

Один платяной шкаф на всех, фанерный, с перекошенной дверцей. Стол под окном, два стула.

Окно выходило на котельную, на красную кирпичную трубу с жидким дымом. Пол крашеный, у двери протерт до дерева.

Трое уже обжились. На спинках кроватей вафельные полотенца, на тумбочках кружки и зубной порошок в жестяных банках.

У крайней тумбочки на полу стояли лыжные ботинки с пристегнутыми креплениями. Над одной кроватью к стене канцелярской кнопкой пришпилена вырезка из «Советского спорта», уже пожелтевшая по краям.

На этой кровати, подложив под спину подушку, сидел парень с учебником на коленях. Я узнал его сразу. Сенькин Валера, третий с субботних соревнований. Тот самый, что и сегодня утром подтягивался в зале и схлопотал от Крюкова.

– Привет, – сказал он, оторвавшись от учебника.

– Привет.

– Ты Громов?

– Да.

Он посмотрел на меня чуть дольше, прикидывая что‑то про себя.

– Видел тебя в субботу. – Он помолчал. – Хорошо плыл.

И опять уткнулся в учебник. На обложке значилось «Допуски и технические измерения». Разговор на этом кончился.

Я подошел к свободной кровати у окна, на ней лежал свернутый матрас в синюю полоску, поверх стопка белья и серое одеяло, перетянутое бечевкой.

Расстелил матрас по сетке, она просела и звякнула пружинами. Заправил простыню, подоткнул углы.

Натянул наволочку, встряхнул одеяло. Вещи разложил в тумбочку, смена белья на нижнюю полку, на верхнюю мыло в пластмассовой мыльнице, зубной порошок, тетрадь и два карандаша. Полотенце повесил на спинку кровати, как у соседей.

За окном кочегар вышел из котельной с ведром шлака, высыпал в железный короб у стены. Дым из трубы на минуту сделался гуще, потом опять опал до бледной струйки.

В шесть я спустился на ужин. Столовая помещалась на первом этаже учебного корпуса, в торце, окнами во двор.

Длинные столы в два ряда, накрытые клеенками в красно‑белую клетку. По столам алюминиевые солонки, граненые стаканы стопками, нарезанный хлеб на тарелках. От раздачи тянуло паром и запахом перловки с тушеным луком, поверх него котлетный дух с пригоревшего противня.

Я взял с горки алюминиевый поднос, влажный после мытья, и стопку посуды. Встал в очередь вдоль стальной направляющей. Парни впереди передвигали подносы по поручню, переговаривались и гремели крышками мармитов.

Раздатчица в белом халате и косынке работала молча и быстро, без лишних слов. Черпаком из бачка плеснула в миску щи, поверх ложку сметаны размешивать не стала.

На второе вилкой переложила котлету, рядом навалила перловку, прижала ложкой. Компот из сухофруктов уже стоял в стаканах на краю стойки, бери сам. Я взял два хлеба с тарелки, белый и черный.

Сел с краю, за наполовину пустой стол. Котлета оказалась жесткой, с хлебом пополам, перловка склеилась, но горячая, и масла в ней хватало.

Я ел не спеша, до конца. Крюков сказал правильно, еда сейчас нужнее тренировки. Доел перловку до последней крупинки, хлебом собрал с миски жир. Компот выпил, разварившиеся груши и яблоки из стакана выловил и съел.

Вечером, перед отбоем, я достал из тумбочки тетрадь. Открыл на новой странице, разгладил ладонью разворот. Карандашом провел сверху черту.

Записывать пока нечего. Цифр нет, замеров нет и две недели не будет. Один разрыв между тем, что есть, и тем, к чему идти.

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стенке, как привык.

За окном в котельной с гулом тянула топку. Трубы парового отопления в углу комнаты прогрелись, чуть слышно потрескивали на стыках, отдавая тепло. Сенькин уже спал, лицом к стене, подтянув одеяло к плечу. Учебник лежал на тумбочке корешком вверх, заложенный карандашом.

Я разделся, лег. Сетка просела, пружины звякнули и затихли.

Зачислили меня в конце сентября, после диктанта и математики, после собеседования с директором Иваном Тимофеевичем. Группа слесарей‑инструментальщиков, первый курс, тридцать два человека. С первого октября я вошел в общий распорядок.

Подъем в семь, по звонку дежурного на этаже. Зарядка во дворе, потом столовая. К восьми тридцати в учебный корпус, на теорию.

Первые часы шли теоретические предметы. Черчение в кабинете с кульманами вдоль окон, на длинных столах с наклонными досками.

Преподаватель, сухой старик в нарукавниках поверх пиджака, ставил на доске задание и ходил между рядами, проверяя, как мы держим рейсшину. Чертили карандашом на ватмане, линии тонкие и толстые, по ГОСТу.

За кривую линию или жирную обводку осевой он молча стирал работу резинкой и заставлял переделывать. Я научился затачивать грифель лопаткой на мелкой шкурке, чтобы линия выходила ровной по всей длине.

Технология металлов в соседнем кабинете. Преподаватель с указкой у плаката, на плакате диаграмма железо‑углерод, кривые и фазы, подписанные от руки.

Виды сталей, маркировка, что значат буквы и цифры в обозначении. Закалка, отпуск, отжиг. Я записывал в тетрадь, как все, хотя половину знал и так из прошлой жизни, из разговоров с оружейниками и механиками по инвентарю.

Материаловедение, технические измерения. Микрометр, штангенциркуль, как снимать показания по нониусу, как читать сотые доли миллиметра.

Преподаватель пускал по рядам штангенциркуль и кольцо известного размера, каждый замерял и называл цифру вслух. Кто ошибался больше чем на пять сотых, замерял заново.

После обеда начинались мастерские. Вот тут и начиналось настоящее обучение.

Слесарная мастерская помещалась в пристройке, длинное помещение с верстаками в два ряда вдоль окон. На каждом верстаке тиски, чугунные, тяжелые, с насечкой на губках.

Рядом тиски соседа, потом следующего, через всю стену. Над верстаками щиты с инструментом, обведенным черной краской по контуру, чтобы видно, чего не хватает.

Напильники разной насечки, ножовки, зубила, кернеры, чертилки. Пол цементный, посыпанный опилками для впитывания масла. В воздухе висел запах металла, машинного масла и горелой стали от точила в углу.

Мастер производственного обучения Иван Васильевич, грузный человек лет шестидесяти, в синем халате поверх рубахи, ходил между рядами с заложенными за спину руками. Говорил мало.

Подходил, смотрел, как ты держишь напильник, поправлял локоть или разворот корпуса, шел дальше. Слишком долгие раздумья при работе он не жаловал.

– Ты тут не думай, – сказал он мне на третий день, остановившись у моего верстака. – Думать после будешь. Тут руки должны знать. Голова мешает.

Первое задание простое и оттого злое. Опилить чугунную заготовку в правильный кубик, грань к грани под угольник, по разметке.

Допуск Иван Васильевич давал десятые доли, проверял угольником и щупом на просвет к окну. Видел щель, тогда возвращал.

Я зажимал заготовку в тиски, брал драчевый напильник, длинный, с крупной насечкой. Становился, как поставил мастер: левая нога вперед, корпус развернут, локоть прижат.

Движение от плеча, всем корпусом, нажим на ходе вперед, на возврате напильник идет вхолостую. Туда с нажимом, обратно вхолостую. Туда‑обратно. Сотни раз за час.

Стружка металла сыпалась на верстак, мелкая, серая, забивалась под ногти, в складки кожи на ладонях. К концу дня руки в металлической пыли, не отмываются простым мылом, только хозяйственным с песком, на вахте у умывальника. Под ногтями серая кайма, сколько ни три.

После драчевого шел личной напильник, мельче насечкой, потом бархатный, для чистоты поверхности. Грань выходила гладкая, блестящая. Иван Васильевич прикладывал угольник, смотрел на просвет и прикладывал щуп.

– Вот эту грань еще на полрыски сними, завалил угол. Тут горбит.

И я снимал. Опять то же движение, локоть прижат, нажим на ходе вперед.

Через две недели меня пустили к станкам. В мастерской их стояло восемь, в торце помещения, токарно‑винторезные, под номером 1К62.

Тяжелые, литые, на чугунных тумбах, окрашенные в серо‑зеленый цвет. Над каждым лампа на кронштейне.

Когда мастер пустил станок в работу для показа, тот загудел низко и ровно, как маленький трактор на холостом ходу. Электродвигатель в десять киловатт, ремень на шкивах, коробка скоростей.

Иван Васильевич переключил рукоятки на передней бабке, шестерни в коробке сменили зацепление с лязгом, шпиндель пошел медленнее. Скоростей у станка много, от самой малой, чуть за десяток оборотов, до двух тысяч в минуту, под разный диаметр и материал.

– Заготовку в патрон, – показывал мастер. – Зажал тремя кулачками, проверил биение. Резец в резцедержку, по центру, по высоте под линию центров. Подача вот этой, обороты вот этой. И не лезь пальцами, пока крутится.

Я зажал пруток в патрон, торцевым ключом, с натягом. Подвел резец, включил подачу.

Стружка пошла из‑под резца витой синеватой спиралью, горячая, падала на станину и в поддон. Запах горячего металла и масла.

Станок гудел под руками, чуть подрагивал. Я держал рукоятку поперечной подачи, подавал резец на доли миллиметра, снимал стружку слой за слоем, мерил штангенциркулем, опять подавал.

Плеврит к этому времени отступил. Через две недели режима, прогулок и дыхательных, температура вечером встала на тридцать шесть и шесть и держалась.

Кашель по утрам пропал. Глубокий вдох пошел без боли в боку, ребра справа расправлялись свободно. Я снова дышал полной грудью, ровно, на четыре счета.

Крюков, как обещал, через две недели вернул меня в зал. Дал нагрузку осторожно, сперва только разминка и техника, потом замеры.

И на стрельбе в тире, в первый же контрольный отстрел, цифры пошли вверх против сентябрьских.

В сентябре, на районе, у меня дрожали руки на огневом рубеже, остаточный плеврит давал мелкий тремор, первый выстрел тогда ушел в молоко. Двадцать пятого октября, на контрольном отстреле в подвале ДОСААФ, рука легла на цевье иначе. Жестче.

Кисть держала винтовку плотно, без мелкого качания мушки в прорези. Я выложил локти на доску, поймал прицельную линию, и она стояла. Не плыла, не подрагивала, стояла на черном круге, как приклеенная.

Сорок шесть из пятидесяти. Против сорока одного в сентябре.

Крюков посмотрел в зрительную трубу, потом на мои руки, записал в блокнот.

– Что с хватом сделал? – спросил он. – Рука другая стала.

Я ответил, что хожу в мастерскую, по четыре часа после обеда. Напильник, тиски, потом станок.

Крюков кивнул, как будто это все объясняло. Записал что‑то еще.

Напильник за месяц поставил кисть. Сотни движений в день, нажим на ходе вперед, удержание корпуса, локоть прижат, все это укрепило предплечье и кисть так, как не укрепит ни один эспандер в зале.

Хват сделался жестким, пальцы держали цепко, а мелкие мышцы, отвечающие за тонкое усилие на спуске, перестали дрожать под нагрузкой. Работа с металлом, которую я брал ради специальности и стипендии, заодно ставила мне руку стрелка.

Я убрал винтовку в пирамиду, сдал патроны судье под роспись. Под ногтями стояла все та же серая металлическая кайма, отмытая до половины. Завтра в мастерской прибавится еще больше. Оказывается, физическая работа тоже помогала достичь цели.

Глава 2Первая зима

Снег лег в начале ноября, сразу и плотно. За одну ночь двор ПТУ, мастерские, котельная и труба, все ушло под белое покрывало.

Утром дворник скреб лопатой дорожку от общежития к учебному корпусу, и скрежет железа по льду слышался от самого крыльца.

Крюков перевел секцию на лыжи в первую же неделю.

Лыжная база стояла при заводе, за стадионом, на краю соснового поселка. Длинный дощатый барак, выкрашенный в коричневое, с печкой‑голландкой внутри и стойками для лыж вдоль стен.

От печки и от лыж шел один общий дух, горячая смола, парафин, разогретая мазь. Стоило открыть дверь, как этот смоленый запах накрывал с порога, густой, сладковатый, въевшийся в доски за годы.

Лыжи выдавал кладовщик из подсобки, под запись в тетрадь. Деревянные, березовые, с просмоленной скользящей поверхностью, с желобом по центру.

Крепления кожаные, ремешковые, носок ботинка в скобу, пятку прихватывает ремень через щиколотку, затягиваешь пряжку. Ботинки лыжные, кожаные, на жесткой подошве с рантом под скобу. Палки бамбуковые, с кожаными петлями и большими кольцами из гнутого прута, оплетенными ремешком.

– Мазь по погоде, – сказал Крюков в первый день, выставив на лавку набор баночек и плоских брусков в обертке. – Сегодня минус восемь, снег сухой. Берешь фиолетовую, на холод. Натираешь колодку под ботинком, растираешь пробкой докрасна, чтоб легло ровно.

Он показал, как держать брусок, как тереть пробкой вдоль и поперек, разогревая мазь до матового блеска. Под колодку, на держание, мазь потверже.

На носок и пятку, на скольжение, парафин помягче, его грели над печкой и растирали тряпкой.

Я натер колодку, как показал Крюков. Снаружи, у барака, проверил на укатанной лыжне, оттолкнулся и прокатился.

Лыжа держала на отталкивании, не проскальзывала назад, и чисто катила вперед. Мазь подобрана верно.

Кросс шел по лесу, по накатанной заводской лыжне, петлей в пять километров с двумя подъемами и спуском к реке. Крюков пускал нас группой, с интервалом, сам стоял на старте с секундомером и записывал время на круге.

Снег первый, сухой, скрипел под лыжами. Морозный воздух обжигал горло на вдохе, оседал инеем на воротнике и на бровях.

Я шел попеременным двухшажным ходом, толчок ногой, мах противоположной рукой, прокат на одной лыже, перенос веса. Дыхание ровное, на два шага вдох, на два выдох.

Плеврит к ноябрю прошел без следа, ни боли при глубоком вдохе, ни кашля. Грудь работала в полную силу, легкие забирали холодный воздух жадно и без помех.

На подъеме переходил на «елочку», разводя носки лыж в стороны, ставя на внутренние ребра, чтобы не сползать. Колотил коротким частым шагом в гору, налегая на палки.

На спуске к реке садился в стойку, лыжи в колее, палки под мышки, и летел вниз, придерживая равновесие коленями.

Сенькин шел впереди. Лыжник он отличный, прошлой зимой ездил от училища на область по гонкам, ход у него поставленный, экономный, без лишних движений.

Я держался за ним, отставая на круге секунд на сорок. Кросс на лыжах для меня замена бегу, набор общей выносливости на зиму, пока стадион под снегом. Скорость потом придет, дыхалка у меня теперь чистая.

Крюков на финише щелкал секундомером, заносил время в блокнот, против каждой фамилии. Мне сказал коротко:

– Ход сырой, но дыхание ровное. Зимой накатаешь. Завтра тоже самое, плюс круг.

К середине ноября у меня выстроился весь недельный круг. Не четыре дисциплины из старого объявления на стенде ПТУ, а полное пятиборье.

Крюков, разобравшись, к чему я готовлюсь на самом деле, не стал отговаривать. Наоборот, помог договариваться.

Лучшая поддержка конечно от базы «Трудовых резервов». Тут не колхозный «Урожай» с палкой из орешника у амбара и кирпичом на вытянутой руке.

Это стадион, бассейн при заводе, тир ДОСААФ, лыжная база, инвентарь под запись, тренер с секундомером и блокнотом. Параллельная спортивная вертикаль работала на полную, и я в нее наконец вошел.

Занятия по бегу я закрывал через лыжи. Зимой пока так, по весне будут тренировки на дорожке стадиона.

Плавание шло в заводском бассейне, двадцать пять метров, шесть дорожек, в том самом, где на районе я взял второе место. Два раза в неделю, по абонементу через ДСО, в общие часы для учащихся ПТУ.

Хлорка, эхо под потолком, крашеные стены с потеками. Взрослая техника тут работала в полную силу, длинный гребок, высокий локоть, выдох в воду, и я легко брал метры.

Стрельба в подвале ДОСААФ, из малокалиберной ТОЗ‑8, два раза в неделю. Совместно с ПТУ через тот же ДОСААФ, по договоренности. Рука после месяца в мастерской жестко легла на цевье, мушка стояла в прорези без дрожи.

Остались две дисциплины, без которых нет пятиборья, но в районной программе они не водились. Фехтование и верховая езда.

С лошадьми вышло проще. При том же заводе держали подсобное хозяйство, конный двор для развозки и хозяйственных нужд, три рабочие лошади и пара под седлом для объездчика.

Крюков знал тамошнего конюха, договорился, чтобы меня пускали по выходным помогать с лошадьми и ездить верхом в леваде. Лошади тяжелые, рабочие, никакого конкурного склада, но мне сейчас и не прыжки нужны, а посадка и чувство лошади.

Это у меня и так было, мышцы помнили с прошлой жизни. Я садился в седло, и кобыла под мной успокаивалась через минуту, чуяла ровную руку и колено.

С фехтованием оказалось труднее всего. Секции в районе нет, и взять негде. Но Крюков, порывшись в связях по «Трудовым резервам», нашел в Пензе, в областном центре, при обществе зал, где занимались шпажисты и рапиристы.

Договорился, чтобы раз в две недели, по субботам, меня туда возили на областном автобусе, на уроки. Снаряжение там казенное, маска, нагрудник и клинок.

В первую субботу тренер в пензенском зале дал мне рапиру, поставил в стойку, показал боевую позицию. Ноги согнуты, корпус вполоборота, вооруженная рука впереди.

Объяснил выпад, шаг и защиту. Я выполнял с первого показа чище, чем полагалось новичку, тело само ложилось в стойку, рука легко держала клинок, кисть отрабатывала перевод без скованности.

Тренер, Лев Борисович, сухой человек лет пятидесяти, в потертой фехтовальной куртке поверх свитера, остановил отработку выпада через десять минут. Подошел, забрал у меня рапиру, повертел в руке и вернул.

– Хват слишком грамотный для новичка, – сказал он. – Пальцы лежат правильно. Указательный и большой ведут клинок, остальные придерживают. Кто ставил?

– Никто. Само легло.

Он усмехнулся и подозвал из угла зала парня в полной экипировке. Высокий, плечистый, лет восемнадцати.

– Гена, разомнись с новеньким. Не в полную, на технику. Посмотрим, что там у него «само легло».

Гена оказался первым номером секции. Чемпион области среди юношей по рапире за прошлый год, диплом под стеклом висел тут же, на стенде у входа. Он надел маску, отсалютовал клинком небрежно, как салютуют заведомо слабому, и встал в позицию.

Я надел маску. Сразу почувствовал запах казенной экипировки, пота и металла из‑под сетки.

Встал напротив, поднял клинок, отсалютовал как положено, без небрежности. Лев Борисович отошел к стене, скрестил руки и смотрел на нас.

Тело у меня пятнадцатилетнее, тощее, с короткой рукой и слабым плечом. По физике я Гене проигрывал вчистую, он выше, длиннее в выпаде, сильнее в кисти.

Но в голове у меня сидел опыт взрослого пятиборца, тридцать с лишним лет дорожки, тысячи боев, и сверх того то, чего в семьдесят первом году не знал еще никто. Методика, наработанная десятилетиями вперед. Будущее понимание темпа, дистанции и работы на чужих ошибках.

В семьдесят первом советская школа рапиры строилась на классике. Длинные комбинации, многоступенчатые атаки с двумя‑тремя финтами, обильная игра клинком, поиск соединения.

Красиво, академично и предсказуемо. Я знал, куда эта школа придет через двадцать лет, к чему сведется в итоге, когда электрофиксатор и видеоповтор выжмут из боя всю лишнюю красоту. Все придет к экономии движения, к захвату темпа, к контратаке на подготовку.

Первый обмен я отдал нарочно. Гена пошел в атаку, как его учили. Батман по моему клинку, прямой, в горизонтальной плоскости, чтобы выбить оружие в сторону, потом финт в грудь и перевод вниз, под руку.

Классическая комбинация в три темпа, поставленная намертво. Я принял ее правильной защитой, отступив на полшага, и не стал отвечать. Дал уколоть себя слегка, в край нагрудника.

– Один – ноль, – обронил Лев Борисович от стены.

Но я не зря отдал укол. Я смотрел не на клинок, а на то, как Гена готовит атаку.

И увидел главное, он каждый раз начинал одинаково. Перед батманом у него чуть проседала задняя нога, плечо уходило назад на полвершка, набирая замах.

Микродвижение, привычка, вбитая годами тренировок. Тело его само объявляло атаку за долю секунды до начала.

В девяносто пятом году такую привычку тренер выбил бы из ученика за неделю видеоразбором. В семьдесят первом ее никто не заметил, потому что незачем, перед противником она терялась в красоте комбинации.

Второй обмен я построил на этом.

Гена двинул заднюю ногу, плечо пошло назад. Я не стал ждать его батмана и финтов.

В самом начале его подготовки, в тот единственный темп, пока он замахивался, я сделал контратаку на подготовку. Короткий выпад с переводом, кисть увела острие из‑под его клинка, минуя соединение, которое он искал.

Я уколол его в грудь раньше, чем он начал свою атаку. Не силой, а на опережение, в единый темп.

– Один – один, – сказал Лев Борисович. Руки он расцепил.

Гена удивился. Отступил, перехватил рапиру и снрва пошел вперед. Теперь осторожнее, без размашистого батмана, короткой атакой.

Но проседание задней ноги осталось, привычку за один укол не вытравишь.

Я повторил прием. На этот раз чуть иначе, чтобы он не привык, дал ему начать, принял клинок круговой защитой, обведя его острие по вертикали, и тут же ответил прямым уколом в открывшийся сектор.

Защита и ответ, в два слитных темпа, без паузы между ними. Классическая школа держала паузу между защитой и ответом, отрабатывала их как два отдельных действия. Я сливал их в одно, так научатся делать много позже.

– Два – один. – еще более удивленно сказал тренер.

Дальше я повел бой на дистанции. Держался чуть дальше, чем привык Гена, на полшага за пределом его выпада.

Он этого не чувствовал, тянулся достать меня и каждый раз приходил коротко, проваливался, открываясь. Я отступал на его атаке, разрывая дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не доставало, и встречал его на возврате, когда он закрывался.

Игра дистанцией, чистая арифметика расстояния и времени, которую я рассчитывал в голове автоматически, типа того как считал пульс на берегу Хопра.

Гена начал горячиться. Чемпион секции, привыкший вести бой, оказался ведомым.

Он рвался в атаку, его проседающая нога объявляла каждый замах, а я снимал его на подготовке, на пойманном темпе, раз за разом.

Физически он был сильнее. Тактически на двадцать лет позади.

Счет дошел до пяти – два в мою пользу и Лев Борисович поднял руку.

– Стоп.

Я опустил клинок и снял маску. Лицо мокрое от пота, дыхание частое, но ровное. Гена тоже стянул маску, стоял красный, тяжело дыша, смотрел на меня, не понимая, что произошло.

Лев Борисович медленно подошел. Долго смотрел на меня, тем самым взглядом зоолога, наткнувшегося на говорящего зверя.

– Ты контратакуешь на подготовку, – сказал он негромко, будто проверяя слова на слух. – В темп, минуя соединение. Защиту и ответ слил в одно действие. И всю схватку держал чужую дистанцию. – Он помолчал. – Это не «само легло». Этому учат в сборной. По три‑четыре года. Где ты этому научился?

Я молчал. Сказать правду нельзя. Соврать про секцию, тогда проверит и поймает на лжи.

– У вас сильный первый номер, – ответил я наконец. – Я просто смотрел, как он начинает.

– Смотрел, – повторил Лев Борисович. Не поверил, само собой, но и спорить не стал. Забрал у меня рапиру, повертел снова, будто только увидел. – Гена, иди отдыхай.

И когда первый номер отошел, сказал уже мне, потише:

– Через субботу ездить слишком мало. Я поговорю, чтобы возили каждую неделю, а лучше еще чаще.

Тренировки шли плотно, без зазора. Утром теория и мастерские, после обеда лыжи или бассейн, через день стрельба, по субботам конный двор или автобусом в Пензу на фехтование.

Тетрадь под матрасом снова заполнялась столбцами цифр, день за днем, как летом в Громовке, только теперь без провалов и пустых клеток. Кривая ровно шла вверх.

Под вечер, после кросса, я задержался на лыжной базе дольше остальных. Сенькин и двое других сдали лыжи и ушли в общежитие на ужин. Я остался привести инвентарь в порядок.

В бараке топилась печка‑голландка, потрескивали дрова за чугунной дверцей, по стенам ходили красные отсветы. Кладовщик ушел к печке курить, оставив меня у стойки.

Я снял с лыж старую мазь. Соскоблил скребком держание с колодки, начисто, чтобы завтра положить заново под другую погоду.

Скользящую поверхность протер тряпкой от налипшего снега, осмотрел на свет лампы, нет ли задиров на просмолке. Потом разогрел над печкой кусок парафина, растер по носку и пятке, разровнял тряпкой докрасна. Деревяшка впитывала смолу и парафин, темнела и сделалась гладкой.