Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 49 страниц)

Я отступил, дал пройти острию мимо корпуса, ответил на прямой руке в кисть, укол в шпаге засчитывают на любую часть тела, не как в рапире, где только корпус в зачет. Взял бой на пять‑два.

Второй бой провел с немцем, на табличке значилось Кесслер. Оказался тяжелее первого.

Немец фехтовал сухо, без лишних движений, короткими ударами по клинку сбивал соединение и сразу шел на укол, без подготовки, которую привык читать по проседанию ноги или развороту плеча соперника. У Кесслера тело молчало, никакой информации перед атакой.

Я пропустил два укола подряд в начале, прежде чем нашел ритм, начал отвечать не на движение тела, а на момент касания клинков, на звук металла о металл. Свел бой четыре‑три в свою пользу, на последней секунде, длинным выпадом на самой грани дистанции, когда судья уже поднимал руку останавливать время.

Венгры фехтовали иначе, чем наши, делали много обманных движений кистью, мелких, почти незаметных. Клинок у них жил отдельной жизнью, гулял в воздухе непонятными восьмерками.

Первому венгру по фамилии Ковач, я проиграл три‑пять, он поймал меня дважды подряд на одном и том же ложном выпаде, не успел перестроиться. Второго, Сабо, свел вничью по времени, три‑три, по правилам зачли обоим по два очка вместо победных четырех.

После группы подсчитали протокол, у меня три победы, одно поражение и одна ничья. Из шести боев не худший результат, но и не лучший.

Кесслер из моей группы взял пять из пяти, вышел в общие лидеры по фехтованию среди всего турнира.

После обеда плавание в бассейне олимпийского размера, длиной пятьдесят метров, восемь дорожек. Дистанция та же, двести метров вольным стилем, как принято в юниорской программе пятиборья.

На старте нас развели по заплывам согласно предварительным заявкам времени, поданным еще в Пензе перед выездом. Со мной в заплыве были двое немцев и венгр.

Немцы прыгнули длинно, с глубоким входом, и с первых метров пошли мощной тягой, шире меня в плечах, рука у обоих длиннее сантиметров на десять.

Я не гнался за темпом первых пятидесяти метров, шел на технике. Повороты кувырком, без потери скольжения после толчка от бортика. Вскоре немцы начали сыпаться, дыхание у обоих сбилось, гребок укоротился.

Я прошел последние тридцать метров на чистой технике, догнал второго немца у самой стенки, но не успел на полкорпуса, финишировал третьим в заплыве.

Итоговое время по всем заплывам сравнили после обеда, на общем табло у входа в бассейн. Мое время седьмое из сорока с лишним участников, неплохо для первого международного старта, но я опять не в лидерах. Первым по плаванию шел один из хозяев, венгерская школа плавания оказалась очень сильная.

Вечером в номере Никитин разложил на кровати два протокола, фехтование и плавание, сравнил с бумажкой, которую держал заранее, где расписаны примерные результаты по прошлым международным стартам этого турнира.

– По сумме ты идешь в середине, ближе к верху. Кесслер идет первым. Вторым венгр. Ты где‑то шестой‑седьмой. Завтра конкур, тут у тебя козыри, но лошади жеребьевочные, не свои, чужая школа выездки, я не знаю их подготовки. Осторожнее там.

Перед сном я сел за письмо матери, на бланке гостиницы, тонкой бумаге, с шапкой герба Венгрии наверху. Написал коротко что жив‑здоров, кормят хорошо, соревнования идут по плану.

Про счет в фехтовании и плавании не написал, знал, что письма из‑за границы идут через полевую почту делегации, руководитель собирает конверты вечером, читает перед отправкой, лишнего лучше не писать. Заклеил конверт, отдал дежурному по этажу, тот сложил в отдельную папку с остальными письмами команды.

Спал я в ту ночь плохо, не от волнения, а от разницы во времени, чужой перины вместо привычного матраса и гула чужого города за окном.

Автобус с раннего утра привез нас на манеж. Конюшни стояли отдельным корпусом, денники в два ряда, чистые, свежепобеленные, с именными табличками на каждой двери, написанными по‑венгерски.

Лошадей развели по жребию за час до старта, каждому участнику одна попытка ознакомиться, пять минут проездки в леваде рядом с манежем.

Мне досталась гнедая кобыла по кличке Дели. Невысокая, сбитая, венгерской полукровной породы, каких прежде не видел, порода не такая, как наши буденновские или армейские кони.

Конюх, молодой, в синем комбинезоне с эмблемой федерации, подвел ее, показал жестами, что можно садиться. Слов не понимал, но интонацию уловил, мол, спокойный тон, значит лошадь смирная.

Я не сел сразу в седло. Подошел и провел свои ритуалы, чувствуя, как кобыла поводит ухом в мою сторону, принюхивается к рукаву куртки.

Глава 7Будапешт

Конюх смотрел с интересом, сказал что‑то напарнику, тот тоже подошел посмотреть, как чужой парень из другой страны знакомится с лошадью. В седле кобыла оказалась мягкой в поводу, отзывчивой на шенкель, без той горячности, что была у Беркута на прошлом старте в Горьком.

Сделал два круга шагом, потом рысью, попробовал остановку и переход на легкий галоп. Кобыла слушалась ровно, без сопротивления, но и без огня, порода спокойная, рабочая, для маршрута с высокими препятствиями не самая ходовая по природным данным.

Маршрут поставили из двенадцати препятствий, повыше, чем на наших областных стартах, ближе к союзному уровню, с двумя связками и одним широким оксером в конце дистанции. Помощники развешивали на жердях цветные флажки, промеряли высоту рулеткой, сверяли по схеме, приколотой на щите у входа в манеж.

На старте я послал кобылу вперед иначе, чем обычно, не пришпоривал, работал голосом и весом, коротко и вполголоса. Говорил по‑русски, лошади все равно не понимают языка, важна интонация. Она отзывалась на ровный тон, шла собранным галопом без сбоя.

Первое препятствие, невысокий крестовик, взяли чисто. Второе, калитка с досками тоже без запинки.

Третье, тройник в подъем кобыла прыгнула аккуратно, без запаса высоты, но по расчету, без ошибок. Четвертое и пятое прошли тем же темпом, придерживал на подходах, отпускал перед отрывом.

Дели слушалась корпуса, реагировала на смещение веса в седле раньше, чем на повод, таких лошадей я знал по прежнему опыту, доверять им можно больше, чем горячим.

На связке из двух барьеров придержал ее чуть больше, чем требовалось бы для другой лошади. Порода другая, темп маха короче, чем у Беркута, не сразу перестроился и потерял четверть темпа между барьерами. Но жердь не задел, связку прошли чисто.

На девятом препятствии перед широким оксером стоял крутой поворот. Кобыла на мгновение замешкалась, увидела препятствие после короткого разворота и слегка притормозила, не рассчитала с ходу расстояние.

Я послал ее шенкелем сильнее обычного, добавил корпус вперед, она послушалась, но прыжок вышел не с полным запасом, задними ногами она чиркнула по дальней жерди. Жердь качнулась в стойке, повисела мгновение и легла обратно на место.

Судья у препятствия поднял было руку с флажком, потом опустил. Падения не случилось, штраф не начислили.

Последние три препятствия прошли чисто, без сбоев. У выхода из манежа я отдал повод подбежавшему конюху, тот хлопнул кобылу по шее, сказал что‑то одобрительное, разобрал только слово, похожее на «йо», хорошо по‑венгерски.

Штрафных очков не начислили, маршрут прошли чисто, но я не уложился в норму времени. Кобыла шла медленнее, чем требовала норма для моей весовой категории по правилам соревнований. Небольшой минус по времени, не критичный для общего зачета.

Итог после конкура поднял меня в общем зачете на пятое место по сумме трех видов соревнований. Кесслер держался первым.

Венгерский спортсмен по фамилии Надь шел вторым. Еще двое венгров следом за ним.

Никитин у выхода из манежа взял протокол, прочитал и спрятал в планшет.

– Пятое место после трех прилично для первого международного старта. Завтра стрельба и бег, твои сильные дисциплины. Отработаешь стрельбу на привычном уровне, во время бега можно будет бороться за место в тройке.

За ужином в гостинице наша команда сидела за своим столом. Тренер сборной подошел и тронул меня за плечо.

– Молодец, что не полез за иностранцами в первый день гнаться за результатом. Держал игру. Завтра стрельба, там у наших традиционно большие результаты, не подведи школу.

Тир открыли к девяти утра, в третьем корпусе, за той же стеклянной перегородкой, что и фехтовальный зал. Десять огневых позиций в ряд, дистанция до мишеней двадцать пять метров, разметка по полу белыми полосами через каждые пять метров.

Мишенные щиты железные, обитые деревом по краям, на каждом лист плотной серой бумаги со стандартными кругами, десятка размером с кулак.

Оружие выдавали венгерское, это были не пистолеты, а малокалиберные винтовки чужой марки, по внешнему виду похожие на наши ТОЗ, но затвор ходил туже, приклад чуть длиннее, под другую посадку плеча. Оружейник, пожилой мужчина в сером халате, вручал винтовку каждому под роспись в толстом гроссбухе.

Перед тем как отдать, он сверял номер на прикладе с номером в списке участников. Патроны выдавали отдельно, в картонных коробках по двадцать пять штук, гильзы после стрельбы велели собирать в жестяную банку у позиции, порядок общий для всех команд.

Я опробовал затвор, ход тугой, требовал больше усилия, чем привычная ТОЗ‑восьмая или казенная на зональных стартах. Заглянул в патронник, чистый, смазан свежим маслом, запах другой, не такой, как наше ружейное.

Разложился на мате, поставил локти на доску упора, захлестнул ремень на левом предплечье. Приклад лег в плечо непривычно, длиннее обычного на сантиметр‑полтора, пришлось сдвинуть щеку по гребню дальше вперед, чем обычно.

Судья объявил регламент через переводчицу. Пять пробных выстрелов, потом двадцать зачетных, четыре серии по пять, время на серию три минуты.

Первый пробный ушел в восьмерку, вниз и вправо, ствол чужой винтовки бил иначе, чем привычный. Поправил целик, два щелчка вверх, один влево.

Второй пробный лег в девятку. Третий уже в десятку, в самый центр. Оружие пристреляно под руку, насколько это возможно за пять выстрелов на чужой винтовке.

На соседней позиции справа расположился Кесслер. Быстро разложился быстро, без лишних движений, деловито проверил затвор, пробные отстрелял размеренно, без пауз между выстрелами, будто метроном.

Я начал зачетную серию. Дыхание старался контролировать под привычный счет, задержка между ударами сердца, та самая пауза в полсекунды, которой учил Митрич еще в Громовке.

Стреляешь не в мишень, а в промежуток между ударами сердца. Мушка легла в прорезь, под черное яблоко с тонким просветом снизу. Спуск повел плавно, вторым суставом пальца, чтобы выстрел застал врасплох и не сбил наводку.

Первый и второй десятка. Третий девятка, ушел чуть в сторону, спуск дернул раньше нужного момента. Четвертый и пятый снова в центр.

Судья с зрительной трубой на штативе, у стола, объявлял результат после каждой серии по‑венгерски, потом переводчица повторяла по‑русски для наших, судья‑секретарь тут же вносил цифры в общий журнал перьевой ручкой. После первой серии мой результат составил сорок восемь.

Во время второй серии с позиции слева, где расположился один из чехословаков, донесся металлический стук, тот проверял патроны в коробке, гремел латунью о латунь, нервничал перед выстрелом. Привычка, наработанная на групповых стрельбах дома, где такой звук тонет в общем шуме. Здесь, при десяти позициях и тишине в зале, стук пробивал насквозь.

Первый выстрел второй серии смазан от этого стука, попал в восьмерку. Не стал дожидаться паузы у соседа, перестроил спуск.

Не удержание мушки на центре, а проход через центр, спуск в момент прохода, то чему учил Харченко зимой, когда переводил с винтовки на пистолетную стойку. С третьего выстрела серии все пошло ровнее, четвертый и пятый я угодил в десятку.

По итогу второй серии набрал сорок шесть очков.

Третья и четвертая серии прошли спокойнее, чехословак слева успокоился либо заранее пересчитал патроны. Я держал ровный темп, дыхание под привычный счет, спуск на проходе. Набрал сорок восемь и сорок семь очков соответственно.

Общая сумма вышла сто восемьдесят девять очков из возможных двухсот. Разрядил винтовку, открыл затвор, передал оружейнику, тот заглянул в патронник, кивнул и сделал отметку в гроссбухе напротив фамилии.

Кесслер закончил стрельбу раньше, судья объявил его сумму, он набрал сто девяносто один балл, на два очка больше меня.

К пяти часам вечера всех участников свезли на стадион при базе, дорожка не гаревая, как у нас, а с синтетическим покрытием. Упругая под ногой, шаг отдавал мягче, чем на привычном гаре.

Солнце садилось, включили прожекторы по периметру, они давали ровный свет, без желтизны наших угольных ламп.

На старт вышли пятнадцать участников общим забегом, лидеры по сумме четырех видов в центре стартовой линии. Кесслер справа, Надь слева, оба в форме своих федераций, разминались коротко и деловито, без суеты.

Стартер поднял пистолет.

– Все на старт.

Наклонился, ступни уперлись в стартовые колодки чужой конструкции, шире привычных, с другим углом упора.

– Внимание.

Раздался выстрел.

Со старта рвануло вперед человек шесть, не из лидеров зачета, они торопились показать себя на одном виде. Кесслер и Надь ушли ровным темпом, не гонясь за передними, длинным шагом, держа размеренное дыхание.

Я пошел рядом с ними, чуть сзади, на полкорпуса, экономил силы из‑за чужой манеры бега на непривычной дорожке. Первый круг четыреста метров, темп держали все трое почти вровень, Кесслер чуть впереди, Надь на моем плече.

Стопа ложилась под себя, коротко и часто, как учил Крюков зимой под метроном, дыхание под шаг, вдох на три, выдох на три.

На втором круге торопыги впереди начали оседать, темп у них не выдержан с самого начала, дыхание сбилось раньше времени. Дорожка впереди открылась, мы остались втроем в группе лидеров, ровным треугольником, Кесслер немного впереди, Надь и я по бокам.

Надь на повороте бросил взгляд через плечо, проверяя расстановку сил. Не сказал ничего, просто оглянулся и снова уставился вперед, на спину немца.

На третьем круге Кесслер начал прибавлять первым, длинным накатом, без резкого рывка, ровно, по чуть‑чуть на каждые сто метров. Надь пошел за ним, не отставая, держался в полуметре. Держал их темп, не позволяя разрыву вырасти больше, чем на несколько метров.

Перед последним кругом ударили в рельс у судейского столика, резкий металлический звон разнесся по стадиону. Кесслер и Надь одновременно прибавили хода, оба пошли на финишный рывок, плечи раскрылись, а шаг удлинился.

Бедра мои горели, дыхание шло рывками, я тащил последние метры на характере. Дистанция до финишной черты сокращалась, Кесслер впереди на три метра, Надь рядом, плечо в плечо.

На последних пятидесяти метрах Надь начал отставать, дыхание у него сбилось, шаг укоротился резче, чем требовалось для финишного рывка. Я обошел его, устремился за немцем.

Разрыв сокращался медленно, метр за метром, но мне не хватило дистанции. Кесслер пересек финишную черту первым, на полкорпуса впереди.

Я замедлился до шага, потом до полной остановки. Согнулся, держа руки на коленях, дыша ртом. Ноги тряслись от напряжения.

Кесслер тоже остановился рядом, дышал тяжело, ровными частыми толчками. Подошел, протянул руку, без улыбки, но и без враждебности, по‑деловому, как принято между спортсменами после честной борьбы.

– Гут бег, – сказал он на ломаном русском, подбирая слова. – Ты быстро.

Пожал руку и кивнул.

Судья с секундомером объявил время через переводчицу, Кесслер обошел меня на полторы секунды, Надь отстал на четыре.

По сумме пяти видов итоговый протокол зачитали в холле первого корпуса, у стенда с флагами участвующих стран. Главный судья турнира, венгр в парадном костюме федерации, читал по бумаге, переводчица переводила фразу за фразой.

Первое место в итоге взял Кесслер, ГДР. Второе Громов, СССР. Третье Надь, Венгрия.

Никитин у стенда не хлопал, стоял прямо, с планшетом под мышкой, молча слушал итог. Когда назвали фамилию, коротко кивнул сам себе.

Наградили нас тут же, у стенда, без пьедестала, только стол с медалями и грамотами турнира, разложенными по местам. Серебряная медаль турнира легла в ладонь тяжелее, чем я ожидал, с профилем спортсмена на аверсе и надписью по‑венгерски по кругу. Грамота плотная, с гербом турнира и подписью главного судьи.

Тренер сборной подошел после награждения, пожал руку крепко, дольше обычного.

– Второе место на первом международном старте, – сказал он. – Это результат, который заметят отборщики. Дальше попадешь в расширенный список к Монреалю, я это обещаю.

Вечером в номере я уложил медаль и грамоту в отдельный карман чемодана, бережно завернув в чистую майку. Достал бланк гостиницы, написал матери еще одно короткое письмо, мол, соревнования закончены, привезу медаль, дома все расскажу подробно.

Заклеил, отдал дежурному по этажу вместе с письмами остальной команды. За окном сверкал вечерний Будапешт в огнях, трамваи звенели на поворотах рельс, как в первую ночь.

Обратный путь занял два дня. Сперва самолетом до Москвы, тем же рейсом Аэрофлота, только теперь без волнения первого полета, просто дорога домой, привычная уже за неделю тряска турбин и гул кондиционера над головой. В Шереметьево сдали заграничные паспорта прямо у трапа, руководитель делегации собрал все восемь штук в одну папку, сверил по списку и расписался в получении.

Дальше поездом до Пензы, в общем вагоне, плацкартном, не купейном, как ехали туда. Обратные билеты брали по остаточному принципу, что было в кассе. Сутки с лишним в дороге, чай в подстаканниках, разносимый проводницей, стук колес, разговоры команды о турнире, кто где ошибся и кто как выступил.

В Пензе на вокзале нас встретил Крюков, приехал специально из Сердобска, дождался на перроне с папкой под мышкой. Пожал руку, оглядел с ног до головы, спросил о результате коротко, без предисловий.

– Второе место. Медаль привез.

– Покажи.

Я достал из чемодана сверток с медалью и грамотой. Крюков взял медаль в руки, повертел, прочитал надпись по кругу, хотя венгерского не знал, просто рассмотрел чеканку.

– Серьезная штука. – Вернул медаль, кивнул на грамоту. – А это на какой бумаге?

– Плотная, с гербом турнира.

– Береги, такие документы для личного дела нужны, копию потом сделаем в спорткомитете.

Отвез меня на вокзальном автобусе прямо в общежитие на улице Кирова. Дорогой рассказал о делах в ПТУ за неделю отсутствия, мастер производственного обучения интересовался, когда вернусь на практику, накопилось отставание по программе, придется наверстывать по вечерам.

На следующий день в понедельник меня вызвал Никитин. Кабинет в облспорткомитете, не в ДЮСШ, отдельная комната на втором этаже с табличкой на двери, где значилась его должность, старший тренер по пятиборью области.

Он сидел за столом с протоколами турнира, теми же, что и в Будапеште, только теперь отпечатанными на машинке, официальной сводкой на бланке с печатью облспорткомитета.

– Садись, – сказал Никитин, не поднимая головы от бумаг. – Читаю отчет тренера сборной. Пишет, что держался достойно на первом международном старте, показал характер против незнакомых соперников, второе место по сумме пяти видов. Рекомендует к включению в расширенный список кандидатов на Олимпийские игры тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Отложил бумагу, посмотрел поверх очков.

– Это не значит, что ты уже в сборной. Расширенный список это человек тридцать‑сорок по стране, из них к Монреалю доедет восемь, максимум десять с запасными. Отбор растянут на два года, каждый крупный старт заново тасует список, кого‑то добавляют, кого‑то убирают. Но попасть в этот список сейчас, в твои годы, это редкость. Обычно туда попадают позже, после армии, после подтверждения мастера спорта на взрослом уровне.

– Что дальше по плану?

– Дальше план ужесточается. – Никитин достал из ящика новую папку, положил передо мной. – Раз ты в списке, тебя начнут оценивать на всех крупных стартах союзного уровня, не только областных. Ближайший такой старт первенство СССР среди юниоров, в мае, в Подольске. Туда съезжаются все республики, вся молодежная сборная страны, полный состав. Уровень другой, не то что Венгрия, там были юниоры соцстран, а тут будут сильнейшие юниоры Союза, из Москвы, Ленинграда, Прибалтики, с юга.

Развернул папку, там лежал отпечатанный список с фамилиями, часть подчеркнута красным карандашом.

– Вот эти подчеркнутые те, с кем тебе предстоит бороться за место в команде на следующие два года. Запомни фамилии, я тебе дам характеристики на каждого, кого успею собрать. Учись читать их манеру заранее, как учился читать областных соперников.

Пробежал взглядом список. Незнакомые фамилии, города, спортивные общества.

– Какой норматив по Подольску?

– Норматив на первенстве СССР не главное. Важнее попасть в состав команды по региону, через отбор. От Пензенской области поедет один пятиборец в этом возрасте, максимум два, если область покажет результат на зональных. Значит сперва зональные соревнования Поволжья, потом уже, если пройдешь, Подольск.

Глава 8Снова Подольск

В ПТУ меня встретили с деловым равнодушием, как и полагается при наличии уважительной причины. Справка от облспорткомитета лежала в личном деле заранее и объясняла отъезд. Мастер производственного обучения Иван Васильевич выдал задание на пропущенные часы практики, велел закрыть до конца месяца.

Я работал в мастерской по вечерам, после тренировок, делал слесарные упражнения на точность, опиливание заготовки по чертежу с допуском в сотые доли миллиметра. Штангенциркуль, микрометр, разметочный инструмент, все казенное, под роспись в журнале инструментальной кладовой.

Мастер проверял работу линейкой и на просвет, подносил заготовку к окну, смотрел зазор между деталью и лекалом. Придирался к каждой заусенице, заставлял перепиливать по третьему разу, если поверхность выходила неровной.

– Спорт спортом, – говорил он, – а руки должны быть золотые. Диплом слесаря тебе не за красивые глаза дадут, а за то, что деталь по чертежу сделать сумеешь без брака.

Я не возражал, работал молча и добросовестно. В прошлой жизни такому я не учился, привычка к точным движениям приходила через тренировки, где неточность оборачивалась пропущенным уколом или потерянным очком.

На станке та же логика, неточность оборачивается браком, который спишут на счет училища.

Отбор на зональные соревнования Поволжья назначили на конец марта, в Куйбышеве, на базе тамошнего спорткомитета. От каждой области ехало по два‑три пятиборца, лучшие по итогам зимнего сезона.

От Пензенской области поехали трое: я, Лебедев из пензенской ДЮСШ и еще один, из Кузнецка, фамилию не запомнил сразу, познакомились уже в автобусе.

Дорога заняла полдня, автобусом облспорткомитета, не тем стареньким ПАЗиком, к которому я привык по Сердобску, а новым Кубанем, с мягкими сиденьями. Никитин ехал с командой, всю дорогу листал протоколы прошлых зональных и делал пометки.

Программа полная, все пять дисциплин за два дня, как на любом серьезном старте. Соперники сильные, из Горьковской области снова приехал Голубев, знакомый по декабрьским зональным, с ним я уже мерился силами на дистанции. Из Куйбышева прибыл свой пятиборец, из Саратова тоже.

Фехтование шло на шпагах теперь уже официально, по новым правилам для юниорского возраста, переход с рапиры на шпагу, о котором предупреждал Никитин зимой, наконец состоялся по всей программе, не только на международных стартах.

Я работал на шпаге увереннее, чем в Будапеште, Лев Борисович успел поставить технику под новое оружие. Взял пять боев из шести в своей группе, отдал только Голубеву, тот вырос за зиму в технике не меньше моего.

Плавание, стрельба, конкур прошли ровно, без провалов и без ярких вспышек, работал по накатанной технике, методично набирая очки.

Бег на полторы тысячи метров решил исход турнира. Против Голубева пришлось снова строить тактику на темпе, не давать ему копить силы для финишного рывка, брать высокий темп с начала дистанции. Взял бег с преимуществом в шесть секунд, чего хватило для общей победы по сумме.

По итогам зональных я получил направление на первенство СССР среди юниоров, в Подольск, вместе с Голубевым от Горьковской области, нас двое из региона прошли отбор.

Никитин после зональных целиком пересмотрел план на весну. Вызвал в кабинет облспорткомитета, разложил на столе новый график, отпечатанный на машинке, по неделям до мая.

– Подольск это другой уровень, – сказал он. – Там судейство строже, оружие проверяют жестче, лошадей на конкур ставят по жеребьевке из общего состава без права выбора, как в Венгрии, только конкуренция плотнее. На старте будет человек шестьдесят, все сильнейшие юниоры страны. Тебе нужно не просто выступить, нужно попасть в первую пятерку, а лучше в тройку, чтобы отборщики сборной запомнили фамилию накрепко, не как разовый случай в Будапеште, а как устоявшуюся систему.

Разложил график по дисциплинам, неделя за неделей, с контрольными прикидками через каждые десять дней.

– По фехтованию продолжаешь работать со Львом Борисовичем, три раза в неделю, работа на шпаге против разных манер, я договорюсь, чтобы ставили против взрослых разрядников, не только против юниоров, там жестче школа. По конкуру беру тебя к себе полностью, буду готовить на своих лошадях, включая незнакомых, будем менять коня перед каждым стартом, чтобы привыкал работать с чужим темпераментом. По стрельбе и бегу продолжаешь с Крюковым в Сердобске, я передам ему обновленный план через почту.

– Когда следующий контрольный старт?

– Через три недели, здесь же, в Пензе, товарищеская встреча с горьковской командой. Голубев приедет, проверим, кто из вас после зимы сильнее вырос. Дальше через месяц выезд на сборы в Подольск заранее, за неделю до старта, чтобы освоиться на месте, привыкнуть к тамошним лошадям и манежу.

Забрал график, сложил в папку с документами. За окном кабинета уже март март, серый, с ноздреватым снегом вдоль тротуаров, с грязными разводами на асфальте от растаявшего льда.

Весна в этом году пришла рано, и вместе с ней начинался новый отсчет, от зональных к Подольску и дальше, туда, где решится, останется ли фамилия Громов в олимпийском списке или выпадет из него на следующем же отборе.

* * *

Расписание вывесили на стенде у мастерских в понедельник, отпечатанное на машинке через слепую ленту, буквы местами бледные или вовсе пропали, будто машинистка экономила красящую ленту.

Мне предстоял квалификационный экзамен по специальности «слесарь‑инструментальщик» назначили на четверг, десять утра, актовый зал главного корпуса. Рядом на стенде висело объявление о лекции про международное положение, никто из группы его не читал, кроме, может, отличника с электротехнического, который читал вообще все подряд, включая инструкции по технике безопасности, для удовольствия.

В среду вечером мастер Иван Васильевич собрал группу в мастерской после занятий, коротко, без долгих речей, он вообще не любил этого, считал, что каждое лишнее слово это минус деталь, которую мог бы сделать за это время толковый ученик.

– Завтра работаете на разряд. Каждому дадут чертеж контрольной детали, у всех он будет одинаковый. Комиссия из трех человек, я, представитель завода‑шефа и инспектор облуправления профтехобразования. Норма времени на изготовление четыре часа, кто не уложится, спишут балл за организацию труда, даже если деталь выйдет чистая. Инструмент проверьте с вечера, чтобы утром не терять время на заточку.

Разложил на верстаке образец контрольного чертежа, с прошлого выпуска, чтобы показать характер задания. Плашка с фигурным отверстием под квадратный хвостовик, допуски по нескольким размерам, шероховатость поверхности проставлена значком в верхнем углу, маленький такой значок, но именно из‑за него полгруппы потом всю ночь точила напильники, будто от этого треугольника зависела не оценка, а судьба.

– Квалитет по основным размерам девятый, – сказал Иван Васильевич, ведя пальцем по линии чертежа. – Эта цифра не для новичка. Обработаете грубее, деталь не пройдет калибровку, а если обработаете чище нужного, потеряете время зря. Чувствуйте инструмент, а не гоните на глаз.

Кто‑то из заднего ряда пробормотал, что глаз у него и так не ватерпас, мастер сделал вид, что не расслышал, просто счел отвечать ниже своего достоинства.

К десяти утра четверга актовый зал перестал превратился в комиссионный кабинет. Тут стоял длинный стол под красным сукном, три стула для комиссии, отдельно у окна стол с чертежами и заготовками, разложенными по фамилиям в алфавитном порядке, будто на призывном пункте.

Только вместо военкома инспектор облуправления профтехобразования. Представитель завода‑шефа приехал с пензенского приборостроительного, куда часть группы должна была получить распределение после диплома.

Это был мужчина в сером костюме поверх рабочей рубашки, явно надетой специально ради такого случая, потому что рукава на рубашке были заглажены с той тщательностью, как это делают для вещи, надеваемой раз в квартал. Инспектор облуправления, женщина в темном платье с брошью в форме колоска, держала папку с протоколами и сверяла список по журналу, шевеля губами, как учительница на диктанте.

Вызывали по одному, по алфавиту, отчего ученики с фамилиями на «А» шли уверенно, а с фамилиями конца алфавита успевали разнервничаться так, что руки у них к обеду начинали дрожать сильнее, чем у любого дебютанта в тире.

Каждому вручали чертеж под роспись, заготовку со склада, металл серого цвета, сталь марки, какую обычно брали под инструментальные работы. Твердая, требующая аккуратной подгонки резца и напильника, а не той грубой силы, с которой некоторые пытались одолеть металл, будто он им лично что‑то задолжал.

Когда назвали мою фамилию, я подошел к столу, получил чертеж и заготовку. Деталь представляла из себя переходную втулку с внутренним квадратным пазом под ключ. Размеры проставлены с допусками в сотых долях миллиметра, шероховатость поверхности обозначена значком с цифрой в верхнем правом углу листа, тем самым, из‑за которого полгруппы не спало ночь.

Разметил заготовку сразу, как учили, керном наметил центры, чертилкой провел контрольные линии по угольнику, отмерил штангенциркулем длину паза с обеих сторон, сверил цифры дважды, прежде чем приступать к резу. Промах на этом этапе стоит дороже всего, переразметить можно, а вот вернуть снятый металл обратно не смог еще ни один слесарь в истории человечества, при всем уважении к достижениям советской науки.

Мастерская гудела ровным шумом, двадцать три верстака заняты, у каждого свой напильник, тиски и темп работы. По звуку опытный мастер уже могсказать, кто справится, а кто к обеду сдаст комиссии заготовку размером с брелок для ключей.